Глава 36

Хорошо, что сейчас не середина зимы — земля еще не промерзла. Елагин вручает мне свою ношу — чашку-тазик с лежащей в ней тетрадью Натальиной бабушки, — лопату прислоняет к оградке, а сам опускается перед могилой на корточки. Сдвигает в сторону давно облезшие искусственные цветы.

— Оно? — спрашиваю.

На вид не поймешь. Возле основания памятника лежит непотаявший снег, сплошь испещренный птичьими следами. Все вокруг мокрое. Ходил ли здесь кто-то, кроме ворон, неизвестно.

— Сейчас узнаем, — отвечает Елагин и принимается прощупывать землю руками в перчатках.

Да уж, защита оказалась не лишней. Голубой латекс сразу же облепляет жидкая грязь.

Молча стою у Павла за спиной и наблюдаю, как по его куртке катятся капли — снежинки, касаясь поверхности, мгновенно тают. Волосы у Елагина за неимением капюшона тоже уже мокрющие, по лицу течет. А я стою, такая вся сухая и чистая (ну, не считая испачкавшихся ботинок), и ничего не делаю...

— Может, помочь? — предлагаю.

— Угу, — откликается через плечо. — Помоги — не мешай.

Послушно захлопываю рот.

— Экий вы, батенька, грубиян, — вступается за меня Моцарт.

— Помолчи, — прошу шепотом. Я и правда как балласт, мне от этого не по себе.

Наконец поиски увенчиваются успехом: Павел извлекает из земли в изголовье могилы мятое фото. Олеся говорила, что все началось неделю назад, поэтому плотная бумага не успела сгнить, только побледнела и «поплыла».

— Давай таз, — командует Елагин, кое-как отряхивая свою находку.

Значит, все-таки таз — как скажет. Ставлю посередине тропинки.

Павел подходит и снова присаживается на корточки — на сей раз над тазом. Прямо так, руками в грязных перчатках, поднимает лежащую в нем тетрадь, кладет на дно извлеченное фото, накрывает тетрадью сверху.

— А, блин… — Поднимается на ноги и поворачивается ко мне боком, держа руки на весу, чтобы не запачкать одежду. — Достань зажигалку из кармана.

Мне уже кажется, что у него не карманы, а волшебный шкаф из сказки — то там успокоительное, то настойка можжевельника, теперь вот зажигалка. Хорошо хоть, таз достал из багажника, а не из кармана.

Но, опять же, ладно, как скажет.

Делаю шаг к нему. Куртка у Павла узкая, по фигуре и, когда застегнута, плотно облегает торс. Спасибо, что не сунул зажигалку в карман брюк, конечно. Но мне все равно неловко — будто ощупываю.

В кармане тепло и сухо. И тесно, да. А помимо зажигалки, лежит еще что-то — очередной флакончик. Но, похоже, на сей раз не из стекла — звук от столкновения с корпусом зажигалки другой: пластик об пластик. Да и на ощупь...

Сверху раздается многозначительное покашливание.

— Ты мне там до гланд решила дотянуться через карман?

Выдергиваю руку, будто меня ошпарили. Щеки опаляет предательским румянцем.

— Извини, — буркаю и демонстрирую свой улов. — Достала.

Паша серьезно кивает.

— Тогда поджигай.

И я пытаюсь. Вот только все слишком мокрое. Тетрадь старой ведьмы намокла лишь сверху, страницы сухие, зато фото пропиталось насквозь. Да еще и сверху беспрестанно летит. А зажигалка простая, не турбо, пламя или гаснет, или слабо облизывает кончик страницы, но так и не поджигает. Еще и перчатки…

— Подожди, сниму, — говорю, пристраивая зажигалку на бедре, и оттягиваю латекс на запястье, намереваясь снять перчатку, чтобы было удобнее.

— Не надо.

Не понимая, вскидываю на Елагина глаза. Зря: мокрый снег сразу летит в лицо, щурюсь.

— Лучше не ходить тут с голыми руками, — поясняет в ответ на мой недоуменный взгляд и, в противовес своим же словам, берет и стягивает зубами собственную перчатку. Потом вторую, собирает в комок и кидает в тот же таз.

— А ты?..

— А я знаю, что делаю, — огрызается Елагин и начинает раздеваться. Да что за... — Поджигай, — раздраженно шикает на меня, сбросив с плеч куртку и растянув ее над чашей-тазом. Сам же остается в одной тонкой водолазке.

Ошалело моргаю.

— Простынешь же.

— И потом помру, если ты продолжишь тянуть время, — припечатывает в ответ.

Хм, ну да, тоже верно.

С навесом из куртки дело идет лучше. Хотя я волнуюсь и руки дрожат, но тетрадь все же занимается пламенем. Пахнет горелой резиной. Подозреваю, куртка теперь еще и знатно провоняется гарью.

Одевается Паша только тогда, когда содержимое таза превращается в черный пепел. После чего подхватывает с земли таз и прислоненную к соседней оградке лопату и идет куда-то к деревьям.

— В машине жди, — приказывает тоном, не терпящим возражений. — Она открыта.

А я что? Я ничего. Прицеп же.

Да и стоять без дела и смотреть, как он копает, мне точно не хочется.

***

В автомобиль я все-таки не сажусь. Стоим с Моцартом снаружи и ждем, когда Павел вернется. Не случилось бы чего...

— Ты за него волнуешься? — с усмешкой спрашивает призрак, глядя, как я в очередной раз вытягиваю шею, пытаясь через снег рассмотреть приближение напарника. — Или за себя — что застрянешь тут, не умея водить?

Смотрите-ка, какой умный. Вообще-то, у меня телефон в кармане — в случае чего не сгину.

— За обоих, — огрызаюсь.

Мне Елагин не сват, не брат, но я уж точно не хотела бы, чтобы с ним что-то случилось. Я же даже помочь ничем не смогу. Прицеп, одним словом.

— Да они безобидные.

— Что? — Непонимающе поворачиваюсь к Моцарту.

— Не что, а кто, — кивает на колышущееся над некоторыми могилами нечто. — Мы просто их потревожили, вот и наблюдают.

— Так ты тоже их видишь?

— Конечно.

— И... как? — Что-то у меня не хватает слов. — В смысле как ты их видишь?

— Обычно. — Моцарт пожимает плечами. — Вон мужик в телогрейке. А вот там девушка, молоденькая совсем. Может, вообще подросток.

Надо же...

— Жалко, — бормочу, опустив взгляд.

И его жалко. Он же тоже — почти подросток.

— Кого жалко? — голос Елагина внезапно раздается совсем не с той стороны, с которой я его ждала.

Оборачиваюсь: теперь у Павла в руках только вымазанная во влажной земле лопата. Бинт на ладони тоже в грязи.

— Ладно, неважно, — отмахивается Елагин, так как я слишком долго тяну с ответом, рассматривая его во всей чумазой красе. — Пойдем отмываться.

***

К моему удивлению, про отмываться Паша не пошутил.

Из багажника появляется пластиковая пятилитровка с водой. И мы оба тщательно моем свою обувь, затем Елагин отмывает лопату, а потом по очереди поливаем друг другу на руки.

— Зачем это? — уточняю.

Неужели, чтобы не пачкать машину, он готов провести еще полчаса под мокрым снегом в мокрой же одежде?

— Чтобы ничего и никого с собой не увезти, — весомо отвечает Елагин, и я прикусываю язык.

А когда наконец садимся в автомобиль, Паша достает из-под сиденья аптечку и протягивает мне.

— Перевяжешь еще раз? — указывает на свою руку.

Не нравится мне его порез, и грязь наверняка попала…

Кладу аптечку на колени, открываю, рассматривая содержимое.

— Может?.. — Касаюсь бутылька с раствором бриллиантового зеленого.

Но Павел косоротится.

— Не надо «зеленку», с детства ее терпеть не могу. Просто перевяжи.

И у меня против воли просится на губы улыбка. С детства терпеть не может — очень неожиданное откровение. И такое какое-то… очень человеческое, понятное и неожиданно теплое — будто мне доверили тайну.

Пожимаю плечами и достаю бинт, вскрываю упаковку.

Елагин молчит, держит руку на весу.

Машину он завел, чтобы не замерзнуть. Тихо бормочет радио, шумит мотор, в салоне пахнет… нет, уже не цитрусом, а гарью и сыростью от куртки водителя. Но он сам это никак не комментирует, и я тоже помалкиваю. Какие варианты? Не голым же ему ехать…

— Паш, — все-таки заговариваю первой, когда уже наложила на его ладонь несколько слоев бинта, — а почему ты посоветовал Наталье сходить в церковь, а Олесе не сказал ничего подобного?

Елагин, устав наблюдать за моими медсестринскими потугами, в этот момент как раз отвернулся к лобовому стеклу.

На мой вопрос он отвечает покачиванием головы, но так и не поворачивается.

— Так Олеся ни в чем и не раскаивается.

А стоит мне завершить перевязку, сразу же забирает руку и переключает передачу.

— Поехали, что ли. Нечего делать на кладбище на закате.