Глава 7

Как раз достаю из духовки противень с пирожками, когда с улицы слышу гудок. Кто-то просит впустить его в ворота. Не иначе как Ваньку привезли! Торопливо вытирая руки полотенцем иду встречать. А вот и мой воспитанник — как ураган врывается в дом. Обнимаемся, смеемся. Похоже, соскучились оба.

— Как пахнет, теть Надь!

— Пирожками.

— Круто.

От слова уже не мутит, но все равно как-то не по себе становится. Ванька внимательно осматривает меня. Мой уже слегка округлившийся живот.

— Папа сказал, у тебя тоже скоро ребеночек родится, как у Арины.

— Да. Только у нее родилась девочка, а у меня будет мальчик.

— Тебе тоже фотографию специальную доктор делал?

— Точно. Все-то ты знаешь.

Лохмачу ему волосы и перевожу взгляд на входную дверь, которая начинает открываться. На мгновение замираю. А потом даже дыхание перевожу — оказывается какое-то время не дышала. Нет… показалось. А ведь сначала вдруг решила, что Александр Петрович… Ну, Александр ведь… Нет. Просто что-то общее есть. В фигуре — тоже стройный и высокий. И волосы темные… И очки на носу… Ну и принюхивается он, стоя на пороге, в точности так, как Саша в тот первый раз… И выражение лица при этом такое же — мечтательное до крайности.

— Чем это так восхитительно пахнет?

Отвечает Ванька, при этом в припрыжку носясь вокруг меня.

— Тетя Надя пирожки к нашему приезду испекла! Ура! Ура! Теть Надь, а что еще? Не только ведь пирожки?..

Смеюсь.

— Не только. Суп с фрикадельками, твой любимый. И картофельная запеканка с мясом и грибным соусом.

— Круто! — и Александр Петрович, и Ванька произносят это с одинаковым сосредоточенным выражением на лицах и смотрят на меня одинаково.

Вздыхаю. Придется пригласить…

— Останетесь на обед?

— Не смогу отказаться. Просто не смогу.

— Тогда мойте руки.

Во время обеда Ванька трещит безостановочно. Рассказывает про Лондон, про свою новорожденную сестру — какая она с виду страшная.

— Но Арина сказала, что это только сначала. Потом получше станет.

— Обязательно станет. Все детки поначалу на старичков сморщенных похожи. А потом отъедаются.

— Теть Надь, а мне вот интересно, а грудное молоко вкусное? Я пытался вспомнить, но нет, не помню.

— Не знаю, Вань. Я свои детские впечатление от него, конечно, тоже не помню, а когда у меня свои малыши появились, не пробовала.

— А почему?

— Как-то и в голову не приходило. Да и потом моя тройня все подчистую выпивала, мне на пробу просто ничего не оставалось.

— А как вы их кормили? Троих? — округляет глаза и недоверчиво смотрит на мою грудь. Даже краснею, смутившись. Но отвечать как-то надо.

— По очереди. Это было ужасно. Просыпались они одновременно и сразу начинали орать. Кормишь первого, а два других надрываются.

Ванька смеется, а гость только головой качает. Присматриваюсь к нему. Все-таки на кого-то он похож. Не на Сашу, нет. Тут со мной просто моя так некстати приключившаяся влюбленность злую шутку сыграла. На кого-то из тех, кого я раньше знала. Не могу удержаться от вопроса:

— Мы с вами раньше никогда не встречались?

— Сам только об этом и думаю. Что-то очень знакомое, а вот что?..

— Быть может через моего бывшего мужа? Его зовут Игорь Вербицкий.

Удивленно вскидывает брови, но потом качает головой.

— Слышал о таком, но нет, лично не знаю. И потом у меня такое ощущение, что наше с вами знакомство никак не связано с моими рабочими контактами.

Склоняет на бок голову, одновременно задвинув на место сползшие очки, и ровно в этот момент я его узнаю. Даже руками всплескиваю. Шурка! Тот самый Шурка, который в пионерском лагере так безнадежно и преданно вздыхал по моей подруге Любке. Осматриваю его еще раз, уже вооруженная новым знанием. Вот тебе и тихий несуразный очкарик, которого даже дразнить и то было как-то неловко — лежачих не бьют. Теперь вот руководитель крупной компании. Умопомрачительная карьера и не менее умопомрачительные перспективы на будущее…

Сидим, смеемся, вспоминая детские годы.

— А знаешь, я тем мальчишкам, которые меня тогда со свету сживали, так благодарен. Словами не передать. Не родители, а именно они из меня воспитали бойца. Всем, чего я достиг, я обязан той злости, которую они во мне выпестовали. Самые страстные, самые яростные мечты у меня тогда были только о том, как я вырасту, стану космонавтом или генеральным секретарем ЦК КПСС — это мне было совершенно не важно, главное каким-нибудь всем известным и очень крутым парнем, и так утру нос моим мучителям, что любо-дорого. Ну и лез наверх, только кости трещали.

— Ты молодец.

Смеется.

— Сам знаю.

Жду вопроса о своей подруге. Немного мнется, болтает о том, о сем, но все же я оказываюсь права — спрашивает.

— А помнишь ту девчонку? Дылдой ее все дразнили…

Хохочу, довольная тем, что не ошиблась. Тут же насупливается, опять привычным жестом нервно поправляя очки.

— Чего смеешься-то?

— Это я так, не дуйся. Забавно просто… Хочешь, познакомлю вас заново? Любка ведь моя лучшая подруга.

Трясет головой отрицательно и очень решительно.

— Нет. Спасибо.

После обеда еще сидим какое-то время болтаем, но время позднее, Иван начинает клевать носом. Выразительно смотрю на Александра Петровича — на Шурку, после того, как вспомнили друг друга, сразу перешли на ты. Наконец до него доходит. Вскакивает и начинает торопливо прощаться. Провожаем его с Ванькой до машины под пристальным взглядом приникшей к окну сторожки Маши. Тоже не сам за рулем — шофер имеется. Какие все крутые кругом! Из своей будки тут же выскакивает мой пес и начинает с визгом носиться, натягивая поводок. Ванька бросает нас и бежит к нему. Поздороваться еще раз.

— Должно быть это и есть Шарик-Бобик?

— Он. Своей собственной дворянской персоной.

— Смешной. А как получилось имя-то у него такое?

Мрачнею. Лишний раз вспоминать…

— Просто в какой-то момент выяснилось, что он у нас — двуликий Янус. И Шарик и Бобик в одной морде.

— Раздвоение личности?

Смеюсь.

— Нет. Долгая история.

— Главное, чтобы с хорошим концом.

Это точно. Только вряд ли получится… Решаюсь поинтересоваться:

— Это с твоей подачи я в этом доме оказалась?

— В какой-то степени.

— То есть?

— Уж больно та дама, что звонила мне, убедительной была. Ее и благодари.

Хохочу опять.

— Уже. Это ведь Любка с тобой тогда и говорила.

Молчит. Потом коротко пожимает плечами.

— Тесен мир.

Несколько огорченная его холодностью киваю:

— Это точно.

Расцеловываемся, и гость наконец-то уезжает. А я веду Ваньку мыться и спать. На закуску — очередная порция историй про пса и Деда Мороза. Кстати, интересно, что там с моей рукописью творится? Я, как и обещала, доработала ее и отослала по электронной почте Арине в издательство — кому-то из ее редакторов. А потом даже съездила подписала какие-то бумаги. Но дальше — молчок. Может решения хозяйки ждут, а ей-то сейчас уж точно не до работы… Позвонить что ли узнать?

Следующим утром, не откладывая в долгий ящик и звоню. И с изумлением слышу, что книга уже в переплете. Ну дела! Мои истории действительно вот-вот появятся на прилавках книжных магазинов… Так чудно! И, следует признать, очень приятно. Надо будет купить побольше и раздарить знакомым, у которых есть маленькие дети. С автографом автора. Даже жмурюсь от удовольствия, представляя как они будут ахать и удивляться… А потом кто-нибудь из них подсунет книжку с моей фамилией на обложке моему бывшему мужу… Который так любил сказать мне что-то вроде: «Да куда тебе, сиди уж дома…»

В итоге настроение у меня прекрасное. Его не удается испортить даже Маше, которая убирает дом, а под это дело привычно «ковыряет» меня.

— А ты, я смотрю, баба-то ушлая. Это когда ж успела с Александром Петровичем-то познакомиться?

Отвечаю с осознанной небрежностью:

— С Шуркой-то? Мы с ним друг друга еще с пионерских лет знаем.

— Ну да. Так и поверила. Ребеночка-то от него нагуляла?

Опа! Вот что значит глаз-алмаз истинной сплетницы! Не думаю, что Арина или Евгений Васильевич мои проблемы с Машей обсуждали… Или она просто подслушала? Сдерживаюсь как могу.

— Не от него.

Вдруг распрямляется и со злостью кидает тряпку в ведро с грязной водой.

— Лучше бы от него, чем от такого, как мой Славка. Теперь вот корячусь, а ведь могла бы…

Мечтательно потягивается, рассматривая свое отражение в ближайшем зеркале. Только качаю головой.

— Балда ты, Маш. Мужик у тебя — золото. И характер отличный, и работящий, и тебя любит. Чего еще-то? Денег кучу? Так, поверь уж мне, не в них счастье…

— Ага. В их количестве.

Хватает ведро у ходит, злобно топая. Все-таки права Любка — какие же мы бабы дуры. Особенно там, где речь идет о мужиках…

* * *

Проходит совсем немного времени, и книга моя на самом деле выходит в свет. Еду представлять ее в «Молодую гвардию» на Полянку. Чудно. Даже какой-то народ собрался. Мне задают вопросы. Я что-то такое отвечаю… Рассказываю о себе, но больше о своих детях. Даже не замечаю, что в какой-то момент разговор с книги переходит на что-то вроде вечера добрых советов. Молодые женщины просят поделиться меня моим опытом. Они что и правда думают, что он у меня богаче?..

А днем позже в очередной раз звонит мой адвокат и сообщает, что за мной кто-то следит…

— С чего ты взял?

— За тобой некоторое время присматривали профессионалы. Они и заметили.

— Что значит присматривали?

— То и значит, Надь. Нанял я их. Во время нашего с тобой последнего похода в театр заметил что-то такое. Решил проверить. И вот — подтвердилось. Это ты у нас девушка романтическая, все в облаках витаешь. А я разного насмотрелся. И твердо знаю, что когда речь идет о том, что у тебя того гляди отберут несколько миллионов, люди на многое пойти способны. А муж твой не щенок беззубый…

— Так ты думаешь, что это он за мной слежку установил?

— Вот этого не знаю. Одно могу сказать — работает этот человек умело. Мои ребята его по чистой случайности засекли. Расслабился видно. За тобой следить-то большого ума не надо. Ты по сторонам вообще не смотришь.

— И что теперь? В полицию идти?

— А толку? Нет. Просто будь поосторожнее. Если есть выбор между тем, чтобы дома сидеть или в Москву ехать, выбирай первое. Или мне звони.

Дела… И ладно бы речь только о моей собственной безопасности шла. Так ведь из-за меня под угрозой и Ванька оказывается. Мало ли что этому человеку, который за нами ходит, от меня надо… Способен ли мой бывший муж пойти на какой-то достаточно жесткий шаг из-за денег? Хороший вопрос…

А еще через неделю все сомнения разрешаются самым неожиданным образом. Звонит мой мобильник. На экранчике вместо цифр или имени надпись — «Номер не определен». Сразу вспоминаю слова того старика, который сдал свою дачу отцу моего еще не рожденного ребенка. Саше. Старик тогда так и сказал: номер звонившего не определялся. Дрожащим пальцем нажимаю кнопку, чтобы ответить. Точно. Он.

— Здравствуй. Узнала?

— Да.

— Как ты?

Пожимаю плечами. Потом осознаю, что увидеть этот мой жест он вряд ли может.

— Нормально.

— Хотел бы увидеться с тобой. Это возможно?

— Почему нет? Только имей в виду — за мной, как выяснилось, кто-то следит.

— Предупреждаешь?

— Да.

— Все еще думаешь, что я — бандит?

Молчу.

— Я не бандит и от народной полиции не скрываюсь. А этот «кто-то» уже не следит. Я узнал все, что мне было нужно.

Здорово! Просто отлично! Стоял бы сейчас передо мной, получил бы по роже. Все-таки он редкостный наглец. Сразу понятно это было. Но даже его наглость должна же, черт его побери, иметь границы!

— Ты испугал меня этой слежкой. Сильно. Оно того стоило?

Молчит. И опять, как и в прошлый раз, когда пришлось просить прощения — через силу:

— Извини. Не думал, что заметишь.

Ох как не любит он извиняться! Но ведь все-таки извиняется… В отличие от моего бывшего мужа, который не делал этого вообще…

— Я и не заметила.

— Откуда тогда узнала?

— Мой адвокат нанял людей, чтобы проверить свои подозрения… Думал — это мой бывший муж что-то затевает.

— Понятно.

— Так зачем тебе это было надо? Зачем следил? Чтобы найти доказательства того, что ребенок не твой? Я же согласилась на тест ДНК. Что уж точнее…

Перебивает нетерпеливо:

— Просто хотел узнать о тебе побольше.

— Узнал?

— Да.

— И что теперь?

— Я позвоню, когда подъеду, — и короткие гудки.

Вот ведь! Иду в домик привратника к Славе и Маше. Сказать, что я на какое-то время, наверно, должна буду отлучиться. Ваньке опять придется немного побыть под их присмотром. Ему сообщаю о том же. Он не против. Ясное дело! Есть шанс безнадзорно посидеть за компьютером.

Переодеваюсь. Все-таки несмотря ни на что хочется выглядеть получше… Саша появляется где-то через час. Снова звонок с номера, который не определяется. Супер-короткий.

— Выходи. Я у ворот вашего поселка.

И гудки…

За проходной обнаруживаю все тот же ржавый джип-американец на здоровенных колесах. Да еще и в глухую затонированный. Зимой как-то на это и внимания не обратила. Передняя пассажирская дверца демонстративно приоткрывается. Приглашает стало быть… Сажусь. В салоне сильный запах сигарет, хотя сам он, вроде, некурящий. Судя по вкусу его поцелуев… Да уж. Очень вовремя вспомнила.

— Ты округлилась.

Пожимаю плечами — теперь-то он это видит.

— Зачем эта встреча?

— Просто увидеть хотел.

Опять тянет пожать плечами. Вот ведь привязалось, как нервный тик какой-то! Но ничего не могу с собой поделать. Основное чувство, которое вызывает у меня этот человек с самого начала, это изумление. Ну, если не считать желания… Наклоняется ближе. Принюхивается, полуприкрыв глаза за стеклами очков в тонкой оправе.

— От тебя пахнет корицей.

Простая фраза. Констатация факта. И почему от нее в животе становится щекотно, словно фея крылышками взмахнула?

— Шарлотку пекла.

— Что это — шарлотка?

— Яблочный пирог.

— Тогда почему «шарлотка»?

— По одной из версий: повар-француз назвал новый придуманный им десерт в честь своей возлюбленной — девушки по имени Шарлотта.

— Романтично.

Молчу. И он молчит. Наконец:

— Как там Шарик-Бобик?

— Сидит на цепи.

— Бедняга.

— Никто не просил его объедать верхушки саженцам.

Качает головой. А потом:

— У меня еще есть часа два времени. Хочешь, поедем погуляем куда-нибудь?

— Это что же ты меня на свидание приглашаешь?

— Ну вроде того.

— А как же генетическая экспертиза?

Мрачнеет.

— Обиделась?

— А ты как думаешь?

— Думаю, что думать об этом сейчас не хочу совершенно. Так поедешь со мной?

Вздохнув, привычно пожимаю плечами.

— Поеду.

Сидит, смотрит вперед, сжимая пальцами руль. Потом поворачивается ко мне и неожиданно улыбается.

— Круто.

Все, больше ни слова. Просто заводит мотор и трогается с места. Везет меня куда-то еще дальше по Новой Риге. Но быстро сворачивает с нее, некоторое время петляет по каким-то небольшим дорожкам, а после и вовсе съезжает на сильно ухабистый проселок, ведущий через поле. Дорогой молчит. Часто смотрит в зеркало заднего вида. Сначала собран и серьезен. Потом расслабляется. Теперь о нем можно смело сказать, что он до крайности доволен. Странный он все-таки мужик…

Останавливается на берегу какой-то небольшой и мелководной, но чистой речушки. Здесь и правда хорошо. Народу — никого. Бережок не заплёванный. Дно песчаное. И откуда про это место знает?

— Будешь купаться?

— Да мне не в чем.

— Мне тоже. Но я все-таки буду.

Смеется. А потом решительно раздевается догола и лезет в воду. В самом глубоком месте на середине речушки вода едва доходит ему до белых, а потому особенно выделяющихся на фоне остального загорелого тела ягодиц. Но это его ничуть не смущает. Бахается на пузо раскинув руки, а потом просто плещется как мальчишка. Разве что не повизгивает от удовольствия. Вылезает только минут через пятнадцать. Стряхивает воду с волос. Потом внезапно замирает, оборачивается через плечо и смотрит на меня со странной полуулыбкой на лице. А затем идет ко мне ничуть не смущаясь собственной наготы. И очевидного возбуждения. Отвожу взгляд, смутившись сама. Ну что за несправедливость — он разгуливает голым со вставшим членом, который нахально покачивается в такт его шагам, а краснеть приходится мне!

Садится рядом.

— Хочу тебя. Ничего не могу с собой поделать, как ни стараюсь…

Берет мою руку и прикладывает к себе. Невольно вздрагиваю и пытаюсь вытянуть свои пальцы из его руки, но он не дает. Наоборот еще плотнее прижимает их. Смотрит при этом испытующе.

— Все еще неловко прикасаться ко мне?

— Так заметно?

— Да.

Отвожу взгляд.

— Ты у меня второй. До этого был только муж. Больше никого.

— Правда что ли?

Киваю и осторожно глажу нежную и очень горячую кожу у себя под пальцами.

— Думал, что таких уже и не осталось…

Удивленно крутит головой, вздыхает и откидывается назад, на траву, забросив расслабленные руки за голову. Отдается в мою власть? Что ж… Пожалуй, мне это нравится…

* * *

Обратной дорогой опять-таки молчим. Тормозит возле поселка. Мотор не глушит. Все понятно. Долгих нежных прощаний не будет. Смотрит тяжело. Трудно такой взгляд вынести. Что-то сейчас будет малоприятное для меня… Точно:

— Должен сказать тебе кое-что. Даже если экспертиза покажет, что ребенок мой, я на тебе не женюсь, Надь. Не смогу. Хочу, чтобы ты это осознала.

— Я… Я осознала.

— И ребенку фамилию свою я не дам.

— Ревнивая жена?

Усмехается криво и все. Ни «да», ни «нет». Ну и черт с тобой.

Насколько все было бы проще, если бы он так и не возник на моем горизонте, если бы я по-прежнему считала его покойником… Берусь за ручку на дверце, собираясь выйти из машины.

— Постой. Чуть не забыл за всем этим…

Интересно, что именно он называет «всем этим»? Наш «ни к чему не обязывающий» секс на природе?.. Или последовавший за ним краткий, но совсем не легкий разговор о будущем?..

— Я тут для тебя кое-что привез. Пусть этот твой адвокат посмотрит на досуге. Ну когда не будет занят очередным свиданием с тобой.

Усмехается и протягивает какой-то плотный конверт. Что это там? Компромат на меня? Результаты слежки? Про мои романтические отношения с Севой знает. Вон физиономия какая. Но молчит. Да и в чем может упрекнуть после того, что только что сам мне сказал?

В конверте действительно оказывается компромат. Только не на меня, а на моего мужа. Копии договоров, копии ценных бумаг и акций, которые, как объясняет мне позднее восхищенный Сева, полностью подтверждают то, что мы подозревали и раньше — муж мой готовился к разводу основательно и в сжатые сроки действительно спрятал от меня и суда изрядное количество денег… Дорого бы я дала, чтобы узнать — откуда эти бумаги у моего дачного знакомца. Вот только не спросишь — номер-то его у меня так и не определился, а дать его мне ему и в голову не пришло. Или пришло как раз то, чтобы ни в коем случае не давать? ИнкогнИто свое, видите ли, бережет…

Иной раз такое зло на него берет… После его второго появления на моем горизонте и последовавшего за этим многонедельного исчезновения даже какое-то время терзала Любку, чтобы она помогла мне его «вычислить». Любка пробила по каким-то своим каналам номер Сашиного джипа. Вот только выяснилось, что владеет им совсем не он. На фотографии, которую привозит мне Любка, вижу незнакомца. А других способов выйти на отца моего ребенка у меня нет. И даже моя боевая подруга весьма опытная по этой части подсказать мне ничего не может… Тем более, что в последнее время по Любке четко видно — не до меня ей. Проблемы у нее…

Как-то ближе к ночи, когда Ванька уже давно спит, обняв своего медведя, в дверь моей комнаты стучит Слава. Вид встревоженный. Безответно пугаюсь и кутаясь в халат выскакиваю в коридор.

— Что?

— Надежда Николаевна, там женщина. Говорит, к вам.

Ничего не понимаю. Что за женщина?

— Пьяная очень. Совсем пьяная. И плачет…

Час от часу не легче! И как какая-то пьяная баба попала на охраняемую территорию нашего поселка, а потом убедила Славу поднять меня с постели? Когда вижу ее, понимаю — эта могла. Александр Петрович — он же Шурик Сенцов — подметил совершенно верно: Любка умеет быть исключительно убедительной, когда ей это надо. Сидит на ступеньке крыльца в позе сестрицы Аленушки, подперев рыжую растрепанную голову ладошкой.

— Любань? Ты что это?

Косит на меня совершенно пьяным глазом и только рукой отмахивается. Нос красный, веки вспухли, щеки мокрые. И правда ревет. Любка? И опять ревет? Это что ж такое приключиться-то должно было?

— Вставай давай. Всю гинекологию с акушерством на камне сидя застудишь.

— А не нужны они мне больше.

Всхлипывает как-то особенно жалостливо, но все-таки послушно встает и даже идет следом за мной в дом. Втаскиваю ее на кухню. Совершенно очевидно, что ее надо отпаивать. Чаем. Или хотя бы просто водой из под крана. А то завтра умрет. И с чего так набралась-то? Я ее такой не видела уже… Чтоб не соврать… Да лет пятнадцать, наверно. С того самого момента, как ее любимый Вовка погиб.

И вот теперь она снова ревет белугой и разит от нее, как от ведра с дешевым самогоном. То есть я точно не знаю, как пахнет ведро самогона, но предполагаю, что именно так. Завариваю чай, наливаю в самую большую кружку, которая есть в доме.

— Пей. И рассказывай.

— С сахаром?

— Ты ж не пьешь с сахаром.

— Теперь пью. Теперь мне плевать!

Пододвигает к себе сахарницу и начинает методично перекладывать сахар из нее себе в чашку. В какой-то момент просто убираю сахарницу со стола. Любка провожает ее рассеянным взглядом и начинает ворочать расплывшийся и ставший коричневым сахар у себя в кружке. Даже смотреть на это приторно. Отбираю и кружку. Переливаю часть состряпанного Любкой сиропа в другую чашку, подливаю заварки и кипятку и снова ставлю перед подругой.

— Пей.

— Не хочу.

— Пей, сказала! И уже просвети меня, наконец, из-за чего ты такая расписная-то?

— Из-за того, что жирная дура.

— Я?!!

Смотрит удивленно.

— Ты-то тут при чем? Я!

— Ты?!!

— Женька сказал, что я жи-и-ирная дура-а-а-а…

Уголки ее рта неудержимо ползут вниз, и она снова принимается реветь. Так. Теперь хоть что-то понятно.

— Ты что, бросила его?

— Не бросала я его. Он са-а-ам… Сказал, что я жирная. Сказал: посмотри на себя в зеркало, разве можно тебя любить? И хоте-е-еть…

Любка у меня и правда девушка не мелкая. Как раз при взгляде на таких как она начинаешь верить великому русскому поэту Некрасову: коня на скаку действительно остановит. При этом не сильно напрягшись. Но чтобы жирная?.. С такой-то талией? При таком-то бюсте и с такими изумительно очерченными бедрами?!! С такой-то танцующей походкой и стремительностью движений опытного дзюдоиста?..

— Он сейчас где? В больнице?

— Почему в больнице?

— А ты что ж ему за такое даже ни разу не вмазала?

Опять машет рукой.

— Убежал.

Невольно принимаюсь хохотать, представив себе этот неравный бой. А Любка в ответ — плакать еще горше.

— Любань, ну ты что это? А? Это не ты, а он жирный дурак!

— Он не жирный… — скулит Любка и наконец-то отхлебывает чаю.

Правда тут же морщится и отодвигает чашку от себя. Пойло по всей видимости и после моих манипуляций сладкое адски. Как ни жалко переводить добро, выплескиваю его в раковину и завариваю новую порцию. Сахарницу на всякий случай задвигаю куда подальше. Слежу за тем как Любка пьет. С хлюпаньем тянет в себя чай, отвлекаясь только на то, чтобы гулко высморкаться в бумажный платочек. Весь стол перед ней уже в этих скомканных комочках.

— И что теперь?

— Все.

— Ну и фиг с ним. Другого найдешь. Подумаешь горе-то?

Отвечает с убийственной убежденностью в голосе:

— Я жирная дура. Меня нельзя любить. Вот меня и не любят.

— И правда дура! Как не любят, если вешаются на тебя как на новогоднюю елку, еще локтями друг друга отпихивают?

— Сначала вешаются, а потом от… отвешиваются. Хоть бы один удержать захотел, повоевать за меня, добиться… Неа…

— Ну ты, мать, захотела! Позволь вернуть тебе твой же вопрос: тебе что осьмнадцать? Романтические глупости голову кружат? Еще, поди, сейчас о рыцаре на белом коне мне сейчас толковать станешь…

— А что? И стану. И попробуй скажи, что сама от такого отказалась бы.

Вздыхаю. Права. Кто бы стал отказываться? Вот только где ж его взять-то? Все больше вместо рыцарей что-то маловразумительное попадается. Вроде моего Саши, который в очередной раз пропал с горизонта так основательно, что словно бы действительно умер…

— Знаешь что, душа моя, пойдем-ка я тебя спать уложу. Утро вечера мудренее. Проснешься завтра, глядишь, все не таким скверным тебе покажется.

— Я жирная дура…

— А я мало того, что дура, мало того, что жирная, так к тому же еще и беременная неизвестно от кого. Нашла перед кем прибедняться!

Любка принимается пьяно хихикать. Это мне нравится значительно больше, чем давешние завывания. Вот ведь балда! Нашла из-за чего слезы лить. До этого своего Женьки таких мужиков бросала с великолепной легкостью! А тут ревет из-за какого-то дерьма, прости господи! Самовлюбленный хлыщ. При этом какой-то… пронырливый. Из таких как раз выходят отличные жополизы…

Еще какое-то время накачиваю подругу чаем, а потом стелю ей в своей комнате, на диванчике. Как-то неловко мне хозяйничать в чужом доме и укладывать подгулявшую из-за жизненных невзгод Любаньку в гостевой спальне…