Глава 17

Я простой антигерой,

а ты — хорошая…

© Elman "Антигерой"

В просторной гостиной царила уже знакомая Градскому тишина, нарушаемая лишь мелодичным перезвоном кисеи у балконной двери, которую он первым делом машинально открыл. Закурил, не сводя взгляда с застывшей посреди комнаты Доминики. Жадно поглощал губительно-прекрасный образ, неосознанно вбивая в память на всю оставшуюся жизнь.

— Кофе? Чай? — спрашивая, пытался понять все чувства, которые отражались в ее всполошенном взгляде.

— Может, какао? После кофе трудно уснуть, а чай не хочется.

— Для какао нужно молоко?

— Ну да.

— Где я тебе молоко нарисую посреди ночи? — озвучил со всей серьезностью.

Забавно поджимая губы, Кузя неопределенно пожала плечами.

— Ладно. В таком случае, давай без формальностей.

— Без формальностей? Тогда иди сюда.

Но вместо этого она прошла в кухонную зону. Провела ладонью по глянцевой дымчато-серой поверхности столешницы.

— Ты говорил, Алеся давно уехала, а тут — столько всего, — указала на ряд фигурных банок с крупами, которые, помимо практических целей, играли декоративную роль.

— Наверное, сроки уже вышли. Просто некому выбросить. Отец с матерью не появляются, а я… — оставив недокуренную сигарету вхолостую дымить на бортике пепельницы, провел ладонью по колючему ежику на затылке. — Я как-то об этом не думал.

— Не думал? А хочешь, я помогу тебе здесь убраться?

— Хочу.

Сунув руки в карманы джинсов, Серега неторопливо двинулся к ней.

— Завтра?

— Завтра.

— А сегодня что?

— Что?

— Что делать будем?

Он так на нее посмотрел, Доминике в одно мгновение сделалось неловко. Отвернувшись, попыталась скрыть отразившиеся на лице эмоции. Только Градский среагировал неожиданно оперативно. Поймав за локоть, дернул ее на себя. Прошелся одной рукой по спине, крепко прижимая, а второй — задевая подбородок, скользнул по шее к затылку.

Глаза в глаза.

Зрительный контакт, который состоялся между ними, был не то чтобы долгим и заторможенным, как показывают в фильмах и описывают в книгах, но этот коннект всколыхнул внутри Ники убийственное волнение. Она мысленно заклинала себя к выказывать своего смущения визуально, но щеки, как и обычно, вспыхнули жаром, а дыхание стало вырываться рывками. И в тот момент, когда девушка сделала слишком резкий для здорового уравновешенного человека вдох, Сергей склонился совсем близко, заполняя собой все видимое пространство. Его губы слегка коснулись ее приоткрытых губ неторопливо и едва ощутимо, создавая минимальное трение, двинулись по ним из стороны в сторону. Ника уже ждала очередного страстного поцелуя, но Град не спешил. Не отрывая взгляда, прикасался к ее губам своими, ласкал плоть скользящими мягкими движениями, на самом деле практически бездействуя. Она ловила его дыхание, предвкушая и чуть опасаясь того мгновения, когда он ее все-таки поцелует.

— Ты как? Не передумала?

От звуков его охрипшего голоса живот Доминики стянуло тугим ноющим узлом. Пальцы, которые до этого бесцельно покоились на крепких плечах Градского, судорожно вцепились в ткань его свитера. Изо рта вышел шумный выдох.

— Нет.

Хоть у Кузи и хватило смелости для устных заверений, в глазах ее видел полнейшее смятение.

— Если передумаешь или испугаешься, только скажи… Ничего не будет.

— Не передумаю.

Когда-то у Доминики были железные принципы касательно романтических отношений и яростные предубеждения к персоне самого Градского… Но за месяцы дружбы они сблизились настолько, что все желания, казалось, стали умещаться в рамки дозволенного.

— Не передумаю, Сережа, — прикрывая глаза, подняла руки к его лицу. Подрагивающими пальцами провела от висков к скулам и замерла. — Я понимаю, что ты привык проводить ночи определенным образом… Я осознаю зачем ты меня позвал. Не надо со мной цацкаться.

— Но я вижу, что ты нервничаешь. И я хочу с тобой цацкаться. Постоянно. И да, уже давно.

Глаза Ники сначала максимально расширились, а следом — прищурились.

— Сам в шоке, — просипел Градский.

Приготовился к тому, что она пожелает развить тему. Это же Кузя, она любит поболтать. Но вместо вопросов и сумбурных размышлений, с ее стороны последовали действия. Приподнявшись на носочках, она поцеловала его первой.

За годы беспорядочных половых связей, в поисках каких-то ощущений, Градского целовали множество раз, только ни один из этих поцелуев не подготовил его к тем чувствам, которые разгорелись внутри него, когда то же сделала Доминика. Она действовала мягко и осторожно, дрожа от волнения и естественного для нее смущения. С самозабвенным любопытством и страстью, прорывающейся в резких вздохах и жадных всасываниях.

Впервые в жизни близость с девушкой заставила Сергея содрогнуться. А ведь они еще даже не раздевались…

Очень быстро движение губ стало торопливым, как ни старался себя тормозить. Все эти сумасшедшие чувства, которые, если бы не эйфория, по симптоматике походили на какую-то дебильную психоатаку, рванули по груди вверх. Напряженные мышцы прошил неконтролируемый трепет. Кровь в венах, самостоятельно пройдя ряд химических реакций, превратилась в горячую и густую субстанцию, которой вдруг понадобилось совершать свой привычный кругооборот с головокружительной и опьяняющей скоростью.

Разрывая поцелуй, Градский уперся ладонями в столешницу по бокам от девушки. Коснулся губами острого подбородка. Глубоко и разорванно вдохнул, оставляя на ее покрытой мурашками коже кривую быстрых влажных поцелуев.

— Плюшка, ты такая… Черт возьми, я зверею…

— Я тоже, Сережа.

Прерывисто вздохнула, когда он посадил ее на кухонный островок.

— С тобой… С тобой — другая.

— Со мной — моя?

Стиснутые колени уперлись Градскому в пах, неосознанно удерживая на расстоянии, вопреки тому, что верхней частью тела продолжала к нему тянуться. Чувствовала его возбуждение и инстинктивно откликалась, но все еще не понимала, что именно требуется от нее.

— Твоя.

Горячие ладони огладили напряженные бедра.

— Сережа, — протянула тоненько и задушенно, цепляясь за широкие плечи. Повисая на Градском без какого-либо стеснения и предрассудков. — Ты так хорошо пахнешь… Лучше всего на свете! Я всегда балдею. Да! Хочу тобой одним дышать… Хочу…

У Сереги для нее столько слов не находилось. Не знал, что ей отвечать. Хотя, наверное, должен был что-то говорить… В голове полнейший кавардак случился. Связных мыслей не осталось.

Прижимаясь к Никиным припухшим губам, целовал ее практически отчаянно. Отработанным движением, не успевая себя контролировать, потянул с подрагивающих плеч кофту, молния на которой поехала вниз, медленно оголяя желанное тело.

Кто же предполагал, что под мастеркой у Кузи окажется только черный кружевной лифчик?

Сердце Градского забилось тяжело и отрывисто. Ладони с непроизвольной силой стиснули талию, заставляя Нику поморщиться от боли, а его — от досады и какой-то душевной потерянности. Реальность происходящего пошатнулась. Рассудок и подсознание поплыли разрозненными бликами.

Закат. Безумная пульсация в висках.

Неосознанно задерживая дыхание, пытался заставить себя поднять взгляд на лицо Доминики и отогнать мысль о том, чтобы потянуть чашки лифчика вниз, не представлять, как они вытолкнут наружу идеальные полушария Плюшкиных сисек, не фантазировать о том, как впервые увидит ее соски.

"Ох-хо-хо, бл*дь, вашу мать…"

Весь этот мыслительный цикл закончился полнейшим провалом.

Схватив руками за колени, дернул Кузнецову на себя. Инстинктивно она впустила его между своих ног и позволила полноценно прижаться. На разбеге желаний ближе, чем требовал накал возбуждения. Из-за бесконтрольной физической силы болезненно вдавливая себя в ее тело.

— Сережа… — все, что вырвалось у Ники.

Физический контакт, когда горячие и чуть грубоватые ладони поползли по голой коже живота, рук и спины, поразил ее остротой новых ощущений. Озноб и жар накатили сменными головокружительными волнами.

— Кузя… Плюшка… М-м-м… Я раздену тебя?

— Ага. Угум. Да. Хорошо.

Помимо воли внутри Доминики поднялась волна паники, когда пальцы Градского коснулись застежки бюстгальтера.

— Ох, бл*дь… Лучше не надо… — вдруг выдавил он. Остановившись, прикрыл глаза и уперся лбом в ее плечо. — Нет, нет, нет…

Сердце Ники ухнуло вниз и снова подскочило. Забилось с такой тяжестью, что не только в голове, казалось, во всем теле шум и вибрации появились.

Горло забилось и засаднило, словно его перекрыл ком из стекловаты. Вербально оспорить сомнения Сергея она не могла, но и бездействовать после всего уже не представлялось возможным.

Поднимая и разжимая стиснутые в кулаки большие ладони, она опустила их на свою все еще прикрытую грудь. И жгучий взгляд Градского, наконец, вернулся к ее разгоряченному смущением лицу.

— Я хочу, чтобы ты меня раздел, Сережа, — откровенная просьба вкупе с невинным Кузиным взглядом разрушили последние шансы на благородство.

Не разрывая зрительного контакта, огладил пышные Плюшкины сиськи, тормознул, мысленно сделал поправку называть их впредь исключительно священно- благородно "грудью". Принцем он от этого, конечно, не станет, но нужно же было с чего-то начинать?

Только все одухотворенные мысли и приличные слова разлетелись, как дым в ураган, едва его обнаглевшие от вседозволенности руки опустили чашки лифчика вниз, и Плюшкины сиськи выскочили наружу.

Застыл.

Забыл о том, что нужно совершать какие-либо телодвижения или на худой конец озвучить какую-то милую приятную вещь, чтобы раскрасневшаяся Ника перестала усиленно и шумно гонять воздух своими, он был уверен, такими же идеальными, как и сиськи, легкими. Просто смотрел, получая визуальное наслаждение, к которому, конечно же, тоже оказался не готовым.

Весь опыт насмарку. Годы полового беспредела канули в забвение.

Отмер, когда Доминика, заерзав на столешнице, нерешительно подала голос:

— Что? Все-таки кофе попьем?

Не поднимая век, сместил на нее взгляд и качнул отрицательно головой.

— Поздняк метаться, Кузя. Кофе будем утром пить.

— Тогда ты… тоже разденься, — решительно скомандовала она.

Сергей избавился от своей одежды с такой скоростью, что и рассмотреть ничего не получилось, как он снова наклонился к ней и поцеловал. Жадно, влажно и вкусно. Накрыл ладонями ее обнаженную грудь, заставляя вздрогнуть и неожиданно громко застонать.

— Ах, Сережа, Сережа, Сережа… — бессвязный лепет вырывался из ее рта непроизвольно вместе со всеми возможными вздохами и вскриками.

Не прекращая ласкать, он целовал, облизывал и всасывал сначала ее губы. Затем спустился ниже к подбородку, шее, по выпирающей линии ключицы, упругой мягкости груди. Дыхание Доминики становилось громче и чаще, по мере приближения к чувствительной плоти сосков. И когда его влажный рот накрыл маленький твердый комочек, гортанно закричала, не подозревая — и это еще не вершина блаженства. Сознание поплыло, глаза закрылись, по коже полетели волны дрожи. Ослабевшие ладони непроизвольно заскользили по столешнице, расталкивая декоративные банки. Одна из них сразу слетела на пол и раскололась, вторая завертелась по столешнице с невероятной скоростью и только спустя несколько секунд со звонким треском разлетелась по кафельному полу блестящими осколками, вперемешку с коричневой и зеленой гречкой.

— Что это? Что? Разбили? — всполошилась раскрасневшаяся Кузя.

— Да пофигу. Завтра уберем, — бросил Серега и, подхватив ее под бедра, направился к двери. — В спальню пойдем?

"Ну да, кухню разгромили, можно и в спальню теперь…"

Но сил, чтобы озвучить эту мысль, у нее не нашлось. А уж после… Когда Градский, опустив ее на кровать, продолжил целовать и трогать, буквально потерялась в чувственном наслаждении. Забылась в стонах и судорожной дрожи тела.

Не осознала, в какой момент пропали штаны, и как она оказалась под Градским в одних трусах.

Замерла, зажмуриваясь и качая головой.

— Стой, — выкрикнула это слово чересчур громко и эмоционально.

Сергей мгновенно прекратил какие-либо движения. Отстранившись, попытался выровнять дыхание. Сгрести и огородить все эмоции и ощущения, потому как после вынужденной остановки боль и тремор расползлись по всему телу.

— Хорошо.

Начал подниматься, как Доминика вдруг поймала его за шею и повисла, притягивая обратно к себе.

— Нет-нет-нет, — затараторила, в то время как его организм вопреки всему воспринимал лишь соприкосновения его кожи с голой грудью Кузи. — Не совсем "стоп".

И, дай, Господь, ему хренов тучу чертового терпения, обвила его тело ногами.

Член Града оказался под давлением Плюшкиной "штучки" и его собственных благородных чувств.

— Что ты делаешь? — сдавленно поинтересовался. — Доминика? — пришлось окликнуть ее дважды, так как от своих собственных неразумных действий она тоже уплыла.

Ее глаза медленно открылись, вот только ясности в них все равно не наблюдалось.

— Что ты делаешь?

— Хочу тоже тебя рассмотреть, пока есть возможность, — выпалила Ника, ослабляя хватку и чуть толкая его в грудь, чтобы он поднялся.

— Пока есть возможность?

Формулировка Сергею совсем не понравилась.

— Ну да. Стой. Вот так замри, — скомандовала, когда он выпрямился, стоя перед ней на коленях.

К тому времени Градский, конечно, успел познать умение Ники удивлять. И все же растерялся, когда у нее хватило наглости приподняться на локтях и спросить:

— А трусы ты будешь снимать?

— А ты будешь? — раз ей хотелось напролом, он, как никто, умел быть наглым.

Только и тут она его обставила.

— Я — могу.

— Вперед, — подстегнул свою нахалку, непроизвольно прищуривая глаза.

И чуть было не утратил боевой дух, когда Плюшка выскочила из трусов. Нет, он, конечно, сто-пятьсот раз представлял себе этот момент и имел свою сладкую подружку в разных позах. Но одно дело фантазии… В объективной реальности Серега оказался застигнутым врасплох. Не знал, на чем сосредоточить внимание. На Плюшкиных сиськах или на Плюшкиной "штучке"? Последняя пряталась между сдвинутыми бедрами своей хозяйки, демонстрируя лишь аккуратную полоску волос. Несмотря на смелость, природную стыдливость враз Доминика не утратила.

Раззадоренный, почти злой на ее безрассудную дерзость, Градский нахально усмехнулся и, приподнимая вопросительно брови, спросил:

— Ты же не стрижку хочешь мне показать.

Жестом дал знак, чтобы она раздвинула ноги. И, после короткого вздоха, она развела их, как он просил.

Идеально розовая, в мягких лучах искусственного света ее девичья плоть поблескивала влагой возбуждения. Безумно манила смотреть, смотреть бесконечно долго… И трогать, но не для того, чтобы взять. Плюшкину "штучку" хотелось ласкать.

— Теперь ты, — напирала его обалдевшая подружка. — Хочу тебя увидеть.

Хотя голос ее сел, и последнюю фразу она произнесла почти шепотом.

Повторять, к огромному облегчению со стороны Ники, не пришлось.

В потемневших глазах Градского стояло горячее, буквально обжигающее ее тело и душу, вожделение. Да и ниже пояса у него тоже стояло. Это она, конечно, отмечала и раньше. В процессе крепких дружеских объятий и с виду невинных прикосновений, своей твердой штуковиной он частенько упирался ей то в спину, то в бедро, то в живот. Доминику помимо воли манила подобная близость, хоть она и убеждала себя в том, что это всего лишь мужская физиологическая особенность. Увидеть же воочию эрегированный половой орган — совсем другая степень сексуального развития.

В то время как она пыталась на ходу переварить новые ощущения и адаптироваться, Граду не льстило терпеливое позирование.

— Если ты будешь смотреть на него как на дождевого червя, которого собираешься поместить под микроскоп, у меня случится психологическая травма.

— Я не смотрю на него как на дождевого червяка, — со всей своей эмоциональностью выпалила Ника. — На самом деле, он… это довольно занимательно.

— Довольно занимательно? Я ожидал, как минимум, твое коронное "мамочки- божечки-кошмарики", — передразнивая ее тонкий голос, напряженно улыбнулся и пробежался пальцами по ее стопе.

Забывая о том, что они оба обнаженные и смущенные первой близостью, Ника отдернула ногу и рассмеялась. Сама не узнала свой смех: гортанный и хриплый, с какой-то игривой провокацией.

Когда же Сергей вознамерился вернуться к поцелуям и прочему, она снова возопила:

— Стой! Еще две минутки.

Градский замер, уже не скрывая своего недовольства.

В попытках того, чтобы осилить реальность происходящего, Доминика невольно припомнила их первую встречу в парке. Тогда она впервые рассматривала беспринципного и хладнокровного Градского, не допуская мысли, что в будущем будет оценивать его во всей мужской красе. Продлевала момент, осознавая, что после потребуется не одна ночь, чтобы привыкнуть ко всей массе эмоций.

Большой и крепкий, с четким красивым рельефом мышц по всему телу. Хотела оставить на его смуглой гладкой коже следы своего визуального восхищения и рисунок ладоней.

Его тело отличалось от ее собственного больше, чем она себе представляла. Фундаментальное отличие, конечно, как и пишут книжки, находилось ниже пояса. Перевернутый треугольник мышц уходил вниз, словно указатель к средоточию мужской силы и привлекательности. И что бы Сережа там ни говорил о ее взгляде, он ее очень сильно впечатлил.

А после Градский потерял терпение. Пробормотав, что пришла его очередь, навис над распластанной Доминикой. Она почувствовала, как горячее дыхание коснулось ее подрагивающего живота, и, как бы нелепо это ни было, взгляд, который замер у нее между ног, тоже буквально ощутила. Невольно дернулась, когда теплые пальцы скользнули следом за взглядом, раскрывая влажную и чувствительную плоть. Порывисто выдохнув, приподнялась на локтях, чтобы видеть все, что он собирается делать.

В то же мгновение Градский тоже поднял глаза. Посмотрел на нее пронзительно и тяжело, неумолимо затягивая в свой внутренний морок.

А Доминика и счастлива — к нему в душу, с разбегу, в самое сердце. Без всяких раздумий и опасений.

Подбирая вязкую влагу большим пальцем, он накрыл им ее клитор, будто подготавливая к тому, что последовало дальше. Не разрывая зрительного контакта, склонился еще ниже и прижался к напряженному бугорку ртом.

Белый снег и разноцветные искры замельтешили в глазах Ники. Миллион электрических разрядов, которым она не собиралась сопротивляться, даже если они являются предшественниками смертельных мук, прошили размякшее от чувственного восторга тело.

— Тебе нравится, Плюшечка?

— М-м-мм… Да…

Однако сосредоточиться исключительно на своем удовольствии у Ники не получалось. Все действия Сергея представляли для ее неокрепшей женской чувственности завораживающий эффект. Забывая дышать, наблюдала за тем, как он к ней прикасается, как с видимым наслаждением ласкает губами и языком, попеременно прерывая и восстанавливая томительно-жгучий зрительный контакт.

А уж когда свободной рукой он обхватил свою каменную плоть, совершая сначала поступательные, а чуть позже — более быстрые и резкие движения, внутри Доминики все нервные окончания сплелись в пульсирующие клубни потрясающего напряжения.

Их общее дыхание стало громким и частым, с примесью ее протяжных стонов и его надсадных выдохов.

Глаза Ники неосознанно закрылись, голова коснулась матраса, вжалась в его упругую мягкость, когда спина инстинктивно выгнулась дугой. Все ее запретные желания и фантазия обрели четкость и ясность. Тысячный разряд… Плотность неба с воздушными шарами разорвали ракеты.

***

Доминика спала, свернувшись в милый посапывающий клубок, а Градский, заложив руки за голову, с распирающей всю его сущность улыбкой смотрел в потолок. Именно эта счастливая эмоция, как и остальной фейерверк медленно утихающих ощущений, долгое время не давали ему уснуть.

Ему бы слагать и слагать стихи. О своей ненаглядной Плюшке, о том, какая она красивая, о том, что мир рядом с ней исчезает, обо всем на свете… Только не было сил на какие-то телодвижения. Хотелось банально считать своих упрямых баранов, попутно прокручивая все, что ему удалось пережить, и представлять все то, что можно будет сделать завтра.

Сон сморил Градского незаметно. Впервые за пределами спальни в родительском доме. Осознание пришло, когда среди ночи неожиданно проснулся, ощущая прикосновения чужого тела.

— Сережа, мне холодно, — пробормотала Ника, бесцеремонно влезая ему под бок.

Хотя какие уж церемонии после всего? Это же его родная и ненаглядная Плюшка. Обнял мартышку, неосознанно оглаживая ладонью бедро.

— Болтливая тютя… Загонами кишмя, согреваю тебя, любя… Моя… А я… Девочка- зая, как паранойя моя…

— Что-что?

— Сладких снов, Кузя.

— Сладких, Сережа.