Глава 40

Когда мы подъезжаем к отделу, Елагин с телефоном у уха и белым пластырем через всю ладонь уже выходит из здания.

— Паха, привет! — радуется ему Кондрашов, шагая навстречу и протягивая руку.

— Погоди, — бросает Павел в трубку своему собеседнику. — И тебе не хворать, — отвечает Руслану, пожимая его ладонь. И тут же недовольно возводит глаза к серому небу. — Сказал же: погоди, — снова в телефон. Видимо, на том конце не намерены ждать и требуют немедленного внимания. — Я на работе уже, не до тебя, — с раздражением и отнюдь не вежливо. — Тебе надо, ты и приезжай...

В ответ ему что-то быстро говорят, причем так громко и звонко, что тон разговора слышно даже на расстоянии. К счастью, слов не разобрать — не хочется присутствовать при семейной сцене. А выглядит происходящее именно так.

— Ты пока садись в машину, сейчас к Звонареву поедем, — указывает мне Елагин на свой черный кроссовер, на сей раз прикрыв микрофон ладонью, а сам отходит в сторону, продолжая ссору с невидимой женщиной. — Да. Я тебя слышу. Ты так орешь, что тебя полгорода слышит…

Поджимаю губы, смотря ему в спину. Сегодня он, кстати, в теплой синтепоновой куртке с капюшоном. Видимо, после вчерашних злоключений кожанка приказала долго жить.

Кондрашов же, тоже проводив отошедшего друга взглядом, весело усмехается.

— Во дает! Опять неймется.

И вид у него такой, будто только что не услышал ссору, а стал свидетелем чего-то донельзя забавного.

— Жена? — спрашиваю шепотом.

— Пф-ф, — откликается Кондрашов. — Бывшая баба. Полгода как разбежались, а она все вспоминает, что что-то забыла у него в квартире, лишь бы опять встретиться. — Закатывает глаза. — Короче, мрак: она хочет назад, а он уже не особо.

— Могу понять почему, — бормочу себе под нос, но Кондрашов все равно слышит, опять усмехается.

— Ага, высокие отношения — скандал на скандале. То ли дело мы с тобой!

И правда. Мне даже ругаться с ним не хочется. Только спрятаться куда-нибудь в уголок под одеяло и чтобы меня никто не трогал.

— Мы поехали тогда, — говорю. — До вечера. — И направляюсь к машине Елагина.

Но не тут-то было: тяжелые шаги следуют по пятам.

— А прощаться?

И я не успеваю даже повернуться, как меня сгребают в объятия.

***

Не надо быть экстрасенсом, чтобы понять, что, когда Елагин садится в машину, он злой как черт. Швыряет телефон в подставку, снимает машину с парковки и тут же стремительно выкручивает руль.

— Эй, приятель, нельзя ли полегче? — возмущается Моцарт, возвращаясь в салон, из которого его наполовину выкинуло из-за резкого маневра.

Я, к счастью, пристегнута, поэтому меня только качнуло. Но как бы вообще не расплющило об какой-нибудь столб или грузовик, если Елагин и дальше будет психовать и ехать в той же манере.

— Может, тебе стоит припарковаться и поорать? — предлагаю осторожно. — Ну, сбросить стресс?

— Или заехать в какой-нибудь спортзал и побить там грушу... — вторит мне Моцарт.

Приходится обернуться и сделать ему большие глаза, чтобы притих. Что-то мне подсказывает, что чрезмерное колебание энергетического фона от его голоса не сделает Павла добрее, а только взбесит еще больше.

Вопреки моим опасениям, Елагин сбрасывает скорость почти сразу. А в ответ на мое предложение кидает на меня скорее усталый, нежели злобный взгляд.

— Точно хочешь быть третьей за утро женщиной, которая указывает мне, что и как делать? — уточняет, снова глядя перед собой на дорогу.

Молчу, пару секунд осмысливая, что он только сказал.

— Анжелика опять ругалась из-за того, что мы вчера не съездили к Арсению Федоровичу?

Елагин красноречиво морщится.

— Выгребла мне все мозги чайной ложечкой.

Да уж, неловко получилось. Прицеп я или не прицеп, мы все-таки поставлены работать в пару, а значит, и перед начальством должны отвечать вдвоем.

— Извини, — говорю. — Мы долго завтракали, поздно выехали, а потом попали в пробку.

И опоздали на целых полчаса, в течение которых, как я понимаю, Павел и выслушивал нравоучения от Старолевской.

Ловлю направленный на меня хмурый взгляд.

— Ты серьезно?

— М-м?.. — Должно быть, у меня в этот момент очень «умное» лицо. — В каком смысле?

— В прямом. Вы вечно опаздываете из-за тебя, и ты никогда не испытывала по этому поводу угрызений совести.

Ах, вот он о чем. Еще одна прелестная черта характера меня прежней.

— Я просто сильно ударилась головой, — напоминаю, устремив взгляд в окно и оскорбленно скрестив руки на груди. Уже и извиниться нельзя — опять виновата.

— Угу.

— И ничего не «угу». — Стремительно поворачиваюсь обратно. — Не знаю, что я там делала раньше, но сейчас я считаю, что тебе одному отдуваться за нас обоих неправильно!

Мое заявление заставляет Елагина даже отвлечься от дороги, чтобы одарить меня недоуменным взглядом.

— Как скажешь, — пожимает плечом.

И звучит это так, будто он разговаривает с сумасшедшей. Буйной сумасшедшей. С которой проще согласиться, чем спорить.

— Считаешь меня ненормальной, да? — в запале спрашиваю прямо.

Паша кривится.

— Значит, все-таки решила быть третьей, — констатирует на этот раз спокойно, но до того оскорбительно, что я прикусываю язык.

Ладно, пусть считает кем хочет. Мне с ним детей не крестить. Его дело.

Видимо, Елагин тоже не жаждет дальнейшего общения — протягивает руку и делает едва слышно работающее радио громче.

Вот и отлично. Лучше музыку послушаю.

Однако не успеваю расслабиться и погрузиться в красивую мелодию из какого-то фильма (не помню откуда), как Павел вдруг снова заговаривает сам:

— Ритка тебе привет передавала. Спрашивала, как ты.

— Кто?

Не знаю никаких Риток. Кондрашов перенес в новый аппарат все контакты из моего старого аккаунта, и кажется, я видела там какую-то Риту. Но в моей телефонной книге столько имен, что я до сих пор не знаю и десятой части тех, кому они принадлежат.

Елагин кривится.

— Бывшая моя. Рита. Подруга твоя.

Как интересно...

— Близкая подруга? — уточняю, наморщив лоб. Странно, и Руслан мне о ней не говорил…

Я вообще все это время общалась только с мамой и коллегами. Старый номер у меня уже две недели, но никто не пытался со мной связаться.

— Наверно, — равнодушно отвечает Павел, ясно давая понять, что ему плевать на меня, на эту Риту и наши отношения в том числе.

Хмурюсь.

— А почему тогда она не спросила, как я, у меня самой?

Но Елагин только пожимает плечами.

— Вот такие классные у тебя подруги.

«Все в тебя» он не произносит, но, в отличие от Кондрашова, я умею читать между строк.