Глава 45
— Вам лучше? — заботливо спрашивает женщина в белом халате. Оказалось, что у Звонарева имеется личный медицинский работник, постоянно проживающий в его доме.
— Все хорошо, Марьюшка, уже полегче, — откликается старик, вытирая лоб накрахмаленным кружевным платком. Сперва его бросило в холод, затем в жар, потом скакнуло давление, и вызванному вездесущим дворецким медику пришлось срочно делать Арсению Федоровичу укол. — Спасибо, Марьюшка, вы, как всегда, моя спасительница.
«Марьюшка», «Кирюшенька», «Оленька»... Выходит, всех, кто ему нравится, Звонарев зовет неформально, а тех, кто не угодил, по имени-отчеству, как Елагина.
Хитро. Один только минус: если человек недостаточно хорошо знает Арсения Федоровича, то даже не поймет, что официальным обращением ему выразили неудовольствие…
Женщина принимает благодарность нанимателя улыбкой и начинает собирать инструменты в пластиковый чемоданчик. К нам же с Елагиным, занявшим два других кресла, подходит еще одна работница, в строгом форменном платье с белым передником, — приносит поднос с чаем и печеньем, ставит на столик.
— Мы не... — пытаюсь отказаться от угощения. Мне хочется поскорее выведать у старика информацию о Моцарте и бежать отсюда со всех ног.
Но Паша неожиданно подается вперед и берет одну из чашек.
— Спасибо, — благодарит девушку.
А я прикусываю язык. Елагин знает Звонарева лучше. Видимо, за чашкой чая у нас действительно больше шансов услышать подробный рассказ о Моцарте. Не зря же старику стало дурно при одном его упоминании.
— Арсений Федорович, — прошу, тоже взяв чай, когда мы вновь остаемся в комнате только втроем (из живых, я имею в виду), — вы ведь знаете Мо... молодого человека на фото, — еле успеваю исправиться и не сболтнуть лишнего. — Расскажите нам о нем, пожалуйста.
Паша, откинувшись в кресле, молча потягивает чай (вкусный, кстати, у Звонарева все по высшему разряду) и ни во что не вмешивается. Понимает, что старик относится ко мне лучше и охотнее откликнется на просьбу, исходящую от меня, нежели от него.
Собственно, так и выходит. Арсений Федорович тяжело вздыхает, но не отказывается.
— Ох, Оленька, как не знать? — скорбно качает головой. — Такой талантище был. Скрипка, фортепиано... А голос!
— Он еще и пел? — вырывается у меня.
Моцарт, устроившийся на спинке кресла прямо над головой старика, страдальчески закатывает глаза, а потом делает возмущенную физиономию. Жаль, сидя прямо напротив Звонарева, я не могу ответить призраку даже взглядом, не то что мимикой.
— Пел! Пел, — горестно подтверждает Арсений Федорович. — И как пел... Ох... Земля пухом. — На сей раз старик промокает платком уже не лоб, а уголки глаз. — Трагедия. Страшная — страшнейшая! — потеря...
Пока Звонарев утирает слезы и не смотрит в нашу сторону, переглядываемся с Елагиным. Паша указывает мне на старика подбородком и делает большие глаза, мол, дожимай, пока теплый.
Киваю: поняла.
— Как его звали, Арсений Федорович?
— Ох...
— Сам ты Ох, — фыркает Моцарт.
— Ярослав Макарский, — наконец произносит старик заветное имя, и призрак мгновенно перестает паясничать. Молча шевелит губами, видимо, примеривая на себя это имя. — Славочка…
— Ему подходит, — грустно улыбаюсь, отведя от привидения взгляд — не хватало еще расплакаться. — Ярослав — красиво.
— Да-да, — поддакивает Звонарев. — Они с Кирюшенькой учились вместе, дружили...
— Да ну! — не верит Моцарт. Ярослав то есть. — Я — с ним?!
«Ну, может, он человек хороший. Где-то очень глубоко», — пытаюсь взглядом донести до призрака свою мысль.
Тот посыл понимает верно, но в ответ фыркает и скрещивает руки на груди, без слов выражая протест.
Ладно, не время спорить.
— Вот на конкурс вместе мечтали поехать, — тем временем продолжает Арсений Федорович. — В последний момент Славочку исключили из списка участников. А так бы отправились вдвоем. Дружно отстояли бы честь нашей консерватории.
— Какой конкурс? — заинтересовываюсь.
Старик все еще не убирает платок от лица.
— «Алмазная нота». Его мало освещают в СМИ, но поверьте, он о-о-очень престижный. Проводится всего раз в несколько лет, и пройти отбор и попасть туда — уже невероятное достижение. Стать лауреатом — дорога в будущее. А уж победить... — Звонарев машет рукой, мол, что уж теперь это обсуждать.
Но я думаю иначе.
Отставляю чашку на стол и, сжав ладони между колен, подаюсь вперед.
— Арсений Федорович, а почему Ярослава исключили из списка участников?
У старика вновь вырывается горестный вздох.
— Не смог оплатить проезд. Самолет, гостиница, питание. Дорого для него было. Неподъемно. Его семья, так сказать, была... э-э... м-м…
— Стеснена в средствах, — мрачно подсказывает все это время молчавший Паша. — А вы ему почему тогда не помогли, если видели, какой у него талант?
В ответ только что бледный как снег старик начинает отчаянно краснеть.
— Павел Алексеевич! Да как вы смеете так меня оскорблять?! — пафосно восклицает он, потрясая в воздухе кулаком здоровой руки. — Я помогал! Я предлагал! Мальчик сам отказался — из гордости! Ничего не взял! В обносках ходил, но милостыню не принимал!
Что ж, судя по одежде Моцарта, явно с чужого плеча, про обноски звучит хоть и грубо, но правдоподобно.
— Если помощь называть милостыней, то неудивительно, — буркает не вовремя разошедшийся Елагин.
Пытаюсь подать ему знак, чтобы унялся, пока старик не выставил нас вон. Но он на меня даже не смотрит.
— Павел Алексеевич, я бы попросил... — пуще прежнего ярится Звонарев.
— И я бы попросила, — шиплю сквозь зубы и, когда старик откидывается на спинку кресла, мученически прикрыв глаза, без зазрения совести пинаю Пашу ботинком в икру. — Заткнись, — артикулирую, прожигая убийственным взглядом.
Елагин отвечает своим хмурым, но сдается, идет на попятный.
— Прошу прощения, Арсений Федорович, — извиняется с явным усилием, — был неправ. Уверен, вы сделали все, что было возможно.
— И даже больше! — мгновенно оживляется Звонарев, перестав изображать умирающего лебедя. — А Кирюшенька даже подарил ему свое пальто!
Лицо Моцарта-Ярослава после этих слов выражает такой ужас, что мне больно на него смотреть. Он опускает взгляд на свое пальто, приподнимает полу кончиками пальцев и кривится от отвращения. А ведь призрак даже переодеться не может — это пальто теперь с ним навсегда...
— Арсений Федорович, а что с ним случилось? — спрашиваю глухо. В горле стоит большой колючий ком. — С Ярославом.
Старик склоняет голову.
— Не выдержал мальчик, — сообщает печально. — Вылетел из конкурса и не смог пережить — покончил с собой. Вот так. Вот как оно бывает.
Звонарев замолкает, продолжая держать голову опущенной, словно отдавая дань уважения умершему.
А я во все глаза смотрю на не меньше меня растерявшегося Моцарта.
— Да неправда! Я не мог! — вскрикивает он и вскакивает со своего места. — Вранье! Не мог я!
Жалко его до ужаса.
***
— Да... Угу... — разговаривает Паша по телефону, пока мы идем к машине. — Да, Ольгу ударили по голове семнадцатого октября... Угу... Макарский Ярослав, студент местной консерватории... Да, спасибо.
Когда он заканчивает разговор, я уже стою возле двери пассажирского места. Адресую ему вопросительный взгляд над крышей автомобиля.
— Агата поищет информацию, — поясняет Елагин, убирая телефон в карман.
— Спасибо, — благодарю от всего сердца.
Каким бы порой колючим Паша ни был, сейчас мне хочется его расцеловать за то, что ему небезразлична судьба моего полупрозрачного друга и он даже заступался за него перед Звонаревым.
Должно быть, что-то такое (про расцеловать) ясно читается на моем лице, потому что Елагин очень уж резко отводит взгляд и садится в машину первым.
Но через миг мне уже не до него.
— В смысле информацию? — вдруг взвывает призрак, да так громко и неожиданно, я едва не подпрыгиваю на месте. — Кирилл же дал адрес! Мы можем поехать прямо сейчас! Все выяснить из первых уст! Там… там моя мама!
В его глазах и голосе такая лютая боль, что мне хочется согласиться со всем, лишь бы хоть как-то ее облегчить. Но что мы скажем, если прямо сейчас ворвемся в дом к его семье? «Здравствуйте, мы из полиции, но из другой, не могли бы вы все рассказать нам с самого начала, а то мы дело не читали»? Так, что ли?
Хуже может быть только правда про привидение.
— Если мы поедем прямо сейчас, то все испортим, — говорю прямо. — Слав, наберись терпения, пожалуйста. — У него такое лицо… — Зато мы теперь знаем, как тебя зовут, — выдавливаю из себя, должно быть, донельзя фальшивую улыбку. Но как подбодрить иначе, не знаю. Если бы я хотя бы могла его обнять… — Слава, пожалуйста, — намеренно снова называю его по имени и киваю на автомобиль.
— Ты где там застряла? — Елагин, уже занявший свое место, устает ждать и опускает стекло с моей стороны машины. — Садишься?
— Едем? — переадресую вопрос призраку.
Подробные обстоятельства смерти, место гибели, рассматривалась ли версия убийства — все это нужно знать, прежде чем идти к людям, которые похоронили своего дорогого человека всего-то месяц назад.
А еще, зная имя и место учебы, мы можем найти его соцсети, проверить, действительно ли дружил со Звонаревым-младшим, правда ли собирался на конкурс и так ли тот для него много значил, чтобы из-за него распрощаться с жизнью.
Без беседы с семьей, конечно, не обойтись, но Елагин абсолютно прав: прежде всего нам нужна информация, и чем больше, тем лучше.
— Мы тебя не бросим, обещаю. Но нужно все сделать правильно, а не на эмоциях.
Наконец мой полупрозрачный собеседник отводит взгляд и надломленно кивает, сдаваясь.
— Садимся! — громко отвечаю Паше, демонстративно используя множественное число, и тяну дверцу на себя.
Призрак Ярослава Макарского еще некоторое время топчется снаружи, но потом все же смиряется с неизбежным и тоже забирается в салон.