Глава 18

Я уже знаю, что ты будешь сиять ярче звезд…

© Andro "Болен твоей улыбкой"

— Обратно уезжаешь? — отец подвалил с наездами практически на выходе из дома.

— До защиты десять дней, а ты все гуляешь! Мать говорит, Нежданов "зарезал" твой дипломный проект. Хоть один раздел уже поправил?

— Ну, так он один и "зарезал", — остановившись перед зеркалом, прошелся пятерней по торчащей макушке и водрузил на голову кепку.

— И? — пришлось напомнить о своем присутствии непутевому отпрыску.

Обернувшись, он ухмыльнулся Николаю Ивановичу абсолютно бессознательно.

— Фигня вопрос, бать. Поправлю.

— Слушай, я все, конечно, понимаю… — вздох, и понеслась сказка про белого бычка.

— Пора сконцентрироваться на важных вещах. Это твое будущее.

— Да какое будущее? Ты меня, что ли, без диплома к себе в контору не потащишь? Есть варианты, пап? — отозвался Серега привычно ровным тоном. — Финал очевиден. Получу я этот чертов диплом без лишних трепыханий со стороны.

— Трепыханий… — отец с издевкой подцепил то, что больше всего задело. — Хорошо идешь, я смотрю! Вся группа допуски получила, а ты, как всегда, в хвосте. И не грузишься! Я иногда думаю, ты намеренно это делаешь.

— Что?

— Что! По краю ходишь.

— Нежданов перехерачил мою писанину три дня назад, я не пойму, чего ты решил выплеснуть на меня все свое разочарование именно сегодня?

— Да потому что три дня ты ни черта не делаешь! Дома не бываешь… Сын, ты же не тупой. Должен понимать систему: делать нужно хорошо и вовремя. Неужели тебе нравится то, что другие воспринимают тебя, как дебила?

— Как дебила меня воспринимаешь только ты, бать, — без обиды заметил Серега. — Все, давай.

— Уезжаешь все-таки? Опять к общагам поедешь? Возьмись ты за ум, в конце концов! Что ты, как пес бездомный, таскаешься по этим ободранным подворотням?

— Павлика своего за мной приставил? Ну, перегибаешь, бать, правда.

— Ты пойми, сын, я же как лучше для тебя хочу…

— Представь себе, понимаю. Угомонись уже. Завтра будет допуск, — поймав в глазах отца критический уровень недоверия, добавил: — Слово даю.

— Приворожила она тебя, я не пойму… — бездумно пробормотал Николай Иванович, разглядывая сына. — Как?

— Она? Называй уж как-то, не обезличивай.

— Подруган, братюня, малая, Кузя? Как именно? Что это за дружба с совместными ночевками? Пижамные вечеринки, один на один? Приличные девушки так себя не ведут.

На этом Град прекратил прием словесного потока со стороны отца.

Занято. Короткие гудки.

Вот только Николай Иванович продолжал прямую трансляцию, не подозревая, что бездушный отпрыск готов сорваться с колоколов. Злило каждое слово отца, весь его тон — пренебрежительный и надменный, с примесью попутного осуждения.

— Не обманывайся, сын, девушки из провинции всегда видят в таких, как ты, выгоду. Уж не знаю, что лучше… Когда ты с Карпом пьянствуешь или вот, как с ней, не замечаешь, что тебе заливают в уши. Тебя же учили, должен понимать, люди умеют притворяться.

— Стоп, — остановил жестом. — До меня дошло. Твоя логика убойная. Мерси. Давай, до вечера, — в прощальной фразе отзеркалил презрительный тон отца.

18.2

СЕРЕЖА: Лови важный посыл, Плюшка.

Республика Кузентай: Ну?

СЕРЕЖА: Кто поет, мартышка?

В открытую форточку с улицы прилетели первые громкие ноты, которые Доминика враз безошибочно узнала.

Даже в зеркале разбитом, наб осколками склонясь,

в отражениях забытых вновь увидишь ты меня.

И любовь безумной птицей разобьет твое окно,

снова буду тебе сниться, буду сниться все равно.

Выскочила из-за стола, ненароком сталкивая на пол стопку учебников. Теплый ветерок из распахнутого окна тут же охотно подхватил заполненные математическими формулами страницы, перебирая их с шелестом, который утонул в музыке.

Опираясь ладонями на подоконник, Ника наполовину высунулась из окна и, после бурного выдоха, выдавшего ее потрясение, замерла с открытым ртом.

Киркоров "летел" из машины Градского. Сам он сидел на капоте и с широкой улыбкой смотрел в ее окно.

Единственная моя, с ветром обрученная,

светом озаренная, светлая моя.

Зачем мне теперь заря, звезды падают в моря

и, срывая якоря, прочь летит душа моя[1].

Республика Кузентай: Интересный выбор! А что, рэпчик перестали выпускать?

СЕРЕЖА: Приелось, надоело. Вот "это", прикинь, зашло. А кто виноват?

Республика Кузентай: И кто?

СЕРЕЖА: Наглая мурзилка, едва не расцарапавшая мне лицо со словами: "Песня очень хорошая".

Республика Кузентай: Там… другая была.

СЕРЕЖА: Смысл тот же. И исполнитель.

Республика Кузентай: Надо же! Смахивает на то, что ты фанатеешь.

СЕРЕЖА: Разве что от тебя, Плюшка.

Республика Кузентай: А что у тебя на меня стоит?

Крутанув козырек кепки назад, послал ей многозначительный взгляд.

Как же волнительно оказалось вести игривую sms-переписку и видеть непосредственную реакцию своего собеседника: удивление в приподнятых бровях, дерзость в ухмылке, радость в улыбке, полную отдачу в веселом смехе.

Сердце Доминики дрогнуло, сжалось до сладкой томительной боли. В груди сделалось горячо и тесно.

СЕРЕЖА: Сама догадаешься?

Республика Кузентай: Песня! Какая песня на вызове?

Покопавшись в телефоне, он отправил трек на воспроизведение аудиосистемы.

Я бы вынес сотни раз боль,

не замерз, когда вокруг снег,

мне бы сладкою была соль, если б рябом ты была век.

Не тревожным спал бы я сном,

не болел бы от тоски, нет,

только ждал тебя к себе в дом, словно солнца поутру свет.

Я б других не замечал лиц,

я бы твой боготворил дух,

всех бы синих подарил птиц, жаль, что нет у вас таких двух[2].

СЕРЕЖА: Выходи, Кузя. А то стою тут под обстрелом любопытных — один. Присоединяйся.

Республика Кузентай: Я стесняюсь.

СЕРЕЖА: Да ладно… Выходи уже.

Республика Кузентай: Спускаюсь.

Она появилась минут пять спустя. В коротеньком белом сарафане, с волнистым подолом которого ветер сходу начал шаловливую игру.

— Сегодня такая погода замечательная. Мы можем поехать к морю? Представляешь, как там, должно быть, замечательно! Я буквально ощущаю этот влажный горячий соленый бриз.

Сглотнув, Градский попытался сосредоточиться на Плюшкиной болтовне.

Все же порой отец дело говорил. Не в бровь, а в глаз — чертяка. Вот так вот, сходу, на людях, вопреки всем отвлекающим факторам, накатило зверское возбуждение и перешло все допустимые нормы. Мышечные ткани стянуло напряжением. Каменный стояк выразительно оттопырил черную джинсу. Кровь по венам покатила такая раскаленная, что одномоментно жарко стало, а в зобу дыхание сперло.

Смотрел на улыбающуюся и тараторящую без умолку Кузю, мимоходом недоумевая, что же именно вызывает такие сильные эмоции? Ведь с первого взгляда не терял речи от ее красоты неземной. Ему даже волноваться не пришлось, пока она, мелкая авантюристка, рот свой не открыла. Воспринял ее тогда, как любую-другую симпатичную девчонку — объективно. Потом уже понеслись все эти ощущения…

Возможно, причиной его помешательства являлось то, что Ника не умела держать язык за зубами и впадала из крайности в крайность. Вела себя либо слишком развязно, либо чересчур миленько, озвучивая самые обыкновенные слова. Крутые переходы этих состояний ок стремился отслеживать с одержимым вниманием.

Co временем устаканилось ощущение, что краше нее на свете нет. Лучше нее — нет. Плюшка — Вселенная. Все другие — безликие зрители.

Раз за разом, с несменной методичностью, при виде нее дыхание перехватывало.

— Поедем, Сереж?

Глянул на облепленную галдящей толпой скамейку. Разнобой голосов врывался в их с Кузей разговор и тут же обесценивался в слепом одностороннем интересе.

— Поедем, конечно.

На пляже, заполненном огромным количеством людей, еще проще погрузиться в свой обособленный мир. Скинув футболку, Сергей разулся и подкатил штанины джинсов до середины щиколоток. Неугомонная Доминика следом за ним бросила в багажник автомобиля сандалии и собрала волосы в забавный высокий пучок.

— Слышишь эту песню, Сереж? — пришлось впустить в сознание играющую в пляжном баре музыку. — Обожаю ее, — сообщила Кузя, пританцовывая. — А тебе как?

— Ну, такое…

— Одним словом, "фуфло"?

Усмехнулся, не отрывая от нее взгляда. Восточные мотивы совершенно не в его вкусе. Разве скроешь, когда аж зубы сводит и реально тошнит?

— Мне нравится, как ты под это "фуфло" танцуешь.

Если не врать, на этом все. Плюшка умела красиво двигаться, этого не испоганят даже все эти отвратительные причмокивания, "кис-кис", "шиширип-шиширип". Подпевая исполнителю, Ника, не скрывая восторга, умилительно гримасничала. В такт мелодии двигала плечами и виляла бедрами, забывая о критической длине своего сарафана.

"Оки, ладно. Не страшно. Здесь и так все в трусах…"

Серега старался не напрягаться. Но напряжение само напрягало Сергея. В паху снова мучительно заныло. Только ведь недавно отпустило, благодаря смелости некоторых старух, гуляющих по пляжу под видом грибов-боровиков в соломенных шляпах и открытых купальниках, исчезающих при ходьбе в мягкой телесной массе.

— Давай вместе.

— Что?

— Танцевать, — кружась, сложила губы "уточкой".

— Нет.

— Ни за что на свете?

Тут он, должен признаться, заколебался. Фантазия мгновенно подкинула заманчивые варианты дальнейшего развития событий. Ругнувшись матом, пришлось сместить взгляд и выцепить из толпы пару "боровиков". Внутри все потухло. Жить расхотелось от таких методов.

"Ну, долбанная Плюшка, чё уж…"

Записал на ее счет.

— Ника, — предупреждающе окликнул, снова обратив внимание на свою подруженцию.

— Алеся писала, ты обалденно танцуешь сальсу.

— У нее бред. Поплохело от резких смен температурных режимов.

— Сережа!

— Что, Доминика? — саркастически улыбнулся.

Внутри колотило, как ни боролся с наплывом эмоций.

"Трудно…"

"И все же, ну нафиг этих "боровиков"!"

Лучше уж "отстегнуться" из-за недостаточного поступления крови в головной мозг. В любом случае эрекция рядом с Кузей неизбежна. Не смотреть же ему все время в сторону. Да что уж, порой и без визуального восприятия, только от звуков ее голоса, у Града на теле все волоски дыбом встают и носятся эти убогие, как их называет Леська, мурашки.

Шагнув ближе к девушке, поймал ее в кольцо своих рук.

— Стой. Не рыпайся, кувшинка.

— Почему еще "кувшинка"? — без восторга приняла новое обзывательство с его стороны. — Не самый красивый цветок. Такой… — скривившись, показала язык.

— Какой?

— Простой.

— Красивый, — перебил ее Градский, удерживая зрительный контакт. — Красивая ты. В этом платье и с такой прической — похожа очень.

— Комплимент — бомба, — и покраснела. — Огонь прям!

Такая реакция вызвала у Сергея смех.

— Что ты смеешься? — возмутилась Кузнецова. — Да чему ты так радуешься? — распалилась, ведь он никак не унимался.

— Радуюсь, что без "фака" обижаешься. Прогресс у нас.

— У меня руки заняты, — оправдалась, поглаживая пальцами его коротко стриженый затылок.

И, не сдержавшись, тоже улыбнулась.

Серега хотел ей что-то еще сказать, озвучить оккупировавшие его воспаленный рассудок закопченные от перегрузки мысли о том, что она самая-самая, рассказать, что у него от нее — просто дым из ушей… Но грудь стянуло спазмом, горло перекрыло — ни одного слова не выжал.

Почувствовал себя кем-то из тех существительных, которые ему так часто приписывал отец. Додик, дебил, валенок… Только отец, Сергею хотелось верить, беззлобно его так называл, в силу своего вспыльчивого характера. Он же ощутил касательно самого себя настоящую злость.

Ни украсть, ни покараулить[3]… Стоял и, словно слюнтяй, тупо смотрел на замершую в ожидании Нику.

— Я на тебя запал, Кузя, — произнес со всей серьезностью, перекладывая эту информацию из своего сознания в ее.

"Ну, п*здец, второе приветствие…"

И хр*н с тем, что у него после этого признания грудачину болью свело. Прозвучало, один х*р, ужасно тупо. Приподняв брови, Плюшка приняла растерянный вид, сигнализируя ему, что эта никчемная фраза с ней не прокатила.

"Я болен тобой!"

Вот, что было бы правильно озвучить. Ибо так загоняться, тупить и мямлить можно только в предсмертной агонии.

— О-о-о, — выдохнула она, складывая свои сладкие губы в самую сексуальную букву алфавита. — Вот под эту песню ты обязан со мной потанцевать.

Градский не сразу уловил, что там за мелодия снова всполошила Плюшку. Напрягая слух и память, узнал старый музыкальный хит- lnsatiable[4].

— Я знаю, что с таким видом тебе бы, Градский, только крамп[5] исполнять, — указала на его перекрученную бейсболку, с мягкой улыбкой разгладила пальцами складку хмурости между его бровями, скользнула рукой вниз — провела по напряженным мышцам груди и краю низко посаженных джинсов. — Но… Пожалуйста-пожалуйста, потанцуй со мной, Сережа!

Что ему оставалось?

Ведь он с ней не просто по воле случая. Их история — начало чего-то вечного.

Для Доминики старался быть лучшим, хотя для самого себя порой все эти поступки оставались непонятыми.

Распластав одну ладонь на ее узкой спине, второй аккуратно обхватил тонкую кисть. Прижал ближе, чем предписывали нормы: танцевальные, социальные и прочие бл*дски-этические.

С первой же ноты незамысловатые парные движения увеличили амплитуду их сердечных тонов. Через ладони друг друга прошили током. Никакого чертового счета Градский, конечно же, не вел. В висках молотило. Под этот стук, не отрывая взгляда от Кузиного лица, и вел ее в танце. Мелодия подсказывала, в какой момент отпустить ее на расстояние вытянутых рук, вращая бедрами, сука, не думал, что еще когда-либо придется это делать, прижать к себе с новой силой, медленно скользнуть ладонями по телу, снова отпустить и, подняв над головами их сплетенные пальцы, позволить Плюшке покружиться.

Вся суета вокруг них померкла. Достигнувшие дна ощущения в один момент ринулись наверх, заставив захлебнуться.

Для Града это подсознательно все еще являлось стремным, но, видя сияющее лицо Ники, готов был в режиме нон-стоп терпеливо сносить любые тремор и боль.

Склонился к ее лицу. Поцеловал, забывая о том, как они оговаривали не делать подобного на публике. Так вышло, что Кузя об этом тоже благополучно забыла. Рвано выдохнув, впустила в свой рот его язык. Сладкая, сочная, безумно кайфовая. Тело отозвалось дрожью и судорожным напряжением в паху.

А после — смотрела на него, будто он совершил чертов подвиг.

— Прими, дорогая мурзилка, руку, сердце и почки, — просипел неожиданно севшим голосом, целуя ее в кончик носа.

Предложение, конечно, так себе… Самое интересное не озвучил — честь и хвала его благородству.

— Принимаю!

Выдохнула это так быстро, будто опасалась того, что он возьмет свои слова обратно.

Глядя в ее ошалевшие глаза, Серега расхохотался.

— Да в вас, моя мадам, кричит отчаяние.

— Моя мадам? — фыркнула Ника, шлепнув его по плечу. — Ну, ты, Сережа, думай хоть иногда. Бесишь со своими прозвищами уже конкретно!

И даже на ор блаженной Плюшки отреагировал вполне благосклонно. Сдернув с макушки кепку, водрузил ее на перегретую голову своей мартышки.

— Может, хватит моря? Поедем на квартиру?

— Чуть позже, — сбавила тон. — Давай в тенечке на шезлонге посидим.

Оставались на пляже до глубокой ночи. Опираясь спиной на грудь Сергея, Ника полулежала между его бедер. Моментами молчала, бессознательно накручивая на пальцы пряди волосы, в какой-то миг вдруг начинала говорить — много и сумбурно, потом стискивала своими ладонями его руку, прижимала к груди, словно что-то хотела сказать, но колебалась. Так и не решилась.

Зря. Он бы все принял.

Нуждался в том, чтобы постоянно ее касаться: невзначай проводить ладонями по плечам и рукам, прижимать к животу, оглаживать через тонкую ткань ребра, спускаясь к бедрам и сминая подол, дорваться до голой кожи.

На полпути к дикой зависимости морально не казнил себя за желания бесцельно смотреть на лицо Доминики, ласково гладить костяшками пальцев щеки и подбородок, убирать за уши, выдернутые из пучка ветром прядки волос.

***

— Можно, я тебя тоже потрогаю?

В спальне стояла кромешная темнота. Возвращаясь из ванной, Ника задернула шторы и погасила все светильники.

— Да.

Обхватив его член ладонью, она замерла. Ни шороха, ни вздоха с ее стороны не доносилось. Тишина повисла.

— Ты там жива, моя мадам? — резко выдохнул Град, понимая — его уже кроет.

— Ах, Сережа, он такой… необычный…

— Ну да. У меня — волшебный, — сдавленно произнес, вдыхая и выдыхая через зубы. — Тебе повезло.

— Можно мне сделать так, как делаешь ты?

— Как?

— Имитировать фрикции, ну, или как там нормально?

— Подрочить?

"О, да!"

— Ты можешь мне подрочить.

И тут же отстранился, выскользнув из ее руки.

— Бл*дь, я только сказал, подумал об этом, и… у меня… все…

— В смысле?

— Чуть не кончил, — пояснил непонятливой Плюшке.

— И что? Я хочу, чтобы ты… ну, кончил… — судя по низкому тону голоса, она уже как рак красная от смущения.

И все равно наглая!

Хочет, чтобы он кончил… Он, бл*дь, конечно, тоже. Только не за две секунды и одно движение!

— Я осторожно, — тихо шепнула Ника, словно он, Градский, пятилетний пацаненок, которому нужно замазать колено "зеленкой".

Прикоснулась подушечками пальцев. А затем, прихватив чуть смелее, скользнула по длине вниз и обратно вверх. Низ Серегиного живота скрутило раскаленной спиралью. В расширенных до предела глазах заискрило. Спину и шею осыпало мурашками. Бросало то в жар, то в холод, пока лоб и виски не покрылись бисеринками пота.

Не соображая, как хоть немного растянуть ошеломительное наслаждение, скользнул рукой в волосы Ники, сгреб на затылке в кулак. Прижался лицом к ее лицу, поймал рваное дыхание, припал к губам в коротком поцелуе. Повел носом по щеке вниз, за ухо к шее. Шумно и часто дыша, наматывал легкими ее неповторимый запах.

— Плюшка… — из горла вышел тяжелый хриплый стон.

Ее нежная ладонь совершила четыре захода вниз и вверх по его члену. Яркость и острота оргазма захватили Градского врасплох. Сознание порвало на части. Он еще долго не мог отдышаться и прийти в себя.

[1] "Единственная моя", Ф. Киркоров

[2] "Ты поверишь", Ф. Киркоров.

[3] Есть такая пословица в приблатненных кругах: ни украсть, ни покараулить. Так говорят о тех, кто не способен ни на первые роли, ни на шухере постоять.

[4] Darren Hayes.

[5] Krump относится к старой школе хип-хопа (Old school). Основатели стиля были верующими людьми, дух резкий, энергичный и агрессивный. Является бурным и гиперскоростным танцем.