Глава 14

Даня пришёл не утром, а ближе к обеду. И не с пустыми руками, а как предсказывал Елистрат – с лукошком яиц и туго набитой холщовой потасканной сумкой, из которой сиротливо торчали хладные синюшные курячьи ноги, и даже с когтями. Ему явно было неловко от роли посыльного, и он долго мялся у калитки, не решаясь войти внутрь. Хорошо, что я в окошко увидела, а то неизвестно, сколько бы Даня там простоял. – Как Наташа? – первым делом уточнила я, открывая калитку. – Проходи, не стесняйся. Я вспомнила глаза тёти Любы, и меня передёрнуло. Как только ночью эти кошмары меня не преследовали, не знаю. Такую мольбу и отчаяние нескоро забудешь. – Хорошо всё, очнулась уже, – просветил меня парень, облокачиваясь на заборчик. – Да я ненадолго, вот передать тётя Люба попросила, и мы кое-что добавили. Наташа, сказали, без сильных последствий, но полежать придётся. Вовремя ты её нашла, ещё бы чуть-чуть – и всё. Не откачали. Участковый уже был, опросил, скорее всего, и к тебе скоро придёт, так что жди гостей. – А как она в реку попала? – вот это меня интересовало больше всего. То, что ко мне придут с вопросами, уже не удивляло и не напрягало. – Не знаю, – Даня пожал плечами, между бровей залегла вертикальная складка. – Она ничего не помнит, говорит, просто гуляла вдоль берега, потом отчего-то захотела зайти в реку и всё. Дальше – чернота… Очнулась уже в больнице. Может, временное помутнение рассудка, а может, что-то недоговаривает. Девчонок тоже опрашивали, но… странное дело, мутное. Ты бы тоже побереглась, живёшь одна, вдруг что? – Ты что, охранять хочешь? – не поняла я. И на что это он намекает? И намекает ли? – Ну, ладно, я попозже зайду, – Даня суетливо сунул мне в руки лукошко с яйцами и сумку с невинно убиенной курой. – Извини, если обидел, реально идти надо, отец ждёт. Я так, на минуточку зашёл. И быстро зашагал прочь. Я смотрела ему вслед, и меня захлёстывала обида и разочарование. Даня теперь тоже меня боится. Боится, как все здесь. В чём-то его понимаю и не могу осуждать, но почему же так больно-то? Как объяснить людям, что я обычная? Не варю по ночам супы из младенцев и в колдовстве на самом деле мало что смыслю. Если бы не кот, даже обережку бы не поставила, а если б не Елистрат, погрязла бы в домашних делах, и навки бы меня уже, скорее всего, сожрали. Вместе с недоваренным супом и ботами. Да никак не объяснишь. Я поудобнее подхватила подношение и потащила его в дом. Не бросать же. Тем более, с деньгами по-прежнему туго, а мне кота с богатырем содержать надо. – О, подкармливать начали! – обрадовался кот. – Пошёл процесс, всё, без еды не останемся. – Тебе лишь бы пожрать, – проворчала я, выкладывая на стол куриный трупик, кусок сала с прожилками и литровую банку мёда. – А что не так? Это самое основное! – не понял Бальтазар. – Была б еда, а остальное приложится. Я замахнулась на кота тряпкой, и тот чёрной ртутной каплей стёк на пол, уходя от спора под лавку. Мысленно и который раз пообещала всё-всё ему припомнить и вернулась к полкам с посудой. Сегодня с утра я встала пораньше и затеяла генеральную уборку. Всё было чисто, но, в конце концов, это мой дом или нет? Я хочу расставить вещи так, как привыкла, собрать всё, разложить по своим местам, наконец-то разобрать сумку и перевесить все свои вещи в шифоньер. Разобраться с гусями, посмотреть, что есть в сараях, дойти, наконец, до огорода и убедиться, что хотя бы репки у меня нет! Потому что репка – явный перебор, и такого количества абсурда на один квадратный метр я просто не выдержу. Хоть что-то мне подсказывало, что как раз репка там есть. Витязя нигде не было видно, но я особо и не спешила с ним общаться. Потом поговорим как-нибудь, всё равно никуда отсюда не деться, хотя любопытство после кошачьего рассказа разбирало. Если посмотреть непредвзято, без Елистрата мне придётся намного хуже. У него громадный опыт, которого нет ни у кого из Ягинь, он помнит то, что не помнит больше никто. Недаром, когда на нас напали, он среагировал мгновенно. Ну и хотя бы то, что он не сошёл с ума за восемьсот лет или сколько там, говорит о многом. У Ягинь была сила и знания, к которым его не допускали, но то у других, а у меня и этого нет! Надо попробовать подружиться. Хотя характер, подозреваю, изначально был золотым и поэтому тяжёлым. Пройти испытания (даже знать не хочу, в чём они заключались!), попытаться увести дочь Яги и нахамить матери. При этом чётко понимая, кто перед тобой. Это для нынешних мы знахарки, а тогда… А кем мы были тогда? Богини? Жрицы? Великие колдуньи? Ну, явно побольше веса имели, если Перешка замуж вышла не абы за кого, а… кстати, кто такой тысяцкий? По контексту понятно, что важный человек, а насколько важный? Надо уточнить у кота. Хотя… я на мгновение задумалась и перестала протирать полки. Если он тогда имел своё мнение и паскудный характер, то что ж спустя время-то заколосилось? Может, зря я его в дом позвала жить, будет мне теперь кровь вёдрами пить не хуже упырей? А, что теперь! Всё равно жить надо, связь налаживать надо, а без него я почти ничего не могу. Даже Наташку он с вороном заметил и вытащил. Кот ещё этот противный. Я перешла к другой полке. Сам же сказал, что он нечисть, что оптимизма не прибавляет. И вообще, мне не нравится его отношение ко мне! Хотя, а кто тут ко мне хорошо относится без своей корысти? Но с котом тоже ссориться – глупая затея. Мне надо вызволить маму, разобраться с Мореной и что-то думать дальше. А что дальше? Я с усилием передвинула тяжёлую ступу и убедилась, что Елистрат страдал типичным мужским недугом – невыметуном из-за углов. Точно, надо под кровати залезть и посмотреть, вдруг и там залежи. Уборка даже как-то успокаивала, отвлекала от тяжёлых дум. Все дни после приезда выдались донельзя суетными и бестолковыми: мне вечно надо было куда-то бежать, лететь, кого-то спасать. Надоело! Пусть денёк побудут без меня. Жили как-то раньше, значит, ещё потерпят. Я вон лучше пока постельное разложу. Даня ещё душу разбередил. Если так боишься, чего пришёл? Закончив в своей комнате, я ненадолго потопталась у входа в соседнюю спаленку. Формально я отдала её Елистрату и не была уверена, что можно будет зайти и всё переставить. Хотя, с другой стороны, я там хозяйка! Что плохого будет, если я просто посмотрю, что лежит в моём же доме и наведу там порядок? Сказывалось нервное напряжение последних дней, я изо всех сил цеплялась за обыденную реальность. У кота, конечно, чудесные травки и методы приведения в чувство, но иногда мне казалось, что всё произошедшее или слишком реалистичный сон, или горячечный бред. А с другой стороны, я всё чаще ловила себя на каком-то несвойственном мне азарте и ощущении, что мне это нравится! Нравится магия и сила, даже домик этот нравится. А вот что не нравится – это навки с их Княжной, необъяснимые смерти и пристальное внимание ко мне. Но давайте откровенно: я отсюда уже никуда не уеду. По крайней мере, пока не узнаю, чем всё кончится. Ну, была не была. Я хозяйка и право имею. Или как там правильно? Открыла дверь и зашла. Кровать как кровать, будто на ней никто и не ночевал. Надо будет уточнить, переехал ли Елистрат в избушку или так, пока не приглашу, не приходит. Стол как стол. Ничего особенного. Я открыла комод. Сверху лежали какие-то старые тетради, шкатулки и завёрнутая в ситцевый платок книга. Так, и что там? Я аккуратно её развернула  – альбом! Точнее, фотоальбом. Старый, скорее даже старинный, в тканевом переплёте с фигурными латунными уголками. Ого, ничего себе. Первые фотографии были старыми, очень старыми, наверное, век 19 или начало 20-го. Хотя кто их разберёт, подписей не было. Женщина высокая, красивая, с тёмными глубокими глазами и волосами, спрятанными под платок. Рядом стояла девочка, тоже с такими же тёмными глазами и слегка надменным видом. Принцесс на парадных портретах так рисовали: чуть вздёрнутый подбородок, плотно сжатые губы и полное убеждение в своём праве на престол. Одеты в простые блузы и длинные тёмные юбки, ничего парадного и напоказ, как обычно бывает на старых фотографиях. Я пристально всмотрелась в ребёнка, пытаясь разглядеть похожие черты, но сильного фамильного сходства не нашла. Красавицей наверняка выросла. Я перелистнула страницу. Да, вот она стоит уже повзрослевшая, но всё в той же чуть горделивой позе и неброской одежде. Но было в ней что-то такое магически-мистическое, что глаз не оторвать, и даже скромная одежда не мешала, а, наоборот, подчеркивала это ощущение, не перетягивая внимание на себя. Интересно, кто это? Я аккуратно перебирала странички, переложенные папиросной хрупкой до полупрозрачности бумагой, всматривалась в потемневшие и пожелтевшие от времени фотографии. Оказываться, это так здорово – иметь много родни! Я даже дедушку с бабушкой со стороны мамы толком не помню. Откуда-то накатывало ощущение, будто меня укутали в мягкий плед и ласково гладят по голове. Сначала между фотографиями был очень большой временной разрыв. Маленькая девочка на следующем фото уже была девушкой, а потом зрелой женщиной, но потом разрывы становились всё меньше и меньше, а одежда всё современней и современней. На каком-то моменте я поняла, что вижу отца. Маленький мальчик с хитрым и одновременно весёлым выражением лица и медно-каштановыми кудрями стоял рядом с женщиной высокой, статной, тоже с рыжевато-каштановыми волосами, но более тёмными, густыми, заплетёнными в косу. Фотография была цветной и хорошо заметной. Варвара, пронеслось у меня в мозгу. Да, именно такой я себе её представляла – царственной, строгой, но при этом родной и тёплой. Жаль, цвет глаз не рассмотреть толком, но я по-прежнему была уверена, что они у неё с рубиновым подтоном, достаточным для того, чтобы быть необычными и недостаточным, чтобы стать пугающими. – Спасибо, бабуль, за домик, – и я провела пальцами по глянцевой бумаге, и к горлу подкатил непрошеный ком. Я пролистала назад. Без труда нашла Варвару, ещё более молодую, а рядом с ней – девушку. Она была ниже ростом, с более светлыми рыжими волосами, в кокетливой длинной белой юбке в синюю клеточку, блузе с короткими рукавами и в светлых туфельках. Похожа на Варвару, но мягче, легче, изящнее, нежнее. Так, значит, это моя бабушка Елена. Но больше всего было фотографий с моим отцом. Забавный мальчик со временем превратился в нескладного подростка, а потом и в юношу. Я рассматривала каждый снимок, словно пытаясь восстановить в памяти того, кого никогда не видела. Последние два фото: вот бабушка Варя, всё такая же статная, но постаревшая, с волосами, закрытыми платком, и мой отец в широких джинсах и мешковатой чёрной футболке с надписью "КиШ", примерно моего возраста. А последнее фото – просто портрет отца на светлом фоне. Кот был прав – мы с ним были удивительно похожи, словно я рассматривала свою мужскую копию. Только глаза у него зеленее моих и волосы ярче. Хотя, может, это просто особенности снимка. Я аккуратно достала фото из специальных уголков и накрыла ладонью. Это было очень странное ощущение – целостности и облегчения. Будто с плеч свалился тяжкий невидимый груз: отец не бросил, он погиб. Погиб до того, как обо мне узнал, но если бы знал, он бы обязательно меня любил. И ещё у меня была бабушка. Я чувствовала, что они любили меня. Очень любили. Жаль, что не получилось встретиться. Да и не получится уже. По крайней мере, на этом свете. Я погладила фотографию пальцем, она показалась непривычно тёплой, даже горячей. Хм… странно. Ощущение тепла тут же исчезло, и я выкинула это из головы – мало ли что привидится на эмоциях? Провела тыльной стороной ладони по щекам и с удивлением увидела мокрый след. Ну вот, разревелась ни с того ни с сего. Аккуратно сложила альбом обратно и завернула его в платок. Всё, кроме последней фотографии, её я заберу с собой на память. Хоть что-то останется от папы. Больше в верхнем ящике ничего интересного не нашлось. Почему-то там ещё стояла жестяная баночка с пуговицами, лежала пара учебников, школьные тетради и дневники. Ради интереса пролистала последний, за одиннадцатый класс. Оказывается, мой папа был отличником. По физкультуре. Я перешла ко второму ящику, там оказались стопки одежды, накрытые теми же ситцевыми платками – белыми в мелкий голубой цветочек. Сверху лежала та самая футболка, на которой он был на одной из последних фотографий, и джинсы. Бабушка очень тщательно сохранила всё, что принадлежало папе. Я закрыла ящик, даже ничего не стала трогать и рассматривать. Просто рука не поднималась нарушить порядок. Вещи до сих пор ждали своего хозяина, ждали, пока он придёт и переложит так, как ему надо. Я не представляю, сколько душевных сил потребовалось моей прабабушке, чтобы, похоронив дочь и внука, продолжить жить дальше. И не просто жить, а охранять это распроклятое Перекрестье. Остался третий ящик. Он поддался с трудом и скрипом, и мне пришлось сесть на пол и вытаскивать его рывками, уперевшись ногами в сам комод. И вот там оказалось кое-что очень интересное. Ближе к краю лежали перевязанные бечёвкой стопки писем. Я подняла одну и обомлела – на них был выведен адрес маминым почерком. Ничего себе, переписка родителей! А мама ничего такого не говорила, да и дома я папиных писем не находила. Я отложила их в сторону. Рядом оказались ещё какие-то бумаги, но я не стала в них вникать. Потом посмотрю внимательнее. Моё внимание привлекла колода. Такая же, как у меня. Ну, почти. Я открыла футляр и вытащила один Аркан. Колода была такой же, как и та, которой я пользовалась раньше, только более тёмная, будто подёрнутая пеплом. Фон отливал не в золото, а в серебро, а сама Ярга казалась выведенной яркой кровью, а не тёмным ягодным соком. Ощущения от Арканов были очень странные. Если первая колода ложилась в руки мягко и тепло, то вторая – колко и прохладно. И ещё было чёткое понимание, что бабушкина колода женская, несомненно, женская, а эта – мужская, более сильная, пробивная и необузданная. Я выложила письма и колоду к фотографии и еле затолкала ящик обратно. Хватит на сегодня уже открытий! – Я принёс благую весть! – на пороге дымным облаком нарисовался Бальтазар. – Благая весть в твоём исполнении означает то, что ты собираешься уйти от меня навсегда. Это правда? – с надеждой уточнила я, поднимаясь с пола с трофеями. – Не дождёшься, благая весть не настолько благая, – ответил кот и загнул хвост, как перо в мушкетерской шляпе. – Я кое-что посмотрел, пришлось поднять старые архивы, и в целом, я хочу сказать, что у нас есть прекрасный шанс пережить эту зиму! – Какая зима? Начало июня на дворе! – возмутилась я. – Даже не мечтай, что я на зиму останусь, у меня учёба! – Не перебивай! – кот распушил хвост, и тот стал окончательно похож на шикарное страусиное перо. – Пока ничего не ясно, но нам надо продержаться до ночи Ивана Купалы, потом силы Морены пойдут на убыль, а дальше… дальше решим! – До ночи Ивана Купалы? – я прикинула время. – Ты издеваешься? Она седьмого июля, а сейчас десятое июня! Месяц! А у нас ЧП чуть ли не каждый день, вечером ещё участковый, скорее всего, придёт! Ну уж нет, я пошла собирать вещи, давайте вы тут сами без меня. Вы справитесь, я в вас верю. – Не совсем, – кот обошёл меня по широкой дуге. – Не совсем месяц. Это неправильная дата. Изначально ночь Ивана Купалы приходилась на день летнего солнцестояния, то есть на двадцать второе июня. – Прям от сердца отлегло, прям облегчение, – поддела я. – И что будет, если я продержусь? Кстати, продержаться – это в каком смысле продержаться? Отражать орды нежити? Стоять на баррикадах? Ночным дозором обходить деревню? – Это не помереть, – внёс коррективы кот. – Потом силы Морены пойдут на убыль. Пакостить, конечно, будет, но уже намного меньше, а там… Зимой силы Морены прибавляются, да вот с армией навок туговато, – продолжил радовать меня кот, глядя на моё вытянувшееся лицо. – Ну, сама посуди, какие русалки-то зимой? Да и никакой упырь не откопается. Знаешь, здесь морозы какие? Два метра мерзлоты, три метра снега, плюс плита сверху – без шансов. Другие твари мощь наберут, но поверь мне, лучше один сильный соперник, чем клубок мелких. Мелких гонять сложнее. Ещё бы к Лешему сходить и Водянику, они больше подсказать могут то, что мы знали, да забыли. Все-таки они больше с Мореной дел имели, чаще пересекались, мало ли. – Прекрасно, изумительно, просто замечательно. То есть, ты хочешь сказать, что, если меня попытаются окончательно ликвидировать, то сделают это до дня Ивана Купалы? – Ага, – радостно подтвердил кот. – Но, с другой стороны, если ты знаешь, сколько тебе надо простоять, всё становится намного проще! И бояться начинаешь меньше, правда же? – Знаешь что? – мне резко перехотелось убираться, я подхватила карты, письма и фотографию отца и направилась к выходу. – Утешитель из тебя так себе! – Если надо утешения, сходи к Елистрату, – мурлыкнул кот. – Или к Дане своему. Я больше по выживанию, а не ласке. Но если очень надо, помурлыкать на ночь могу. Я мысленно махнула на баюна рукой, от него ничего хорошего ждать не приходится, это уже ясно, как божий день! – Ты мне лучше вот что скажи, друг мой пушистый, – я бесцеремонно почесала кота под подбородком и наткнулась на ошалевший взгляд кошачьих глаз. Ну что, не ожидал такого? Настроение сразу поднялось, не всё Бальтазару меня подкалывать! Теперь буду относиться к нему как к обычному дворовому Мурзику – ласково и снисходительно. – Елистрат, он вообще здесь ночует? Или всё там в своей берлоге обретается? – Ночует, иногда, – уклончиво ответил тот. – Ты же ему разрешила, точнее, – он хмыкнул, – приказала. А приказы не обсуждаются! – Приказала? Я не приказывала, я просто предложила! Зачем ютиться в каком-то сарае, если дома полно места? Кот вздохнул и посмотрел на меня с сожалением, как на человека, у которого умственная отсталость подтверждена справкой. – Это практически одно и то же. Если ты ещё не поняла: твоё пожелание, высказанное в недвусмысленной форме, – это приказ. Как это было произнесено, сути не меняет. Можешь ему хоть в ножки поклониться. – О господи, как же всё сложно. Слушай, это папина колода? – я протянула коту карты. – Я думала, все Яги пользуются одной. – Не всегда. Родовая сильнее, конечно, но могущественные Привратницы могут сделать свою, и она сразу будет сравнима по силе с родовой. А твой отец был ведьмаком, силы ему было не занимать, ума бы… Где ты её нашла? – В комоде, – я пожала плечами. – А что? – Да ничего. Мне казалось, он забрал её с собой и с ней и сгинул. Не помню я, чтобы Варвара Яргу приносила. Дай сюда. Я послушно протянула баюну Арканы. Кот прикрыл глаза и обнюхал колоду, смешно шевеля носом. На мгновение замер, мотнул головой и решил: – Святова колода, подвоха нет. Только не знаю, зачем она тебе, Варварина Ярга есть, она легче пойдёт. – Я оставлю себе папину, – заупрямилась я. Колода мне нравилась с каждой минутой всё больше. Может, потому, что была именно отцовой, а не общей? – Да делай, что хочешь, – равнодушно махнул хвостом кот. – Богатыря пока не тревожь, делом занят. К вечеру договорись, сегодня-завтра к навьям надо сходить, может, Леший что и вспомнит, – в кошачьем голосе прозвучала непонятная мне ехидная интонация. – Если дел нет, пряжей займись, огород прополоть надо, гусыню проведать, а лучше заговоры поучить, пока время есть. Но то, как пожелаешь, господарыня, не мне с Мореной бодаться. И ускакал прочь, прежде чем я придумала достойный ответ. Я вернулась в комнату, аккуратно развязала связывающую письма тонкую бечёвку и былинно призадумалась. Этично ли читать чужую переписку, даже если это письма родителей? Такое ощущение, будто я подсматриваю в щёлку: и интересно, и немного стыдно. Да и что я там могу найти из нужного и секретного? Того, что бабушка не нашла? Но… Но любопытство пересилило. Уверена, что никому от этого хуже не станет. Я открыла первый конверт. Слегка пожелтевший тетрадный листок, в котором аккуратным маминым почерком выведено: "Привет! … Очень скучаю, когда вернешься?.. Как бабушка? Если всё так плохо, давай к нам, в больницу ляжет…" Я перестала читать и перевела дух. От письма веяло такой заботой, что на мгновение мне показалось, мама рядом. От этого тревога за неё ещё больше усилилась и проволочной удавкой обвила горло. Да, мы провели обряд, да, это должно было как-то помочь и меня успокоить, но успокоение было так себе. И мама по-прежнему не брала трубку: абонент был не абонент. Но хотя бы я была уверена, что она жива. Нет. Не сейчас. Потом. Потом дочитаю всё – от строчки до строчки. Сейчас меня интересует только одно. Я быстро просмотрела все письма из стопки, пытаясь выхватить одну-единственную фразу – сообщение о беременности мной. Если она написала, письмо должно было сохраниться. Даже если пришло позже, бабушка наверняка его получила. Но это сомнительно, если бы получила, то она забрала меня раньше. А это значит… Письма не было. Его не только не было в стопке, его, скорее всего, не было вообще! Мама обмолвилась, что она пыталась связаться с отцом, но он просто как в воду канул. Всё это выглядит донельзя подозрительно. А что если… от мысли меня продрал мороз, будто июньский зной мгновенно сменился февральской стужей. Что, если и это проделки Морены? Сумела же она как-то подсунуть мне в отчимы огненного змея? Сумела! Я в жизни не поверю, что это просто всё совпало! Отец пропал очень кстати, не успев набраться опыта. И я, последняя из рода, не то что без опыта, а вообще без знаний даже простейших. Приходи да бери голыми руками, я только и смогу, что Аркан показать и мобильник подзарядить напоследок. Если бы не Елистрат, меня в первый бы день уже… Я отложила письма и посмотрела в окно. А ведь нам ещё идти за реку! А за рекой уже навь. Которая любит меня исключительно в бездыханном виде. И не идти я не могу. Если уж кот не смог ничего найти внятного по Морене, то я тем более ничего не узнаю. А если я не узнаю о Морене больше, я не смогу защититься. И защитить близких. Даже сбежать не поможет. Меня загоняют в ловушку, методично и планомерно. Надо ещё откровенно поговорить с Елистратом. Он обмолвился, что встречался с таким восемьсот лет назад. Вот пусть и трясёт стариной, может, что полезное вытрясет.