Глава 21

Ступали осторожно, как Леший велел, держались за ним след в след. Яга, привычная к прогулкам лесным, скользила меж деревьев, будто рыбка по озеру. Грузная же Лешачиха шла тяжело, пыхтя и покачиваясь. Пару раз Леший неодобрительно покосился на супругу, но ничего не сказал, рассудив, что ценность ее не в том, что крадется она тихо, а в ином совсем. Душа у ней добрая, сердце открытое, да воля сильная. И пусть сейчас, пока по тропке идут, это кажется неважным, да кто знает, как оно после обернется, в замке Кощеевом. Лес становился все гуще, вот уже и лучи солнечные едва пробивались меж могучими древесными кронами, закрывшими собой, казалось, все небо. Уж и не разобрать, день али ночь, темно, хоть глаз выколи. В дорогу видеть надобно, всякий знал, что не так прост путь к Бессмертному. Ждут здесь и места топкие, и деревья да кусты дикие, что корнями путника оплетут, ни в жисть не выбраться. Даже глуповатый птенец испугался, замер на плече у ведьмы, ни писка не издал. – Так и затеряться недолго, – тихо проворчала Лешачиха, с трудом переступая через корягу, что лежала поперек тропы. – Неужто до самого замка такая тьма? – Чары это, – также тихо пояснил Леший. Но все ж решился, негоже это, в начале пути сбиться, все ж неплохо бы и под ноги глядеть, а не только на чутье лесного хранителя полагаться. Достал он из-за пазухи дудочку, маленькую да резную. Когда-то давно, когда только хранителем стал, вырезал он ее из молодого ясеня, упавшего от сильного ветра. Дерево спасти молодому хранителю тогда было не под силу, оттого и забрал он его частичку, чтоб всегда с собой носить да помнить, для чего Леший нужен. Поначалу песенки он на дудочке играл, грустные да протяжные. Будто о тяжелой ясеневой судьбе вспоминая. А после заметил, что стоит ему заиграть – тотчас вокруг звери да птицы собираются, да что там, и ящерицы с жучками приползают. Вот жучок сейчас и нужен был, да непростой. За годы долгие, что Леший по лесу бродил, он понял, что для всякой зверушки своя музыка требуется. Вот и сейчас мелодия, что из дудочки вырвалась, была тихой и одновременно стремительной, будто шелест тысячи крохотных крылышек. На миг все замерло, а потом ближайший ежевичный куст замерцал крохотными зеленоватыми огоньками. Светляки! Леший, увидев их, дудочку обратно припрятал, пригодится еще. Светлякам поклонился и молвил: – Не оставьте во тьме, дорогу осветите! Вовек помощи не забудем! А те и рады стараться. Осветили, да так, что вокруг будто ясный день вернулся. Светляки кружили вокруг путников, подлетали к корягам да топям, чтоб не оступились, не сбились с пути. Так дело быстрей пошло, не спотыкалась больше Лешачиха, не замирала перед каждым шагом Яга. Шустрый вороненок с плеча ведьмы слетел да затерялся меж светляков, изредка тихонько попискивая от радости. Засиделся, птенец, крылья расправить надобно. Так и шли бы путники долго, да закончилось все в один миг. Светляки словно на невидимую преграду налетели. Вот только что были в воздухе, а теперь обиженно жужжали на земле, трепеща ушибленными о заклятье крыльями. – Не к добру это, – покачал головой Леший. – А чего у Кощея может быть к добру? – удивилась Лешачиха. – Чай не к князю светлому в терем пошли, чего уж теперь. – И то верно, – улыбнулся лесной хранитель. Не успело сердце Яги и десяток ударов отсчитать, а все словно затихло. Погасли светляки, не слышно было больше шорохов, что обычно встречаются даже в самой глухой чаще. Лес снова погрузился во тьму. Густую и вязкую, непохожую на обычную ночную. Она и манила, и баюкала, и одновременно страшила, заставляя ведьму метаться. Разумом она понимала, что вернее всего – на месте стоять, да только как тут устоишь, когда ни голоса Лешего, ни вздохов Лешачихи разом не слышно стало? – Ау! – крикнула Яга. Получилось тихо и хрипло, будто застудилась. Ведьма кашлянула, позвала громче. – Леший! Ни зги не видно, ни единого шороха не слышно. Страшно стало Яге, да не за себя, за друзей. Что не побоялись, рука об руку шли с ней по топкой тропе, ни на миг не засомневавшись. И жизнь свою отдать готовы были, благо не отбирал до сего мгновения никто. А теперь? Не отдаст, не позволит! Ни в жисть она друзей в беде не оставит, ведьма она, в конце концов, али кто?! На ощупь, стараясь не дать страху завладеть собой, Яга потянулась к котомке, куда заботливая Лешачиха своих пирогов сложила. Супруга хранителя оказалась бабой запасливой, в котомке зачем-то оказалась свечка, покрытая потеками воска. Впрочем, ведьма ей была несказанно рада, оставалось лишь добыть огонь. Яга сжала свечу в ладонях, глубоко вдохнула влажный воздух с легким ароматом болотной тины и зашептала: – Огонь из печи, коснись моей свечи, отомри, отогрей, тьму хмурную развей… То ли голос дрожал, то ли мешало что, да только пришлось трижды ведьме заклинание повторить, прежде чем робкий теплый огонек зажегся. Хрустко наступая на сухие ветки, невесть как не вымокшие от болотных паров, медленно шла Яга, звала друзей, но никто не отзывался. – Черный лес, как есть черный, – вздохнула девица. – Самого Хранителя прибрал, ишь ты! Да и ведьмы, чай, не лыком шиты. Вот когда бабкины наказы пригодились. Как тьму могучую развеять, духов злых одолеть. С каждым словом заклятия древнего, что Яга молвила, расступалась тьма, редела, открывая сначала топкую тропу, а потом… – Леший! – крикнула ведьма, завидев две босых ноги, а после и объемистое мужское пузо. Обладатель сего богатства мирно почивал, подложив под голову мшистый пенек. Рядом с ним отыскалась и супруга. Свернувшись калачиком, Лешачиха дремала рядом с ежевичным кустом. И свернулась-то поди оттого, что ветки дюже колючие, такое даже в колдовском сне почувствуешь. – Живы! – с облегчением выдохнула Яга и бросилась освобождать хранителя и его супругу от чар. Когда все были разбужены, Леший, доедая третий капустный пирожок, гневно сказал: – Что ж за чары такие диковинные, коли меня одолели? Не бывало еще такого в лесу, чтоб я с чем справиться не смог! – Ты не забывай, – сердито возразила Лешачиха, – что лес тут непростой, заколдованный смертными чарами. Тут радоваться надо, что сонные, а то могли и вовсе… Яга все это время на пне сидела, задумчиво держала в руках пирог, да не укусила ни разу. Тяжко ей решение это далось, да только иного пути ведьма не видела. Разве можно такой опасности друзей подвергать, на верную погибель их в Кощеев замок вести? И о чем она только думала? Вот ведь баба глупая, на речи сладкие польстилась да глаза бездонные, да чьи они позабыла! Теперь бы Баюна из лап Бессмертного вызволить, а не о доле женской сожалеть. И зачем он только туда пошел? «Дюже громко страдала ты, ведьма, – шепнул Яге внутренний голос. – Так громко, что глядеть на тебя ему тяжко было, вот и ушел, собственной шкуры не жалея.» Баюна не уберегла, в том свою вину Яга видела. Но Лешему с Лешачихой она сгинуть не даст. Уж почитай и идти осталось недолго, сама управится, отыщет дорогу. Стал быть, решиться надо. – Одна дальше пойду, – тихо сказала ведьма, но голос ее в безмолвном лесу будто от каждой березки до елочки отозвался, прогремел. Две пары глаз удивленно посмотрели на нее. – Спасибо вам, от всей души благодарна. Да только ни к чему это, чтоб вы своей жизнью ради меня жертвовали. Всякое быть может. Яга порывисто обняла Лешего, крепко – Лешачиху. Повернулась и пошла, не оглядываясь. По щекам ее быстрыми ручьями текли соленые слезы.