Глава 12

Вороненок неожиданно в избушке прижился. Не прошло и пары дней, а он уже бодро вышагивал по полу, то и дело, прячась то под лавку, то в котел. Баюн ворчал, поглядывая на птенца, а Яга радовалась. – Зря ты так, – в который раз укорила она кота. – Всякое существо в хозяйстве сгодится. – Так уж и всякое? – прищурился Баюн. – То ли дело корова али коза, а с вороненка какой прок? Даже похлебку из него не сваришь, мал, навара не будет. – Тьфу на тебя, – разозлилась ведьма. – Вороны – птицы умные, вот мы его так научим, чтоб весточку от нас Василисе донес. Неужто не слыхал про птиц таких? – Про голубей слыхал, – фыркнул кот. – Да у тебя все не как у людей.– Это уж точно, – покачала головой Яга. – С котами вон разговариваю, а надо бы хворостиной да за шкирку. Опять мыши корешки мои сжевали! – Да понял я, вороненок так вороненок, – залебезил Баюн. – А мыши, от них вреда ж немного… Да и дюже живот у меня от них крутит, не серчай. Выгнать – выгоню, а есть не буду. Яга лишь вздохнула. Уж, почитай, луна сменилась, как Василиса с Иваном ушли. И вроде привыкла ведьма к одиночеству, но нет-нет, да и подумается: как оно бывает, когда счастье простое, человеческое? А после вспоминается сынок поповский, бабы деревенские с вилами. Не про нее это, простое да человеческое. Так и суждено ей куковать одной в крохотной избушке. Смирилась, отплакала, приняла. Нашила платьев да занавесок из отрезов, что в сундуке прятались. Баюн по вечерам байки всякие рассказывал, коих знал он немерено. А образ, от которого сердечко ведьмино стучать словно заячье начинало, затолкала Яга глубоко в память, чтоб и не вспоминались ни глаза синие, точно омут речной, ни улыбка уверенная, ни руки крепкие. *** – Пусти, кому говорю! – визжала Лизавета, бросаясь к двери, у который скалил зубы сердитый волк. – Говорено тебе, сиди в башне, – рычал Серый. – Али все уже, наревелась? – Наревелась, – топнула ножкой девица. – Не для того меня маменька с папенькой такую красавицу берегли, чтоб я в башне вашей чахла! – Плохо они тебя берегли, – усмехнулся волк, но с места не двинулся. Сколько царевен он повидал, то ни в сказке сказать, ни пером описать. Но чтоб такая… – Пусти! – крикнула Лизавета. – Коли утащил – изволь жениться! – Я? – удивился Серый. – Да ты-то мне на кой? Кощей ваш. И чего о нем разговоры такие ходят, ни капельки он не страшный. Даже, наоборот, – она мечтательно прикрыла глаза, вспоминая Бессмертного. – Дюже гневливый, да это мы поправим. У хорошей бабы и муж довольный. – А ты, стал быть, хорошая? – прищурился волк. – А то как же! – Лизавета подбоченилась, выпятила пышную грудь, да тряхнула косами. – Ну раз хорошая, – едва сдерживая подступающий смех, разрешил Серый, – тогда ступай. Только потом не обессудь, коли чего не так. Обрадованная девица отмахнулась, на всякий случай подрумянила щеки лежащей на блюдечке свеклой, да и устремилась навстречу своему счастью. Волк молча смотрел ей вслед, а потом тихо пробормотал: – Хороша Маша, да не наша… А хорошая, но чужая Маша, точнее, Лизавета, уже неслась по гулким коридорам замка навстречу своему счастью. Во всяком случае именно так девица представляла себе свое будущее: вот распахнутся сейчас двери тронного зала, бросится она Бессмертному на шею, а он и шепнет ей на ушко нежно слова заветные. Или не так. Увидит он ее и дар речи потеряет. Прикажет тотчас свадьбу готовить, пир на весь мир и как там у всех это делается.А может, и вовсе навстречу Лизавете бросится, ошибки свои признает да отведет в заветное место, где злато хранится.Вообще, в своих мечтаниях девица твердо решила: ей нужен красавец-Кощей, чтоб покорный да влюбленный, а еще – злато, которое он где-то прячет. Но уж она, Лизавета, точно выведает, где именно. Не для того она от матушки с батюшкой себя украсть позволила, чтоб теперь он нее нос воротили. И пусть сколько угодно Серый Волк думает, что это он девицу ухватил, да только не так все было. Уж, почитай, несколько лет говаривали во всех городах и селах о могучем затворнике, чей замок в дремучем лесу, да там, где не отыщет никто. Пропадали отовсюду прекрасные девицы, все знали, что невесту супостат себе выбирает. Да только через время их обратно возвращали, живых и невредимых. Но все равно девицы такой участи страшились: у кого суженый на примете был, а кто и просто от страха.Лизавета же была девицей оборотистой. Уж коли за столько лет никто сердце Кощеево не завоевал, так пришло время попытаться и ей. Оттого прогуливаться она начала лишь в праздничных платьях да при полном раскрасе: глаза угольками подведенные, щеки свеклой нарумянены. Да и вообще Лизавета была чудо как хороша: златовласая, глаза как озера синие, тело девичье гибкое и крепкое. А поди ж ты, устоял Бессмертный. Кикимора по секрету нашептала, что тоскует он по какой-то тощей ведьме, что недавно совсем сбежать исхитрилась. – Это мы живо поправим, – пробормотала Лизавета, на бегу потуже подпоясываясь, чтоб талия еще тоньше вышла. – Мужики – не волки, на кости не бросаются… С этими мыслями распахнула она двери зала тронного и огляделась. Пусто. На такое девица была не согласна: а как же пылкие признания, жаркие объятия и злато, в конце концов?! – Кощеющка, – нежным голосом прощебетала Лизавета, словно и не она в прошлом году женихов от дверей своих собственноручно вилами гоняла. – Где же ты, родимый? Уж покажись, истосковалась я по тебе… Тотчас полы задрожали, стены загрохотали, даже свечи в подсвечниках погасли. И в наступившей разом темноте отовсюду послышался гневный голос: – Ты что здесь делаешь?! Лизавета мигом растеряла свой пыл, голову в плечи вжала, к дверям попятилась. Двери же, будто почуяв неладное, захлопнулись прямо перед ней. – Кощеюшка… – пролепетала напуганная Лизавета, а через мгновение и вовсе дышать перестала от страха. Перед ней стоял он… Силуэт Кощея едва угадывался в окутавшей его чёрной дымке. Чёрными же были и глаза, словно в глазницах было пусто. А когда он заговорил, сотни голосов эхом подхватили его слова: – Уходи! – гремел гневный голос. – И чтоб духу твоего здесь не было! – А как же… – пролепетала Лизавета, едва сдерживая подступающие к горлу рыдания. – Во-он! – зарычал Кощей не своим голосом. Тотчас подхватило девицу, завертело, закружило, да и вынесло прочь из зала невиданной силой. Протащило по извилистым коридорам и швырнуло прямехонько в ту самую башню, в которой Лизавете и надлежало сидеть в ожидании милости Бессмертного. – И чего? – хитро прищурилась Любава, разглядывая растрепанную девицу. Из косы выбилась добрая половина волос, уголь, которым красавица подводила глаза, теперь слезами размазало по щекам, перемешав со свёклой. – Свадебка-то когда? Лизавета в ответ лишь разрыдалась. А Любава вдруг села рядышком, да по голове её гладить принялась, словно дитя малое. – Да не кручинься ты, гонору в тебе много, грех было не проучить. А к Кощею в такой час лучше не соваться. Никому, даже… Никому, в общем. – В какой такой час? – всхлипнула Лизавета. – Да ты разве не знаешь? – удивилась кикимора. – Твари ж всяческие из-за черты ползут, уж почитай, несколько лет тихо было, а теперь опять повадились. Будто им калитку кто открыл. Разве ж не знала ты, отчего Кощей в лесу царствует? – Не знала, – качнула головой Лизавета. Вместе с пониманием приходил и ужас. Это куда ж её Серый Волк притащил? Разве о таком девицы в родном селе рассказывали? – Ты, главное, тихо теперь сиди. Авось и минует гнев Кощеев… Лизавета кивнула. Посидит, тише воды, ниже травы будет, только чтоб больше колдуна злющего не видать. Да только вот тревожили девичье сердце слова о тварях из-за самой черты. *** Повелел Кощей коня ему быстрого да выносливого седлать, меч заветный в ножны сунул, да и отправился туда, где наводили страх на лесных жителей потусторонние твари. " – Не впервой, – думал он. – Одного лишь жаль, время моё здесь на исходе, даром что смерть на конце иглы запечатал. Не домовым же, в самом деле, её оставлять! Эти олухи не то что сохранить, они и потерять смогут." Исполненный грустных мыслей, пришпорил Бессмертный коня, да устремился навстречу тварям. Ничего его в мире этом не держало, одни лишь глаза лазурные, точно озеро.