Глава 41

— Вот это да-а-а... — протягивает Моцарт, пялясь в окно. — Если сравнивать с этим местом, то твоя маман живет в глухой деревне.

— Не «маман», а мама, — поправляю автоматически. Порой она ведет себя так, что мне самой хочется приложить ее словечком покрепче. Но я же этого не делаю. — А насчет места ты прав, здесь гораздо... м-м... — Не сразу получается подобрать подходящее определение. Богаче? Пафоснее? Помпезнее? — Роскошнее.

— У Звонарева еще с десяток немаленьких квартир в городе, — вставляет свои пять копеек в наш разговор Елагин. — Тут, так сказать, основная резиденция.

— Фу-ты ну-ты, — гримасничает Моцарт. — Какая важная птица. — И наконец отлипает от окна, за которым проплывают не просто особняки — целые дворцы с высокими башнями, диковинными скульптурами и вычурными колоннами. — А этот Звонарев вообще кто?

— Чем занимается Арсений Федорович? — перевожу его вопрос для Елагина.

Паша дергает плечом.

— Сейчас — просто очень богатый старик. Раньше — какое-то музыкальное светило. Вроде бы пианист.

Хмыкаю и достаю телефон из внутреннего кармана пуховика. Так, «Звонарев Арсений Федорович»...

— Федора Артецкого ищи, — подсказывает Елагин, — это его псевдоним.

— Артецкий?! — ошарашенно ахает Моцарт. — Тот самый?!

А я послушно перебиваю свой запрос в строке поиска.

— Ого! — восклицаю через минуту, скользя взглядом по списку престижных отечественных и международных наград. Их названия мне, далекой от мира музыки, ни о чем не говорят, но список воистину впечатляющий. — Гляди. — Оборачиваюсь и сую телефон призраку под нос.

Тот, правда, отмахивается и оскорбленно фыркает.

— Конечно я знаю, кто такой Федор Артецкий! — Когда Моцарт произносит эту фамилию, у него такое выражение лица, будто он говорит о каком-то божестве. — Беру свои слова обратно, — продолжает, повинно склоняя голову и торжественно прижимая ладонь к груди, — Артецкий заслужил достойную старость.

— Что, Моцарт его знает? — косится в нашу сторону Елагин, продолжая ползти по элитному поселку на черепашьей скорости — дороги тут расчищены идеально, зато сплошь утыканы искусственными неровностями.

— Еще как! — восторженно заявляет призрак.

Перевожу более нейтрально:

— Да, Артецкого знает. Хм... — Все еще сидя полубоком, пробегаю глазами по строкам на экране. — Пишут, он закончил концертную деятельность еще в девяностые. Какая-то травма...

— Покушение завидующих его таланту, — фыркает Моцарт.

— Да, у него протез вместо правой руки, — в свою очередь, не слыша призрака, подтверждает Елагин. — Какие-то бандитские разборки.

— И ничего не бандитские! — Моцарт горячо кидается на защиту своего кумира. — Артецкий, если хотите знать...

Вздыхаю.

— Он не хочет. И я не хочу.

— Чего мы не хотим? — интересуется Павел и тут же морщится, когда машина слишком резко проходит очередную искусственную неровность — отвлекся на нас и вовремя не притормозил.

— Не хотим знать, как сильно Моцарт восхищен этим Звонаревым-Артецким, — поясняю, пока призрак мечет в меня глазами молнии.

— Я точно не хочу, — соглашается Елагин.

— Да что б вы понимали! — оскорбляется призрак.

А я поворачиваюсь к Паше.

— Арсений Федорович тяжелый человек, да? — спрашиваю прямо.

Тот дарит мне безрадостный взгляд.

— Нарцисс, тиран и просто скотина. Пойдет такая характеристика?

Тяжело сглатываю.

— Исчерпывающе.

— Передай ему, что будь я жив, непременно вызвал бы его на дуэль за оскорбление гения, — пафосно изрекает Моцарт. У него разве что пар из ушей не идет от праведного гнева.

Бросаю назад умоляющий взгляд.

— Ну какая дуэль? Мы в каком веке живем?

— Пф-ф, — очень по-взрослому откликается призрак, как и всегда, когда у него заканчиваются аргументы.

А я наконец вновь сажусь ровнее, лицом к лобовому стеклу, — мы сворачиваем на подъездную дорожку, ведущую к очередному трехэтажному дворцу.

***

Мало нам было въезда на территорию поселка через КПП со шлагбаумом и охраной, пропустившей нас только после предварительного звонка пригласившему и проверки документов, а затем поездки по улицам, сплошь утыканных камерами наблюдения, чтобы ни одна посторонняя мышь не проскочила. Так нас еще и просят предъявить документы в очередной раз — при входе в дом. И кто просит! Пожилой мужчина с зализанными гелем волосами, во фраке с бабочкой и в белых перчатках.

— Я доложу о вашем прибытии господину Звонареву, — чинно сообщает он, возвращая наши служебные «корочки», и, развернувшись, словно солдат по команде «Кру-гом!», удаляется в глубь дома.

Остаемся в огромном холле, слепящем глаза белизной блестящего мрамора.

— С ума сойти, настоящий дворецкий, — шепчу, неосознанно вцепившись Елагину в рукав. И не сказать чтобы меня в принципе удивило наличие в богатом доме человека, занимающего такую должность. А вот его вид — словно из исторического фильма — весьма впечатлил. К чему это? Зачем?

— Дворецкий, угу, — равнодушно откликается Паша, при этом красноречиво посмотрев на мои пальцы, впившиеся в его рукав (торопливо отдергиваю руку, будто обжегшись). — А вон та скульптура — оригинал из Италии, — кивает на статую крутобедрой обнаженной женщины с фиговым листочком на причинном месте. — Арсений Федорович не признает полумер.

— Я заметила, — бормочу себе под нос и передергиваю плечами. Тут, конечно, и правда как в музее, а еще — холодно и неуютно.

В следующую же минуту холл заполняет фортепианная мелодия. И это точно не запись — кто-то играет на инструменте прямо сейчас.

— Это он сам? Артецкий? — оглядываюсь на Моцарта.

Тот сразу мученически закатывает глаза.

— Издеваешься? Не слышишь, как деревянно играет?

Честно? Не слышу. Я явно из тех, про кого с жалостью говорят «медведь на ухо наступил».

— Конечно не он, — в свою очередь отвечает Елагин, не понявший, что вопрос адресовался не ему. — У него же правой руки нет, как ему играть?

— Левой? — предполагаю не слишком уверенно.

— Это? Одной рукой? — фыркает Моцарт. — Не-воз-мож-но!

А Паша смотрит на меня укоризненно.

— Полумеры, помнишь? Звонарев их не признает. Для него только все — или ничего.

Киваю, что поняла.

Ясно. Нет руки — нет игры на инструменте вообще.

А потом в холл возвращается дворецкий.

— Господин Звонарев вас примет. Позвольте ваши пальто, господа.

И неважно, что пальто есть только у Моцарта, которого он, естественно, не видит.