Глава 47

День, полный переживаний, не слишком способствует крепкому сну. А потому наутро я ни жива ни мертва. Хочется упасть лицом в чашку с кофе и не вынимать оттуда нос до обеда...

— Как ты, зай? — Зато Руслан бодр и весел. Встречает меня лучезарной улыбкой, уже над чем-то колдуя у плиты. По запаху — кажется, яичница. — Ножке легче?

Точно, я же вчера закрылась от него в спальне сразу, как только вернулась. Свалила все на больную ногу, мигрень, усталость и общее недомогание — что я только не плела, чтобы от него отделаться.

И вот — новое утро. И мне снова до чертиков стыдно.

Он беспокоится, готовит мне завтраки, а я мало того что избегаю его все время, когда это возможно, — в прошлом еще и преспокойно наставляла ему рога. Ужас! Гореть мне в а...

Испугавшись саму себя, обрываюсь на середине мысли. Паша сказал, нельзя болтать неизвестно что о других. А о себе можно? Сомневаюсь.

— Лучше, спасибо, — бормочу Кондрашову, все еще ждущему ответа, и забираюсь на стул.

— Вчера больше ничего не ушибла, не падала?

Вчера нет, а сегодня уже умудрилась прищемить себе палец крышкой от тюбика зубной пасты и дважды припечататься бедром об комод.

— Нет, все хорошо, — зачем-то вру и прячу припухший палец под столешницу.

Хотя вовсе не «зачем-то» — прекрасно понимаю, почему поступаю именно так. Не хочу споров и рассуждений на тему моей безопасности. Да, весьма вероятно, что кто-то по-прежнему желает мне зла. Но если Кондрашов из страха запрет меня в четырех стенах, я точно свихнусь. Лучше уж...

Да что же такое? Снова обрываю мысль. Может, в этом и проблема? Я себя же и сглаживаю? Смутно помню, что в каком-то фильме видела нечто подобное...

— А это что? — хмурюсь, увидев небольшую стопку листов на краю стола.

— А, это... — фальшиво-беспечно откликается Кондрашов и делает шаг в ту сторону, явно намереваясь убрать бумаги, чтобы я их не увидела и — чтобы что? Не разволновалась?

— Яйца горят! — выпаливаю внезапно.

Руслан ахает, хватает лопатку и мчится обратно к плите.

— Врать нехорошо, — меланхолично замечает Ярослав, пристроившийся возле меня.

— Со стола слезь, — ворчу на него вполголоса и без зазрения совести придвигаю листы к себе.

Какие-то распечатки данных. Время... входящий...

— Что это? — вскидываю на Кондрашова глаза.

Тот оборачивается, сначала не понимая, о чем я, а потом смущенно чешет в затылке.

— Олюнь, да не обращай внимания.

— Ты серьезно? — не верю своим ушам. — Это распечатки с моими звонками семнадцатого октября, — тыкаю пальцем в лежащую передо мной бумагу, — в тот самый день.

— Ну да, — пожимает плечами Кондрашов. — Ой, — спохватывается (на сей раз и правда пахнет горелым) и опять отворачивается к сковороде.

— Ты же сказал, вы ничего не нашли. Никаких зацепок: где я была, с кем и как попала в парк.

— Не нашли. — С силой скребет лопаткой по явно не приспособленной к такому варварскому обращению поверхности.

— Но ищете.

— Но ищем, — не то чтобы виновато, но все равно так, будто сделать это признание его вынудили.

Кондрашов наконец перестает издеваться над сковородой и ставит передо мной тарелку с пережаренной яичницей (ненавижу такую). Игнорирую «взятку» и молча смотрю на него в упор.

— Ну, О-о-оль...

Продолжаю смотреть.

— Ладно, ладно, не злись, — ожидаемо сдается Руслан уже секунд через двадцать. — Это мне Пашка переслал. Он раньше со всем этим возился, но так как тебя ему вручили, так сказать, во плоти, Паха скинул данные мне и.. м-м... — Опять чешет в затылке, надо понимать, думая, как культурно сказать, что Елагин его послал и велел разбираться с этим самому.

— Передал эстафету, — подсказываю нейтральный вариант.

— Точно! Ты ешь, ешь, остынет же...

— И что там? — киваю на документы. — Есть что-то?

Кондрашов закатывает глаза, смиряясь с неизбежным, и плюхается на стул напротив.

— Ни фига, Олюнь. — Солит, перчит свою порцию. — Было б что — рассказал бы сразу. Ты просто вышла из дома вечером и почти сразу отключила телефон.

Хмурюсь.

— Мне перед этим кто-то позвонил?

— Да нет же. — Принимается пилить пересохшее яйцо ножом, придерживая краешек вилкой. — До этого я тебе звонил. Помню, сказал, что иду в спортзал и задержусь. Ты никуда не собиралась. А когда я пришел, тебя уже не было.

— А я так раньше делала?

— Кхак? — уточняет Руслан с набитым ртом.

— Ну, уходила, не предупредив.

— Конефмо.

И правда. Конечно я так делала. Не могла же я его предупреждать о своих изменах прямым текстом…

— Я думал, по работе кто дернул, — прожевав, поясняет Кондрашов уже внятно.

Прищуриваюсь, барабаню пальцами по столу.

— Но сейчас проверили, и мне никто не звонил...

— Ага.

— И телефон я отключила.

— Угум… Да ты чего не ешь? Вкусно ж вышло.

Да, вижу, с корочкой, которая хрустит на зубах даже от того, что на нее просто смотришь.

Но опять обижать Руслана не хочется. Поэтому беру вилку, но — вновь замираю, так и не коснувшись еды. Вскидываю глаза.

— Значит, у меня был второй телефон!

Мне кажется это отличной идеей, зацепкой. Однако Кондрашов равнодушно пожимает плечами.

— Ага, и Пашка так думает.

— И? — Смотрю на него и не понимаю, почему он так спокоен.

— Что? — кажется, искренне не понимает. — Если и был, то нету. Ни первого, ни второго после нападения не нашли. Номер на тебя никакой другой не зарегистрирован. — Разводит руками с ножом и вилкой и возвращается к яичнице.

Действительно спокоен, не притворяется...

— А тебя не смущает, что у меня был второй номер? Какие-то тайны? — задаю мучающие меня вопросы прямо. — Может, у меня был любовник, может, я делала что-то противозаконное? Может...

Следующее «может» не договариваю — Кондрашов перебивает меня громким смехом.

— Любовник у нее, ну-ну. — Ему так смешно, что даже глаза становятся мокрыми. — Вот сказанула!

Поджимаю губы и опускаю взгляд. Мне хочется провалиться сквозь землю.

— Ольчонок, ну ты что, обиделась? — Руслан заискивающе склоняет голову набок, как щенок, испортивший хозяйскую обувь. — Ни в чем я тебя, конечно, не подозреваю.

И накрывает мою руку, лежащую на столе, своей ладонью. Горячей и чуть-чуть влажной. Господи, почему он вечно раскаленный, как печка?

Высвобождаю руку под предлогом того, что мне нужно наконец поесть.

Кондрашов довольно кивает и даже подвигает тарелку с нетронутой яичницей ко мне поближе. Зачем, боже, я же не безрукая...

— Расскажешь, как вчера день-то прошел? — успеваю положить в рот только малюсенький кусочек, как Руслан, успевший уже умять свою порцию аж из шести яиц, снова пытается завести разговор.

Сложный вопрос, и я медлю с ответом.

— Мы узнали, что Моцарта зовут Ярослав, — выбираю из событий самое важное. — Агата обещала поискать о нем информацию. Паша ее попросил. Адрес у нас уже есть. Так что, как только узнаем побольше подробностей, можно будет съездить к его родным.

— «Как только», — с печальным вздохом передразнивает призрак, бродя по гостиной где-то за моей спиной.

А Кондрашов вдруг широко улыбается. Но напрасно я думаю, будто он тоже рад, что мы наконец-то что-то узнали.

— Это здорово, Олюнь, — выдает он через секунду, — зная имя, развеять призрака еще проще и быстрее.

Смотрю на него во все глаза, не веря, что он действительно это сказал.

— Ну чего ты, зай? — беспечно продолжает Руслан. — Зачем вам призрак? Развеять — и дело с концом. Он мертвый, Оль, пойми. Не воскресить же.

Нет, он не просто сказал — он уверен, что прав.

С вызовом вскидываю подбородок.

— А как же покушение на меня в парке? — киваю в сторону отодвинутых распечаток. — Вдруг убийца Ярослава и тот, кто пытался убить меня, одно и то же лицо? Почему-то же мы связаны.

— Аргумент, — с готовностью кивает Кондрашов. — Это само собой. И я тоже в деле, если надо чем помочь, перетереть там с кем. Но сам призрак-то вам зачем? Я это имею в виду. Неправильно таскать за собой неживое, Олюнь. Опасно. Это против законов природы. Прах к праху, дух к духу — и все такое. Может, это он к тебе неприятности и притягивает? Не думала?

— Он хоть и мертвый, но человек, — отвечаю сквозь зубы. — И прежде всего я хочу ему помочь.

Однако ни мой тон, ни выражение лица не помогают доказать собеседнику, что я, во-первых, серьезна, а во-вторых, в этом конкретном вопросе — в советах не нуждаюсь.

Кондрашов беспечно отмахивается.

— Да глупости это все, зай. Живым помогать надо.

И у меня внезапно не находится слов, чтобы ему возразить. Просто. Нет. Слов.

Разве что…

— Поехали уже, — говорю, — а то опять опоздаем. — И отодвигаю от себя тарелку, так и не поев.

— Ерунда, ну опоздаем чутка, — опять отмахивается Кондрашов.

Не отвечаю. Встаю, убираю посуду в мойку (яичницу в ведро для мусора) и иду обуваться.

— Зай, а выкидывать-то зачем? — расстроенно несется мне в спину.

Не оборачиваюсь. Если Старолевская опять начнет отчитывать Елагина за нашу совместную работу, я хочу быть в это время на месте.