Глава 4

Три дня без воды и еды. Три дня в этом холодном, враждебном мире, где воздух пропитан гарью, потом и кровью. Три дня, пока тело иссыхает, а губы растрескиваются, покрываясь тонкими трещинами, в которые будто втирают соль. Язык распух, липнет к небу, даже глотать больно, а каждый вдох обжигает легкие. Я чувствую, как силы утекают, как дрожат руки, как в груди растет пустота, но я не позволяю себе думать об этом. Не позволяю себе чувствовать слабость. Не позволяю им увидеть, как я рушусь.

Голод — это зверь внутри меня. Он рвется, скребется, сворачивается в животе тугим, мучительным узлом, но я держусь. Я чувствую, как ломит спину, как затекают ноги, как тело становится тяжелым, чужим, но я не сдамся. Я слышу, как что-то судорожно сжимается, урчит, будто внутри меня кипит пустота, но я не позволяю себе опустить голову. Я заставляю себя дышать ровно, не разжимать губ, не делать ни единого движения, которое могло бы показать, что я слаба.

Мне холодно, но я не кутаюсь в грязные лохмотья, что на мне остались. Мне плохо, но я не закрываю глаза. Я устала, но я не склоню голову. Потому что если я это сделаю — я проиграю. Я знаю, что он ждет этого. Ждет, когда я сломаюсь. Когда начну умолять, когда мой голос дрогнет.

Но я лучше сдохну, чем дам ему эту победу.

Воздух в шатре густой, пропитанный дымом, жиром, приправами, настолько тяжелый, что его можно резать ножом. Он забивается в ноздри, прилипает к коже, проникает внутрь, сводя с ума. Жар от костра давит со всех сторон, но я дрожу. Не от холода. От слабости. От злости. От того, как он сидит передо мной, раскинувшись на тяжелом деревянном кресле, положив локоть на стол, с ленивой небрежностью отрывая куски мяса от кости. Он даже не смотрит в мою сторону. Он просто ест.

Грубые руки сжимают прожаренный кусок кабана, сок липкой струйкой стекает по пальцам, капает на тарелку. Он не торопится. Его движения неторопливые, спокойные, даже нарочитые, как у зверя, который не боится, что добыча убежит. Зубы вонзаются в мягкую плоть, губы смыкаются, и я слышу, как он жует — медленно, с наслаждением, раз за разом, смакуя каждый кусок.

Я глотаю. Горло сухое, язык распухший, слюна густая, словно отрава. Желудок сжимается в болезненный комок, тянет изнутри, скручивает, урчит, как раненый зверь, и я ненавижу себя за это. Ненавижу свое тело за то, что оно предает меня.

Он слышит.

Я знаю, что слышит.

Потому что он усмехается. Тихо, коротко, почти лениво. Продолжает есть. Не спешит, не жадничает, не набрасывается на пищу, как голодный зверь. Нет. Он делает это медленно. Наслаждаясь каждым движением, каждым разжеванным кусочком, каждым глотком воды, которую он пьет нарочито неторопливо.

Я вжимаю ногти в ладони, не поднимаю глаз, стараюсь не смотреть. Не видеть, как его челюсти работают, как пальцы сжимают кость, как губы кривятся в усмешке, когда он слышит мой голод.

Три дня.

Три дня без еды. Без воды. Без сил.

Но я не сломаюсь.

Я лучше сдохну, чем покажу, что это трогает меня.

Я ненавижу его. Ненавижу так, что пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, до боли, до того, что подушечки пальцев становятся липкими. Ненавижу каждое его движение — ленивое, неторопливое, сильное. Как он держит мясо, сжимая его пальцами, как тянет за волокна, отрывая кусок, как сок медленно стекает по его запястью, оставляя жирный блеск на темной коже. Как он хрустит костями, раскалывая их зубами, шумно, без спешки. Как пьет воду, поднося к губам кубок, запрокидывая голову, позволяя каплям скатиться по подбородку. Он делает это специально. Я знаю.

Он не просто ест. Он наслаждается.

Каждым моим мучением. Каждой секундой, что я провожу здесь, в пыли, с пересохшим горлом, с телом, доведенным до изнеможения.

Проверяет меня.

Ждет, когда я сломаюсь.

Когда я подниму голову, посмотрю на него снизу вверх, раскрою губы и попрошу.

Когда я подползу.

Но он может ждать вечно.

Я лучше сдохну.

Глаза горят, жжет веки, будто внутри черепа пульсирует раскаленный металл. Ненависть кипит, захлестывает, но тело предает. Руки дрожат, холодные, словно выжженные до костей, ноги сведены судорогой, каждое движение — пытка. Голова кружится, пространство плывет, стены шатра то сжимаются, то расширяются, огонь костра превращается в расплывчатые всполохи. Перед глазами темнеет, но я не закрываю их. Я держу спину ровно, стискиваю зубы так, что ломит челюсть. Я слышу собственное дыхание — рваное, слабое, но я не позволю ему превратиться в жалкий, хриплый звук.

Он ждет.

Я чувствую это каждой клеткой, каждым натянутым до предела нервом. Чувствую его взгляд, холодный, насмешливый, изучающий. Он видит, как я слабею. Как мои пальцы цепляются за край одежды, но не за еду. Как губы потрескались, но не раскрываются для просьбы. Как желудок сжался в жестокий узел, но я не двигаюсь.

Я не скажу ни слова.

Не протяну руку.

Лучше умереть.

Кусок мяса падает в пыль с глухим шлепком, как что-то грязное, ненужное, брошенное для отброса. Он не слишком большой, но сочный, прожаренный, источающий густой запах дыма, жира и соли. Поверхность блестит в свете костра, сок медленно стекает по краям, впитываясь в землю. Я смотрю на него, и внутри меня что-то сжимается, желудок стягивается в болезненный комок, будто его пронзают раскаленными иглами. Голод бьет в висок, отзывается тупой болью в животе, глухим, мучительным урчанием, которое невозможно заглушить. Я чувствую, как во рту появляется слюна, густая, горячая, тягучая, и я ненавижу себя за это.

Он опять ждет.

Я знаю это, не поднимая глаз. Чувствую его взгляд, тяжелый, оценивающий, насмешливый. Он сделал это намеренно. Он хочет увидеть, как я дрогну. Как мои пальцы потянутся к еде, как я склонилась бы, смиренно, жалко, прижавшись губами к земле, чтобы схватить то, что он мне бросил. Как я проглочу это с комом унижения, со вкусом своей же сломанной гордости.

Я медленно поднимаю голову.

Мои глаза встречаются с его взглядом.

Я вижу эту ухмылку. Легкую, ленивую, будто он уже знает, чем это кончится.

И я плюю.

Прямо на этот кусок.

Плевок с глухим звуком падает на жирную поверхность мяса, расползается тонкой пленкой, смешивается с соком. Я вижу, как его губы дергаются в снисходительной усмешке. Вижу, как он медленно откидывается назад, наблюдая за мной с любопытством, почти с развлечением.

Но мне плевать.

Лучше я сгнию в этой грязи, чем приму подачку от него.

Я жду удара. Жду, что его рука сорвется с подлокотника, что он схватит меня за горло, что металл браслетов на запястьях хрустнет от резкого движения. Жду, что он встанет, рывком поднимет меня за волосы, что его голос станет низким, яростным, что он рявкнет, придавливая меня к земле. Я жду боли.

Но ее нет.

Только тишина.

Только его ухмылка.

Медленная, растягивающая губы, беззвучно говоря: "Так вот ты какая."

Он разглядывает меня.

Словно я что-то интересное, редкое, то, с чем он еще не сталкивался. Не пленница. Не враг. Зверь. Дикий, злой, не желающий подчиняться. Мора, которая должна была дрожать, просить, умирать. Но я не умерла.

И он смотрит.

Я чувствую этот взгляд — он проникает под кожу, оценивает, взвешивает. Словно я не человек, а оружие, которое он хочет взять в руки. Как хищник оценивает добычу.

Я замираю.

Потому что осознаю правду.

Он не боится меня.

Не боится Мору.

Не боится моей магии. Моего проклятья. Моей ненависти. Не боится моей смерти.

Он не боится ничего.

И от этой мысли мне становится по-настоящему страшно.

Он зевнул, как сытый зверь, и, не говоря ни слова, просто откинулся назад, вытянувшись на грубой шкуре. Всё так же ухмыляясь, всё так же не обращая на меня внимания, как будто я не больше, чем тень в углу. Просто пленница, просто беззубый зверёк, что дерётся, но уже загнан. Он даже не смотрит в мою сторону. Улёгся, закинув руки за голову, закрыл глаза и… уснул.

Я не сразу осознаю это.

Он спит.

Без тревоги. Без напряжения. Даже без оружия в руках.

Просто лёг рядом с существом, которое уничтожило его воинов, и закрыл глаза.

Я сижу, не двигаясь, ощущая, как сердце глухо стучит в рёбрах. В голове одна мысль: Я должна убить его.

Только как?

Я перевожу взгляд.

Всё, что у меня есть, — мои руки, но магия мертва. Всё, что у меня осталось, — ненависть, но её недостаточно, чтобы разорвать глотку этому чудовищу.

Я смотрю на него.

Только сейчас по-настоящему.

Он огромный. Слишком огромный. Его плечи шире, чем два моих вместе взятые, грудь вздымается ровно, мощно, рёбра скрыты под тяжёлыми пластинами мышц, покрытых старыми шрамами. Они пересекают кожу, уходят к ключицам, к животу, к сильным рукам, исполосованным старыми ранами. Неаккуратными, грубыми, но... живыми. Он не просто воин, не просто убийца. Он выжил.

Его кожа зелёная, глубокого тёплого оттенка, как древние дубовые листья. Не грязно-зелёная, не болотная, а насыщенная, бархатистая, будто впитавшая в себя дыхание лесов, что давным-давно сгорели в войнах. Я не могу не заметить, что она выглядит тёплой. Я не хочу этого замечать, но замечаю.

Дреды, тяжёлые, длинные, чёрные, спадают на плечи, заплетённые в тонкие кожаные ремешки и украшенные металлическими кольцами. Они мерцают в свете огня, как будто хранит он в них свои победы, свои падения.

Я перевожу взгляд выше.

Его лицо… Не уродливое. Нет. Слишком грубое, слишком дикое, слишком сильное, чтобы быть красивым, но... В этом есть что-то мужское, первобытное. Высокие скулы, тяжёлая челюсть, подбородок, иссечённый едва заметным шрамом. Нос сломан когда-то давно, но это не портит его — наоборот, делает ещё более опасным.

И глаза.

Я почти вздрагиваю, когда замечаю, что он смотрит.

Я думала, он спит.

Но он смотрит.

Жёлтое, раскалённое золото единственного глаза сверкает в полумраке, словно насмешка, словно вызов.

— Любуешься? — голос хриплый, ленивый, с насмешкой, но низкий, глубокий, тёплый.

У меня пересыхает в горле.

Но я не отвожу взгляда.

Я сжимаю пальцы, вцепляясь ногтями в запястья, чтобы не выдать, что я только что думала о его убийстве.

— Думаю, где проще вспороть тебе глотку, — шепчу я медленно, сдавленно, потому что слова даются с трудом.

Он усмехается.

— Спи, Мора. Ты слишком слаба, чтобы пытаться меня убить.

Он снова закрывает глаза.

Я остаюсь сидеть в темноте, глотая злость, дрожь, голод.

И не могу прогнать из головы ощущение, что он не боится меня вовсе.