Глава 42

Звонарев-Артецкий легко узнаваем, благодаря фотографиям, которые я рассматривала в интернете по дороге сюда. Он даже одет так же, как на большинстве опубликованных в сети снимках: темно-коричневый костюм-тройка с шелковым шейным платком вместо галстука и остроносые туфли из черной лаковой кожи. Волосы из темных со временем стали совершенно белыми, лицо испещрило множество морщин, а фигура в сравнении с ранними фото значительно раздалась в области талии, но в остальном годы были к Арсению Федоровичу весьма благосклонны. Не знай я, что ему скоро восемьдесят, в жизни не дала бы больше шестидесяти — шестидесяти пяти. Старик великолепно сохранился.

И сохранил молодецкую прыть, что он немедленно демонстрирует, стоит нам переступить порог гостиной, — вспархивает из глубокого бархатного кресла, в котором прежде сидел, и, ловко обогнув кофейный столик и еще два кресла, спешит навстречу.

— Оленька! — Подхватывает мою кисть рукой, затянутой в черную замшевую перчатку, и накрывает второй, здоровой, но холодной, как у живого мертвеца.

Мне стоит немалых усилий не отдернуть руку.

— Здравствуйте, Арсений Федорович, — выдавливаю из себя вежливую улыбку, терпеливо ожидая, когда же меня отпустят.

Но как бы не так.

— Как же я рад видеть вас, Оленька, — продолжает старик, пытливо заглядывая мне в лицо глазками-бусинками, которые кажутся совершенно черными на фоне белоснежных волос. К тому же с музыкальным талантом этому человеку повезло явно больше, чем с ростом, и ему приходится смотреть на меня снизу вверх, от этого мне еще более неловко. — Как вы, дорогая моя? Воспоминания — это ведь самая важная часть нашей жизни. Кто мы — без воспоминаний?

Честно говоря, ошалело моргаю от такой постановки вопроса.

— Кто-нибудь, — бормочу не слишком-то уверенно.

Старик усмехается, качает седой головой. Шевелюра, надо сказать, у него тоже сохранилась отменно — ни единой залысины.

— Эх, молодость, — сетует он, похлопывая меня по тыльной стороне ладони, и наконец-то отпускает.

Фух, очень хочется засунуть руку в карман, чтобы согреть.

А Звонарев тем временем поворачивается к Елагину, и благодушие на его лице мгновенно сменяет маска важности и даже надменности.

— Ах, Павел Алексеевич, и вы здесь?

Абсурдный вопрос, учитывая, что Старолевская предупреждала о том, кто к нему приедет, а охрана, проверяющая наши документы на въезде, не могла не доложиться.

— Внезапно, да, — сдержанно реагирует Елагин.

Улыбка старика становится еще холоднее, а сам он, словно жидкость, перетекает с одного места на другое, чтобы оказаться поближе ко мне.

— По правде говоря, Оленька, — сообщает заговорщически, склонившись к моему плечу, — я предпочитаю работать с вами или с вашим милейшим супругом. Но что поделать, что поделать… — Покачивает головой и страдальчески возводит глаза к потолку.

Похоже, «любовь» с Елагиным у них взаимна.

Как и желание позлить друг друга.

Потому что Павел, ведущий себя вежливо на других вызовах (я же сама вчера видела), совершенно беспардонно проходит вперед и плюхает свою сумку на одно из пустых кресел, занять которое его пока что не приглашали. «Вжухает» молнией.

— Арсений Федорович, время дорого. Давайте приступим.

Старик тяжело вздыхает.

— Вот видите, Оленька, с кем приходится работать, пока вы нездоровы, — делится со мной своей печалью нарочито громким шепотом, чтобы тот, о ком он говорит, наверняка его услышал, и важно, словно шагает по сцене, направляется к креслам.

Собираюсь с силами и плетусь следом, по пути рассматривая интерьер комнаты. Что и говорить, роскошно, как и во всем доме: огромная трехъярусная люстра, будто в театре, высоченные стеллажи, заполненные фотографиями в рамках, статуэтками-наградами и коллекционными пластинками. На одной из полок стоит старинный патефон…

— Тут целый музей, — восторженно шепчет Моцарт, все это время молча взиравший на своего кумира из-за моего плеча. — Великий человек!

Красноречиво кошу глаза в его сторону.

— Не без придури, — охотно соглашается призрак. — Но нет гения без доли безумия.

Философ, мать его. Лично мне хочется скорее сбежать из этого дома.

— ...что значит, не расскажете? — долетает до меня конец фразы Елагина, и я понимаю, что, отвлекшись на своего полупрозрачного друга, все пропустила.

— Иди погуляй по «музею», — велю Моцарту шепотом и, уже не обращая на него внимания, подхожу к креслам, где, кажется, назревает ссора.

— Оленька, ну скажите хоть вы ему! — Старик тут же вцепляется в мой локоть здоровой рукой.

— Что сказать?

— Что нужно взять мою ладонь и все посмотреть, как вы всегда это делаете! — взвизгивает Арсений Федорович на какой-то уж очень высокой ноте. — А не задавать мне какие-то дурацкие вопросы!

— Мы все работаем по-разному, — откликается Елагин сквозь зубы.

— Настоящие экстрасенсы всегда все видят сами, — не сдается старик, сильнее сжимая мою руку сквозь свитер. Как бы синяки не остались...

— Мы не экстрасенсы. — У Паши такое лицо, будто он уже готов убивать.

Но у гениев, как известно, не всегда все хорошо с чувством самосохранения.

— Вы можете называть себя как угодно. Мне важен результат! — настаивает Звонарев, рубя воздух кистью-протезом. — Оленька, ну объясните же ему, это уже ни в какие ворота!

Адресую уже откровенно кипящему Елагину умоляющий взгляд.

— Арсений Федорович, Павел, должно быть, неверно выразился.

— Должно быть, — буркает Паша и, сложив руки на груди, демонстративно делает вид, что рассматривает стеллажи.

Отлично, пусть лучше так, чем мы поссоримся с влиятельным стариком, и Анжелика спустит с нас обоих шкуру.

— Вы просто расскажите, что вас беспокоит, — прошу как можно более миролюбиво.

В этот момент на третьем этаже (мы на втором, но звук, определенно, идет откуда-то сверху) вновь начинают играть на фортепиано. Кажется, это Бетховен — благодаря Моцарту я уже начала немного разбираться в классической музыке.

Арсений Федорович вдруг резко отпускает мой локоть, чтобы всплеснуть сразу обеими руками.

— Вот что меня беспокоит! — восклицает он с мукой в голосе. — Вот это! Слышите?

— Конечно слышим. Мимо нот играет, — бросает призрак через плечо, не отрываясь от рассматривания полки с наградами.

— Это...

Но мне не дают договорить.

— Это мой внук! — горестно сообщает Арсений Федорович. — Моя кровинка! Мое наследие! Вы разве не слышите? Его сглазили, прокляли, околдовали!

Перевожу вопросительный взгляд на Елагина. Тот пожимает плечом, мол, возможно, посмотрим.

— Или не доучили, — в свою очередь фыркает Моцарт.