Глава 57

Домой возвращаемся уже совсем по темноте. Едем в молчании. И это вовсе не уютное молчание, как это было прежде. Наоборот — гнетущее, тяжелое, от которого хочется завыть.

Видимо, Елагин чувствует так же. В какой-то момент он не выдерживает и делает музыку громче. А через пару минут — еще громче. Гораздо.

Я не любитель громкой музыки, и обычно она для меня не более чем фон. А фон, как известно, не должен быть раздражающим и переключать все внимание на себя. Однако сейчас мелодия заглушает не только все остальные звуки, но и мои мрачные мысли. И это именно то, что мне сейчас нужно.

Откидываюсь затылком на подголовник и прикрываю глаза. Не знаю, кто исполнитель музыки, которая сейчас играет. Это какой-то инструментальный рок, звуки виолончели и электрогитары бьют в барабанные перепонки, и кажется, что я вся вибрирую под эту мелодию. Внутри горячо и больно, под ресницами — мокро.

Как хорошо, что в салоне темно.

И как хорошо, что Елагин не пытается что-либо обсуждать. Я невероятно благодарна ему за это молчание. Потому что, если бы не оно, должно быть, сейчас я рыдала бы в голос.

Конечно, я всегда знала, что Ярослав давно мертв, я вообще, если на то пошло, даже не застала его при жизни. Но только при разговоре с Тамарой Васильевой его смерть вдруг стала для меня такой реальной и безвозвратной. Не после беседы с Арсением Звонаревым, потому что сам он больше жалел о потерянном таланте, чем о человеке, — а именно сегодня.

А когда чувствую, что слезы начинают скатываться с подбородка и мочат воротник пуховика, поворачиваюсь к окну и пытаюсь тайком вытереть лицо. Не знаю, замечает ли Паша, что я делаю, но он все так же не произносит ни слова.

И это, определенно, к лучшему.

***

Когда приезжаем к нашему дому, двор уже вовсю заставлен машинами жильцов, вернувшихся с работы и припарковавшихся на ночь. Поэтому Елагин даже не пытается искать место — просто останавливается у самого подъезда.

— Дойдешь? — спрашивает, только теперь приглушив музыку. И это в принципе первое, что он произносит, с того момента, как мы покинули квартиру Тамары Васильевой.

Пожимаю плечом.

— Конечно.

Однако Паша не спешит верить. В полумраке внимательно вглядывается в мое лицо. Спасибо, что хоть свет в салоне не включает. Подозреваю, что у меня от слез опухшие веки и красные, воспаленные глаза.

— Точно?

— Точно, — киваю как можно убедительнее.

Однако Елагин хмыкает и дергает ручку двери со своей стороны, выходит на улицу.

Отлично. Пока он обходит машину, уже ни от кого не таясь, вытираю глаза и лицо обеими руками. Фух, успела!

— Давай, провожу до двери, — поясняет Паша, открывая мою дверцу.

В какой-то момент мне кажется, что он даже подаст мне руку, чтобы помочь выбраться из салона. Елагин вынимает кисть из кармана и… И убирает обратно. Остается стоять, придерживая дверь второй рукой.

И правда, с чего бы ему мне помогать? Я ведь жива и здорова, а это не Кондрашов, готовый стирать с меня пылинки после каждого чиха. Померещится тоже…

Тем не менее Паша доводит меня до подъездной двери. Не касается, не поддерживает, но следит внимательно, так, будто ждет, что я прямо сейчас упаду со ступеньки и расшибу себе голову.

И только когда я уже касаюсь ручки, собираясь войти, вдруг поясняет свою неожиданную заботу:

— Когда ты расстраиваешься, порчу становится видно в ауре яснее.

— Что? — Пальцы соскальзывают с ручки, и я всем корпусом поворачиваюсь к нему.

До этого я старалась смотреть себе под ноги, чтобы не демонстрировать заплаканное лицо в ярком фонарном свете. Но сейчас мне плевать — пусть смотрит.

— Порча. На смерть, — спокойно сообщает Паша, глядя на меня сверху вниз с видом биолога, примеривающегося скальпелем к разложенной перед ним лягушке. — Ты расстроилась, и она стала виднее.

Не совсем понимаю.

— То есть это реакция на стресс?

Качает головой.

— С прорывом был стресс, но заметно стало только сейчас.

— А… — начинаю и прерываюсь. Понятнее не становится. — И что делать? — спрашиваю, наконец определившись с основным вопросом. — Ты сам говорил, что почти все можно снять.

Елагин морщится.

— Вот когда хорошо видно, тогда обычно и можно. Но твоя порча… м-м…

— Прячется?

— Да, — подхватывает, — именно. Прячется. Что-то хитрое наворочено. Пока не ясно. — Час от часу не легче… — Так что просто будь осторожнее и не ходи никуда одна. Я поговорю с Русланом.

— Не надо! — Я только что успела опустить голову, но вновь вскидываю глаза к его лицу.

Паша хмурится.

— Это почему еще?

Потому что Кондрашов и так носится со мной как курица с яйцом, заставляя этим чувствовать меня инвалидом — не физическим, так моральным. Вот почему.

Однако ничего не говорю, просто упрямо смотрю на него в упор.

— Я поговорю с Русланом, — твердо повторяет Елагин, ясно давая понять, что думает о моем ребячестве и в каком гробу его видел.

— Он вообще-то прав, — поддакивает, появляясь возле меня, Ярослав.

Двое на одного, значит…

— А сейчас я провожу тебя до самой двери.

— Вдруг лифт упадет? — уточняю скептически.

— Вдруг лифт упадет, — спокойно подтверждает Паша.

Интересно, чем он мне поможет, если кабина и правда сорвется и полетит с нами обоими вниз? Надеется перекрыть своей удачей мою неудачу? Так его только сегодня тоже от души прокляли, и еще вопрос, как это на нем отразится. Защитник, блин.

Тем не менее больше не спорю — бесполезно. Хочу в душ и спать — больше ничего не хочу.

Поэтому таки дергаю ручку двери на себя и вхожу в подъезд.

Елагин, сдерживая свою полуугрозу-полуобещание, следует за мной.