Глава 44

Пара капель масла в каждый угол — звучит отлично. Кажется, что раз плюнуть. А фактически это дело занимает несколько часов — углов-то в доме Звонарева бесчисленное множество. Во всяком случае, я быстро сбиваюсь со счета, и уже через час брожения по особняку в компании неусыпно следящего за моими действиями дворецкого мне приходится бежать на поиски Павла, чтобы попросить у него еще одну бутылочку.

Правда, самому Елагину повезло еще меньше — лучше уж молчаливый дворецкий, чем Арсений Федорович собственной персоной. Но видимо, мне хозяин дома доверяет больше, поэтому решил проконтролировать Пашу лично.

В итоге весь процесс занимает несколько часов, полчаса из которых уходят на споры с Кирюшенькой Константиновичем, не желающим впускать посторонних в свою спальню. Так что возвращаемся в гостиную уставшие и злые — все трое: я, Елагин и Арсений Федорович. Дворецкий, слава богу, куда-то исчез сразу же, как только проводил меня до места.

— Ну наконец-то! — радуется Моцарт, единственный из нас, кто в восторге от происходящего. Дом его кумира — еще бы. — Я уж думал, мы никогда сюда не вернемся! — И призрак вновь кидается к стеллажу, где не успел рассмотреть содержимое части полок.

— Чай? Кофе? — любезно предлагает нам Арсений Федорович, остановившись у одного из кресел и опершись на него локтем — устал бегать по этажам. Однако и его поза, и тон, и выражение лица ясно говорят о том, что предложение не более чем вежливость — мы уже и без того за сегодня надоели ему до чертиков.

— Спасибо, не стоит, — отказывается за нас обоих Елагин, убирая бутыльки обратно в свою сумку. — Еще много дел, знаете ли. Надо спешить.

— Конечно, конечно, — охотно кивает старик, ожидаемо ничуть не расстроившись. — Поспешите, раз надо. А вы, Оленька… — Приподнимаю брови, показывая, что внимательно слушаю. — Вы, Оленька, выздоравливайте. Мне очень не хватает наших с вами бесед за чашечкой чая.

Вот, значит, как. Я еще и чаи с ним распивала?

Впрочем, я уже не раз могла убедиться, что вкусы меня прошлой и меня нынешней заметно разнятся. Выходит, мне раньше нравился Звонарев? Даже не удивлюсь, если и его заносчивый внучок тоже…

— О-о-оль… — вдруг окликает меня Моцарт. И что-то в его голосе заставляет меня похолодеть.

Резко оборачиваюсь.

— Ольга? — не понимает Звонарев.

А я во все глаза смотрю на Моцарта. У него такое лицо… Не понимаю, это шок или страх, или…

— Оленька, что там? Не пугайте меня, — хватается за сердце Арсений Федорович, когда я неосознанно делаю шаг по направлению к стеллажам, у которых по-прежнему находится Моцарт.

— А… — спохватываюсь. Ловлю взгляд Елагина над плечом старика: уверенно качает головой, мол, не вздумай. — Нет-нет, ничего страшного, — лепечу, расплываясь, должно быть, в совершенно идиотской улыбке. — Просто вспомнила, что хотела кое-что посмотреть, пока не ушли.

— Посмотреть? — недоуменно переспрашивает Звонарев, и его брови норовят соединиться с волосами. — Вас интересуют мои награды? Или пластинки?

— Я… — Черт, я еще не решила, что меня интересует.

Елагин хмурится, наблюдая за происходящим. Хорошо хоть, второй раз за день не спрашивает, что за цирк я тут устроила.

Поворачиваюсь к Моцарту, делая большие глаза. Тот понятливо кивает и тычет пальцем в рамку с каким-то фото.

— Хотела посмотреть этот снимок! — объявляю радостно. — Мне показалось, я увидела там кого-то знакомого! — И, стремительно рванув к стеллажу, подхватываю рамку с полки. Тяжелая зараза, большая. — Знакомых… — бормочу уже с куда меньшим энтузиазмом, обнаружив, что фото, которое я держу в руках, групповое.

— Да? — продолжает дивиться Звонарев и, оставив опору в виде кресла, плывет в мою сторону. — Кого именно?

Если бы я знала…

Скольжу взглядом по лицам. Какая-то молодежь: парни и девушки вперемешку — стоят на крыльце какого-то здания с колоннами. У некоторых в руках футляры с музыкальными инструментами: скрипка, виолончель… А вон тот парень справа и вовсе сфотографировался с баяном, причем без всякого футляра. У баяна же тоже должен быть футляр?..

А вот и Кирилл Звонарев, в первом ряду — где же ему еще быть? — и в руках ничего не держит. Он же играет на фортепиано, поэтому логично…

Лица, лица…

— Да вот же! — уже злится Моцарт и тыкает пальцем во второй ряд стоящих на ступенях ребят. — Это же я!

Впиваюсь взглядом в указанное место. Призрак прав: это он, в этом не может быть никаких сомнений. То же лицо, те же длинные светлые волосы, правда, на фото они собраны в хвост и перекинуты через плечо. И, конечно же, никакого пальто — снимок сделан в теплое время года. Но это Моцарт, наверняка Моцарт — только живой, не прозрачный. Со скрипкой в руках…

— Па-а-аш, — тяну жалобно, откровенно говоря, вообще забыв про присутствие Звонарева-старшего.

— Что там? — Елагин бросает свою сумку и тут же оказывается возле меня.

— Смотри, — протягиваю ему фото. — Второй ряд, слева. Это точно он.

Его глаза на мгновение расширяются, а потом почти сразу превращаются в щелки: понял — внешность призрака я описывала миллион раз.

— Да что происходит-то? — не выдерживает Арсений Федорович и резким движением вырывает рамку из моих рук. Хмурясь, всматривается в снимок. — Эти ребята учатся вместе с моим внуком в консерватории. Кто там вас так заинтересовал?

Моцарт! Моцарт нас заинтересовал! Но я так разволновалась, что не могу собраться с мыслями, чтобы выдвинуть какую-то более-менее правдоподобную версию, а не ляпнуть, что призрак парня со скрипкой прямо сейчас стоит за моим плечом.

К счастью, у Паши дела с самообладанием обстоят значительно лучше.

— Вот этот молодой человек, — спокойно указывает он на лицо на снимке. — Вы его знаете? Он проходит у нас подозреваемым по одному делу.

Старик щурится, пытаясь понять, о ком мы, а потом вдруг становится белым как мел.

— О господи… — шепчет придушенно, будто ему не хватает воздуха.

Рамка выпадает из его ослабевших пальцев и с грохотом падает на пол. По ковру разлетаются осколки стекла.