Глава 11

Прошло два дня после скандала с дознавателями. Пан Шэн затих, зализывая раны и восстанавливая свою собственными руками покореженную честь. Хотя какая там честь? Была ли она с самого начала? Я очень сомневаюсь. Чек, который мы добыли, теперь лежал в надежном месте, в настоящем тайнике, защищённом сложными ловушками, которые Цзи Сичэнь настроил лично.

Мы молча и слаженно работали, как две половины тела. Моя рука заживала, ожог, где подул Цзи Сичэнь, стал волдырем, а потом стал уменьшаться. Каждый раз, когда я смотрела на это пятно, то меня бросало в жар от воспоминаний о его губах, дышащих на пострадавшее место. Мы не говорили об этом, скорее всего он уже давно забыл, но я все помнила. К тому же мы снова молчали, словно случая с Пан Шэнем и не было вовсе. И вскоре вечером в мою каморку постучали.

— Хозяин зовет, — буркнул стражник за дверью.

Я поправила одежду и проверила маскировку через зеркало. Слой мази и нарисованное родимое пятно были на месте. За столько времени я уже привыкла к лицу Нин Шуана, словно приняла эту часть себя. Оно стало моей второй более надежной кожей, чем мое настоящее лицо. Именно оно меня защищало и я не планировала его в ближайшее время снимать.

Цзи Сичэнь ждал меня во внутреннем дворе, стоя у пруда с карпами и задумчиво бросая в воду сухие крошки хлеба. На нем был парадный черный халат, расшитый серебряными облаками, волосы убраны в строгий пучок, скрепленный нефритовой шпилькой. Он выглядел... официально. И слишком напряженно. Собирался куда-то идти? Или уже вернулся?

— Ты звал, хозяин? — подошла, склонив голову. Он обернулся, показывая мрачное лицо.

— У нас приглашение на званый ужин.

— К кому? — у меня екнуло сердце. — Неужели Гуань Юньси? И зачем я понадобилась? Я же всего лишь слуга.

— Не Гуань Юньси. Хуже, — Цзи Сичэнь отряхнул руки от крошек. — Шу Цзыжань прислал паланкин. По словам из письма, он хочет «отпраздновать мое выздоровление» и попробовать редкий чай, который ему привезли с юга. И он особо подчеркнул, что хочет видеть моего «нового талантливого слугу», который так ловко заваривает Лунцзин. Видимо до него дошли слухи и о Пан Шэне.

— Он знает мою тайну? — Я похолодела. Он и раньше показал, что ему это известно, но наверняка я ответить не могла. Я слишком его боялась и могла все сама себе надумать.

— Он подозревает, — Цзи Сичэнь подошел ко мне вплотную. — Цзыжань не делает ничего просто так. Если он зовет нас, значит приготовил сцену. Он хочет проверить тебя. Расколоть и посмотреть, что внутри.

— Я не пойду, — сделала шаг назад. Самосохранение было сильнее меня. Шу Цзыжань пугал меня до дрожи своей липкой и в то же время мягкой вежливостью.

— Ты пойдешь, — жестко сказал Цзи Сичэнь. — Отказ будет означать, что нам есть что скрывать. Если мы не придем, то завтра он будет здесь с «дружеским визитом» и дюжиной своих отравленных игл. Мы должны прийти, выпить его проклятый чай, улыбнуться и уйти, не раскрыв свои тайны. — Он положил руки мне на плечи, придерживая на месте. — Слушай меня, Нин Шуан. Сегодня ты — мебель и тень. Ты не говоришь, пока тебя не спросят, не смотришь в глаза и делаешь вид, что ты тупой, преданный слуга, который боится собственной тени. Если он начнет свои игры... предоставь это мне.

— А если он... если он даст мне яд? — прошептала я, и тут же глаза Цзи Сичэня потемнели.

— Я не дам тебе умереть. Я вытащу тебя, но ты должна держаться. Не выдавай себя. Твоя главная защита — это твоя никчемность. Поняла?

— Поняла.

— Тогда идем. Паланкин ждет.

Усадьба Шу Цзыжаня находилась на окраине столицы, у подножия Западных гор. Место это было уединенное, тихое и пугающе красивое. Сад был погружен в сумерки. Вдоль дорожек горели фонари с зеленоватым светом, придавая всему вокруг призрачный вид. Пахло горькими травами, камфорой и влажной землей, а сами деревья были искривленными и с темной листвой. Это был не сад, а живая коллекция ядов. И если хозяин решит использовать ее по назначению, то боюсь столицы может и не стать. Нас встретил юноша с пустыми глазами и странной, нечеловеческой, дерганной походкой, словно кто-то дергал его за нити.

— Хозяин ждет в беседке, — прошептал он и развернулся, указывая путь.

Мы прошли через весь сад, стараясь не наступить ни на одно растение. Мало ли чем это обернется. Цзи Сичэнь шел впереди, держа руку на рукоятке меча, готовый в любой момент атаковать, и скорее не столько опасные растения, чем хозяина этого места. Я же старалась ступать след в след.

Беседка стояла посреди искусственного озера и к ней тянулся извилистый мостик без перил. Внутри неё горели свечи, а накрытый стол ломился от изысканных яств. Шу Цзыжань сидел на подушках и играл на гуцыне. Под его пальцами рождалась тягучая и печальная мелодия, от которой веяло холодом. Сам Шу Цзыжань был одет в белоснежные одеяния, которые в свете фонарей казались мертвенно-бледными. Услышав нас, он остановил руку, отчего струна издала последний, жалобный звон и затихла, поглощенная этим местом.

— А-Чэнь, — он улыбнулся мягкой улыбкой, похожей на шелк, которым душат. — И твой верный... спутник. Я рад, что вы почтили мою скромную обитель.

— Твоя обитель скромна только снаружи, Цзыжань, — Цзи Сичэнь прошел в беседку и сел напротив, не дожидаясь приглашения. — Внутри она стоит дороже, чем дворец Императора.

— Вещи не имеют цены, цену имеют знания, — Шу Цзыжань перевел взгляд на меня. Я, как и подобало слуге, стояла у входа, опустив голову. — Проходи, дитя, — поманил он меня пальцем. — Не стой на ветру, там сыро. Садись рядом с хозяином.

— Слугам не положено сидеть с господами, — грубо отрезал Цзи Сичэнь. — Пусть стоит и разливает вино.

— О, брось эти условности, — Шу Цзыжань махнул рукой. — Сегодня мы без чинов. Я хочу поближе рассмотреть того, кто спас тебя от дознавателей. Это ведь он облил Пан Шэна кипятком? Каков герой.

— Это была неуклюжесть, — буркнул Цзи Сичэнь.

— Садись, — голос Шу Цзыжаня стал тверже. Он отдавал приказ, но обертывал его в просьбу.

Я посмотрела на Цзи Сичэня, и он нехотя едва заметно кивнул. Видимо согласился, иначе это никогда бы не закончилось. Я подошла и села на край циновки, чуть позади Цзи Сичэня, стараясь быть незаметной. И тогда ужин наконец начался. Еда была прекрасной на вид, но я боялась к ней прикоснуться. Тончайшие ломтики рыбы фугу, суп из змеи, грибы странного синего цвета и много чего еще.

— Ешьте, — пригласил Шу Цзыжань, кладя себе гриб. — Это Небесная синева, очень редкий вид. Он растет только на могилах даосских святых. Говорят, он открывает третий глаз.

Цзи Сичэнь ел спокойно, пробуя каждое блюдо. Он знал Шу Цзыжаня с детства и, видимо, знал, чего ждать. Я же ковыряла рис, боясь проглотить даже зернышко.

— Ты не ешь, Нин Шуан? — Шу Цзыжань наблюдал за мной поверх своей чаши. Его глаза слегка светились, и в них же, в этих нечеловеческих глазах, мелькал интерес. — Боишься?

— У меня слабый желудок, господин, — прохрипела я.

— Слабый желудок... или сильная чуйка? — он усмехнулся. — Правильно. Осторожность — залог долголетия. Особенно для тех, у кого... сложное прошлое.

По спине пробежал холодок. Так всё-таки мои догадки верны. Даже и думать не надо было, что все могло обойтись. Он все понял в первый же день, как увидел меня. Молчи, Мо Юйлань. Играй до самого конца и не выдавай лишнего звука.

— Кстати о прошлом, — Шу Цзыжань отставил чашу и откинулся на подушки. — Я недавно читал древний трактат о переселении душ. Очень занимательно, должен сказать. Там говорится, что иногда, если воля человека к жизни слишком сильна, а смерть была несправедливой, душа может отказаться переходить через мост Найхэ и поэтому возвращается. — Он посмотрел прямо на меня. — Но время не любит, когда его обманывают. Возвращенная душа помнит боль, момент смерти и иногда... иногда тело тоже помнит.

Он вдруг протянул руку вперед и быстро схватил меня за запястье. Я дернулась, но не смогла вырваться. Его ладонь напоминала стальные кандалы.

— Вот здесь, — он надавил пальцем на точку на моем запястье. — пульс обрыва. Он бывает только у тех, кто уже умирал. Сердце сбивается, словно ищет ритм, которого на самом деле больше нет.

— Отпусти его, Цзыжань, — в голове Цзи Сичэня прозвучала угроза. Он положил ладонь на рукоять меча и немного привстал.

— Я просто проверяю пульс, А-Чэнь. Ты же знаешь, я лекарь. Мне интересны аномалии. — Шу Цзыжань не отпускал меня, только и сделала, что наклонился ближе, заглядывая мне в лицо. — Скажи мне, Нин Шуан... Тебе снятся сны, где ты падаешь? Или где тебя пронзает холодное железо?

Я замерла. Он… я никому об этом не рассказывала и даже виду не подавала, что мне снятся кошмары. Как можно забыть это? Меч Гуань Юньси, пронизывающий грудь и море крови. Но… как он узнал об этом?

— Я... я не понимаю, о чем вы, — прошептала я.

— Не понимаешь? — на его лице растянулась страшная, пугающая улыбка. — А если я скажу тебе, что запах крови — это запах того, кто должен был стать твоим палачом, но стал спасителем?

Он точно что-то знал. Нет. Не точно. Он знал и играл со мной, как кот с мышью, наслаждаясь моим ужасом.

— Довольно! — Цзи Сичэнь ударил ладонью по столу, отчего чашки подпрыгнули. — Ты пьян, Цзыжань. Твои философские бредни утомляют. Мы пришли пить чай, а не слушать твои россказни!

Шу Цзыжань медленно разжал пальцы, выпуская мою руку, оставляя на коже красные следы.

— Чай... Конечно. Чай.

Он хлопнул в ладоши, и слуга с пустыми глазами внес поднос, на котором стоял один единственный чайник из темной глины и три крошечные пиалы.

— Это особенный чай, — голос Шу Цзыжаня стал тихим и вкрадчивым. — Слеза Забвения. Но это название обманчиво. На самом деле он не дарит забвение, а срывает лживые личины. Тот, кто выпьет его, не сможет лгать и истинная сущность вырвется наружу. — Он разлил янтарную жидкость с тяжелым, сладким ароматом жасмина и… гнили, и пододвинул пиалу Цзи Сичэню, другую мне, а третью взял сам. — Прошу. Я выпью первым, чтобы вы не думали, что это яд, — Шу Цзыжань медленно выпил содержимое своей пиалы, а затем взглянул на меня. — Твоя очередь, Нин Шуан. Выпей и расскажи нам, кто ты на самом деле.

Все в беседке замерло, словно только и ждало, что я подчинюсь. Только воде было все равно. Она рябила на ветру и в ней плескалась запущенная рыба. Я смотрела на пиалу и думала, чем мне это обернется. Я начну бредить? Заговорю своим настоящим голосом и признаюсь, что я Мо Юйлань и все истинно так, как и говорит Шу Цзыжань? Если я не выпью, то признаю вину, которой на мне по сути и нет. А если выпью… то боюсь не смогу сдержать свою тайну.

Взглянула на Цзи Сичэня, который сидел неподвижно. Он не мог просто запретить мне пить. Это вызвало бы подозрение. Но и он же говорил, что мне не придется ничего делать.

— Пей, — мягко сказал Шу Цзыжань, прерывая мои размышления. — Не обижай хозяина.

Я протянула дрожащую руку к пиале и пальцы коснулись теплой глины. Я должна выпить и удержать себя в руках. Я смогу, ведь сильнее этого чая. Моя душа уж точно сильнее, раз я смогла вернуться к жизни, как и сказал Шу Цзыжань. Поднесла пиалу к губам, вдыхая опасный, приторный запах. И тут внезапно резкое движение сбоку.

Рука Цзи Сичэня метнулась, как молния, ударив по моей ладони. Пиала вылетела из моих пальцев, описала дугу и врезалась в стену беседки, разлетевшись на осколки. Янтарная жидкость плеснула на шелковые занавески, мгновенно прожигая в них дыры. Ткань зашипела и почернела. Я в ужасе уставилась на дымящуюся ткань. Это была кислота? Или яд такой силы, что разъедает шелк? И этим хотел напоить меня… Шу Цзыжань… Но он же сам это выпил! Тогда как?!

— Ой, — Цзи Сичэнь сделал вид, что расстроен. — Какой неловкий слуга.

Он поднялся со своего места, нависая надо мной грозной скалой. Его лицо исказилось, выражая брезгливость и гнев.

— Ты, криворукий идиот! — заорал он на меня, да так громко, что у меня заложило уши. — Тебе предложили драгоценный напиток, а ты не смог удержать чашку?! У тебя руки из задницы растут?! — Он схватил меня за воротник рубахи и рывком поднял на ноги.

— Простите, господин... — пролепетала я, действительно испугавшись его гнева, хоть и понимала, что это просто ужасная игра.

— Простите?! — он встряхнул меня так, что зубы лязгнули. — Ты опозорил меня перед моим другом! Ты испортил занавески, которые стоят дороже, чем вся твоя жизнь! — Он повернулся к Шу Цзыжаню, который наблюдал за этой сценой с непроницаемым лицом. — Прости, Цзыжань. Я набрал слуг из отбросов. Этот мальчишка ни на что не годен. Я не позволю ему пить твой чай. Это перевод драгоценного напитка. Свиньям не наливают нектар.

— А-Чэнь, не стоит так горячиться... — начал Шу Цзыжань.

— Стоит! — рявкнул Цзи Сичэнь. — Он меня достал. Вечно все роняет, вечно трясется. Пошел вон!

Он грубо толкнул меня к выходу из беседки. Я едва устояла на ногах, налетев плечом на деревянную колонну.

— Жди рядом с паланкином! — крикнул он мне вслед. — И молись, чтобы я не решил оставить тебя здесь на корм рыбам!

Выбежала из беседки, глотая слезы от унижения и страха. Я бежала по шаткому мостику, потом через темный сад, то и дело спотыкаясь о корни.

Позади, в беседке, остался Цзи Сичэнь, что-то говорящий Шу Цзыжаню. Они смеялись. Я понимала, что он спас меня, но как же было больно это видеть.

Обратная дорога в усадьбу Сюань прошла в молчании. Цзи Сичэнь сидел в паланкине и выглядел измотанным. Я же, как и подобало слуге, шла рядом с паланкином, чтобы вовремя услужить своему хозяину. Мое плечо болело от удара о колонну, а внутри все кипело. Как только мы вошли в его рабочий покой, и дверь закрылась, и я взорвалась.

— Ты... ты обращался со мной как с собакой! — закричала я, срывая с себя маску. — «Криворукий идиот»? «Свинья»? Ты унизил и швырял меня как вещь!

Цзи Сичэнь медленно снял плащ, бросил его на кресло и повернулся ко мне. Его глаза горели ледяным пламенем.

— Я спас тебе жизнь, дура! — его голос был тихим, но от этого еще более страшным. — Ты видела, что этот чай сделал с шелком? Это был Яд Тысячи Змей. Если бы ты сделала хоть глоток, твои внутренности превратились бы в жижу за шесть вздохов!

— Он хотел меня убить?! — я задохнулась. — Но зачем? Прямо там? И он же сам выпил чай!

— Он лекарь и тренировал себя на ядах, поэтому он ему не навредил. Шу Цзыжань хотел увидеть, спасу я тебя или нет. Если бы я позволил тебе выпить, значит, ты для меня ничего не значишь, просто слуга, которого можно легко убрать. Если бы я выбил чашку, спасая тебя «нежно», то он бы понял, что ты мне дорога. — Он шагнул ко мне, загоняя меня в угол. — Мне пришлось показать ему, что я презираю тебя. Что ты для меня — мусор, который жалко только потому, что он полезен. Только так я мог выбить чашку, не вызвав подозрений. Я должен был быть грубым и жестоким, потому что Шу Цзыжань понимает только язык силы и жестокости.

Я прижалась спиной к стене. Он навис надо мной, уперевшись руками в стену по обе стороны от моей головы. И несмотря на разговор… я почувствовала, как у меня подпрыгнуло сердце в груди, а ноги задрожали. Я должна была держаться! Но он был слишком близко.

— Но он знает... — прошептала я. — Он говорил про душу и пульс обрыва.

— Он догадывается. Но теперь он думает, что ты просто интересный экземпляр для опытов, который я держу при себе. И что я не отдам тебя ему, потому что я сам хочу тебя... использовать.

— Использовать? — я подняла на него глаза.

— Да. Как вещь или игрушку. Это единственный язык, который понятен таким, как он и Гуань Юньси.

Его лицо было слишком близко, всего в одном цуне[1] от моего. Его ноздри раздувались от гнева, но под этим слоем я чувствовала его… страх. Он испугался за меня и думал о моей безопасности.

[1] Цунь — 3,3 см.

— Ты... ты проверил мой пульс? — вдруг спросила я.

— Что?

— В беседке ты ударил меня по руке. Но перед этим... ты коснулся моего запястья. Ты проверил пульс?

Цзи Сичэнь замер, он не ожидал, что я смогу заметить это действие в хаосе, к тому же его движения были слишком быстрыми, чтобы это заметить. Но я каким-то образом смогла понять, что он сделал еще, кроме выбивания чая.

— Да, — выдохнул он. — Я проверил, не попал ли яд в твою кровь через пары.

— И что ты почувствовал? — я смотрела ему в глаза, не отрываясь. Действительно ли у меня пульс обрыва, как и говорил Шу Цзыжань?

— Я почувствовал, что ты жива и что хочу убить Шу Цзыжаня за то, что он посмел угрожать тебе.

Внезапное тяжелое и опасное признание повисло в воздухе.

— Почему? — спросила я тихо. — Я ведь всего лишь твое оружие.

— Потому что оружие не должно смотреть на меня такими глазами, — прорычал он. — Когда я увидел чашку у твоих губ, у меня внутри все оборвалось. Я не для того помог тебе выйти из могилы Гуань Юньси, чтобы отдать другому мяснику. — Он вдруг устало прижался к моему лбу своим. Я ощущала тяжелое дыхание на своих губах. — Ты сводишь меня с ума, Мо Юйлань и заставляешь меня совершать ошибки. Я должен был быть холоден, но в итоге орал как безумный.

— Ты был убедителен, — прошептала я. Мои руки сами собой легли ему на грудь, поэтому я могла чувствовать, как бешено колотится его сердце. — Спасибо.

— Не благодари меня за жестокость.

— Я благодарю за жизнь.

Мы стояли в рабочем покое прижавшись друг к другу лбами еще долго. Перед глазами проносились воспоминания о сегодняшнем дне. Меня окунули в грязь, унизили, почти отравили, а теперь я чувствовала себя в самой надежной крепости в кольце его рук. Это было неправильно. Так не должно быть. Но его тепло было единственным, что заставляло меня чувствовать себя живой.

— Иди к себе, — наконец хрипло произнес Цзи Сичэнь, отстраняясь. — Запри дверь и не выходи. Мне нужно... мне нужно выпить чего-то покрепче чая.

Я кивнула и вышла из кабинета, чувствуя на спине его тяжелый взгляд. Он не будет пить, потому что умеет сдерживать себя. Да и не в его натуре это. Только сидеть и смотреть на карту, просчитывая, как уничтожить врагов, не начав войну кланов. А я пойду в свою каморку, смою мазь и буду смотреть в потолок, вспоминая его страх за меня и пить его, как самое сладкое, изысканное вино, какое только может быть создано.