Глава 19

Ты ладонь в ладонь положишь, Молча голову склоня.

Но и ты понять не сможешь, Что ты значишь для меня.

© Филипп Киркоров "Ты, ты, ты"

Время погрузилось в упоительную дрему. Градский не замечал ни дат, ни дней недели. Жил, словно по инерции. Сон пропал и аппетит испортился. Каждую минуту стремился быть рядом с Плюшкой. Если не получалось, мысленно там был. И одни только думы о ней вызывали внутри него волну щемящего трепета. Прятать их, загонять подальше больше не хотелось. Проживал все, как есть. С мальчишеской безрассудностью и шальным восторгом.

Выйдя из душа, Серега натянул свободные спортивные штаны и расхлябанной походкой направился в другой конец комнаты, к аквариуму с черепахой.

— Ты тут еще жива? Прости, что мало времени с тобой сейчас провожу.

Слегка ухмыльнулся, когда Буффало ни единым движением не выказала, что заметила его присутствие. Пока он распинался, напротив, прикрыла глаза.

— Ладно, не дуйся. Я знаю, мама кормила тебя вовремя, — постучал по аквариуму пальцем, но, так и не получив в ответ никакой реакции, поднял руки, сдаваясь. — Окей, отвалил.

Словно разобрав в словах Сергея смысл, черепаха открыла глаза и, вытянув шею, повернулась к стеклу.

— Я понял, если бы ты умела разговаривать, сейчас бы меня послала, — засмеялся.

— Прости мудака, — поморщившись, прижал к сердцу ладонь.

Буфа моргнула, прищурилась и неторопливо подплыла ближе к стеклу.

— Мир? Ну, мир?! Мииир!

В дверь коротко постучали. И Градский, подмигнув питомцу, неторопливо последовал к центру комнаты.

— Сережи, ты дома? — зачастила мать с порога.

— Как видишь.

— А… уезжаешь?

— Нет. Дома буду. Кузя к экзамену готовится.

Пройдя к стеллажу, вернул на полку учебник-муляж, которому в этом семестре досталась главная роль в театральной постановке Градских "Отцы и дети". Его Сергей, стоило кому-то из предков появиться в комнате, переносил из стороны в сторону или же, для достижения наиболее высокого результата, распахнутым оставлял на столе. Если бы не обложка, с тем же успехом с фантомной ролью этого кирпича справился любой-другой прямоугольник.

— Как дела в универе?

Отработанными движениями выровнял весь книжный ряд.

— Ты же сама знаешь. Зачем спрашиваешь?

— Ну да. Слава Богу, Нежданов одобрил твой дипломный!

Старик-профессор, которому трижды пришлось поправлять последний раздел, сказал примерно то же, только благим матом.

— А как с докладом на защиту? Я могу чем-то помочь?

Переставляя трансформеров в известном ему одному порядке, чуть обернулся к матери.

— Я сам. Уже набросал примерно, — указал рукой на раскиданные на столе листы.

Мать, не сдержав эмоций, поморщилась от такого подхода к заключительному этапу в крысиных гонках за диплом бакалавра.

— А взглянуть можно?

— Зачем?

— Хочу помочь.

— Мам, давай позже, ок? Еще сам покопаюсь. Покажу ближе к защите. Погоняешь меня. Послушаешь, как звучу.

Мать тотчас раскраснелась и заулыбалась, а Серегу как обухом по голове шибануло. Вдруг заметил, что у нее с его Кузей похожие повадки. Как только раньше не замечал? Стоя вполоборота, замер на матери взглядом. Та, упуская это из виду, прошла к зеркалу, занимавшему часть боковой стены у двери. Взбивая пальцами волосы, перешла к новой теме разговора:

— Алеся звонила. Повысили ее. До руководителя отдела, представляешь?! Там люди, ну, некоторые десятками лет работают, а как главный на пенсию собрался, выбрали Алесю!

— Ну, круто, че! Молодец она. Напишу ей сегодня. Странно, что сама еще не трезвонит.

— Ой, так она собиралась, — убрав волосы от лица, покрутила головой из стороны в сторону. — Говорила со мной, вошел Славик, мы по скайпу общались… — снова перекинула пряди наперед, поправила у висков, расправила волнистые кончики. — В общем, ей пришлось прерваться. Славик болеет, слышал? Воспаление легких.

— Болеть летом способен только Славик.

На это замечание мать неожиданно легкомысленно усмехнулась, буквально прыснула. Правда, тут же исправилась, прочистив горло и заговорив серьезно:

— Он ездил с друзьями в горы, и они там попали под дождь.

— Кто-то еще заболел?

— Сережи, — понимая, к чему он ведет.

— Я только спросил.

— Нет, но… Славик был в шортах, у него намокли ноги и… — мать запнулась, когда Сергей с бухты-барахты подошел к ней и, осторожно взяв за плечи, повернул к себе.

— Мам, что ты делаешь?

— В смысле? Что?

— Вот это все… с волосами, — указал на чуть взлохмаченную шевелюру матери.

Она растерянно уставилась на него, будто Серега впервые обратил на что-то подобное внимание. Хотя в истинном понимании, конечно, впервые.

— Уже неделю думаю, решить не могу: подстричься или нет?

— Оставь, как есть. Тебе хорошо так. Не надо стричься.

Форма пышных кудрявых волос матери лет двадцать пять была не в моде. Но Сергей не хотел, чтобы она, поддаваясь фэшн-культу, превратилась в нечто отдаленно напоминающее женщину. Зачем, если ей так красиво, и выглядит она каждый год одинаково хорошо?

Получив бесхитростный комплимент со стороны сына, Валентина Алексеевна и вовсе выпала в осадок. Замерла на миг. Моргнула. Затем нерешительно улыбнулась и, наконец, проговорила:

— Спасибо, Сережи.

— Пожалуйста, мам.

А в следующее мгновения выпал в осадок он, когда заметил на глазах матери слезы. Вроде ничего сверхъестественного не сделал, а она растрогалась. И вот-вот бы расплакалась, да быстро пролепетав отмазку, мол, надо проследить за ужином, удалилась из комнаты.

Бесцельно слонялся остаток вечера. Закреплял перемирие с Буффало, рискуя перекормить животное, дважды подсыпал ей корм. Перекладывал с места на место предметы и вещи. Перебрал и выбросил ненужное барахло из ящиков стола, там не убирался больше года. Начинал смотреть то один, то второй фильм — ничего не шло. Еще и песня дурацкая привязалась, как олень, ходил по комнате и напевал: "Зачем мне теперь заря? Звезды падают в моря, и, срывая якоря, прочь летит душа моя[1]…" В его кругах подобное зазорно даже слушать. Хотя в каких кругах- то? Он же все-таки не крестный отец, как любил говаривать Николай Иванович.

Распустившись, в двенадцатом часу ночи врубил этот "зашквар" на всю мощность. Отец явился минуты три спустя, на предфинальных голосистых аккордах. Тяжело дыша, впопыхах завязывал халат. Глаза по пять копеек были, а в них один вопрос стоял: "Совсем е*анулся?"

Озвучил предсказуемо чуть поласковее:

— Ты что-то принимал?

Серега, не в силах сдержать душевного подъема, захохотал.

— Всего одну дозу: счастье, внутривенно.

Отец окончательно растерялся. Связь с космосом утратил и дар речи с ним попутно. Потом все-таки промотался. Пояс потуже стянул. Прокашлялся.

А Серега на кураже еще давай издеваться. Когда мелодия начала стихать, раскинул в стороны перекачанные, по мнению отца, руки и давай транслировать припев вместо Киркорова. С его-то грубоватым тембром голоса выходило впечатляюще.

— Ну? — выдернул отца из очередного ступора. — Красиво же! Слова какие!

— Красиво, — тихо согласился тот. — Но вид, прости, у тебя лихой и придурковатый. В голове, случаем, ничего не перегорело?

— У меня? Не перегорело, бать, не волнуйся, — и снова нараспев, уже из другой песни: — Не перегорит, я обещаю, сердце е тысячу свечей[2].

— Браво! — похвалила подоспевшая за отцом мать.

— Худрук в детском саду заявила, что у Сереженьки слуха нет и ритмомелодический строй речи тяжелый. А теперь — поглядите! У Сережи все получается! Пам, пам, пам, пам… Сережа — молодец! — последним спародировал известный многим юмористический номер[3].

— Ну, ты как вспомнишь, бать! Это когда было? Я вырос, папа. Вырос! — с той же шальной радостью проинформировал, словно Николай Иванович пятнадцать лет из его жизни упустил.

Распихивая родителей, в комнату протиснулась бабушка Сергея, Стефания Митрофановна.

— Что здесь происходит? — улыбнулась внуку. — Почему я не приглашена на твою тусовку? Междусобойчик тут устроили? Выбор музыки — отвал башки!

— Мама, что за выражения? — пропыхтел раскрасневшийся Николай Иванович. — Хоть ты веди себя прилично.

Бабуля, конечно, имела его в виду.

— Прилично я себя семьдесят лет вела, Коля. Могу на старости расслабиться, — и снова обратилась к внуку. — А выпивка есть?

— Нет, бабуля, — ухмыльнулся Сергей. — Прости.

— Может, косячок? — подмигнула, задорно потряхивая костями под Киркорова.

— Мама! А я еще удивляюсь, в кого у меня сын непутевый!

— Как все-таки кардинально у тебя музыкальный вкус поменялся, — со смехом воскликнула Валентина Алексеевна.

— Это братюня приобщила, — похвастался Серега, как чем-то очень важным.

— Братня, значит! Это хорошо!

— Хорошо, ага.

— А вот я не был бы так уверен, — пробурчал отец.

Только кто его слушал?

Валентина Алексеевна с безудержным смехом и теплом в сердце смотрела, как сын, отбив дурашливый поклон, пригласил на танец упакованную в пестрый халат Стефанию Митрофановну. Подмигнув матери, в такт музыки повел бабулю в вальсе. И такое счастье из этих двоих перло, пока горланили с гиперболизированным романтизмом:

— Ты ладонь в ладонь положишь, молча голову склоня, но и ты понять не сможешь, что ты значишь для меня. Звезды в мире все и люди, словно листья на ветру, если ты меня разлюбишь, в тот же вечер я умру. Э-э-эй[4]!

Ближе к часу родня разошлась, а Град продолжил маяться. Перетекая из состояния распирающего счастья в состояние ноющей тоски, всеми мыслями был со своей ненаглядной Плюшкой. Уснуть даже не пытался. С левой стороны так заламывало, что моментами приходилось дыхание задерживать.

Неразборчивыми торопливыми загогулинами исписал два листа в тетради. Потом, психанув, все перечеркал. Пошленькие строчки его больше не интересовали, а все, что кроме них выходило, казалось недостаточно красивым для его Плюшки. Одни столбцы — параноидальный бред, вторые — полная безвкусица. Он себя, конечно, никогда не считал великим Маяковским, чтобы там "Лиличке, вместо письма…" и прочее… Но раньше как-то слова сами собой складывались в понятные и емкие фразы. А теперь: строчки все оборванные, сравнения топорные, слова до скуки простецкие… Истерзался ведь настолько, словно сердце достал и кровью писал! А вышла галиматья. Решись перемолоть в голос — слетевшиеся над лампой за балконными дверями комары передохнут.

"Се-рёжа — молодец?"

"Серёжа — долбо*б!"

Под утро все-таки сорвался. Еще ни бабка, ни мать с отцом не проснулись, только Зинаида Викторовна топталась по коридорам, распахивая окна на проветривание. Пашущая без устали сплит-система ее, видимо, не устраивала. Батя тоже всегда настаивал, что свежий морской воздух никакие кондиционирующие, очистительные и увлажняющие технологические изобретения не заменят.

При виде Сергея, Зинаида Викторовна смешно подскочила и отлетела к противоположной от окна стене.

— Иисус Христос! Сергей Николаевич! Что это ты в такую рань? Напугал, чуть сердце не остановилось.

— Так Сергей Николаевич или Иисус Христос? — сухо поинтересовался Град, притормаживая, так как женщина, буквально кинувшись ему наперерез, принялась собирать свои тряпки и метелки. — По батюшке меня сто лет не называла.

Не было никакого желания с кем-то беседовать. Стремился поскорее выскочить из дома, но не таранить же ее внаглую.

Мысленно сосчитал до пяти.

Вздохнул, когда Зинаида Викторовна, едва он двинулся вбок, чтобы как-то по-джентльменски все-таки прорваться, будто специально, не разгибаясь, шарахнула прямо перед ним ведром.

— Так ты это, уж извини, царевич, большей частью времени не дотягиваешь, чтобы я тебе величала, — бухтела женщина, продолжая возиться. Даже в лицо ему не смотрела. Перед взором Града мельтешили только длинные юбки и толстый зад управительницы. — Без обид.

Последнее с пренебрежением пальнула и глянула с выраженным презрением. Его спародировала. Выкупил, конечно.

— А то тебе не пофигу, обижусь ли я?

Старая карга хмыкнула, упирая в бока руки.

— Я больше скажу: ср*ть я на вас, Сергей Николаевич, хотела, — произнесла тихо, с расстановками.

— Это очень грубо с вашей стороны, — вежливо отозвался царевич. — Мне очень неприятно. Спасибо.

— Пожалуйста, — убираясь с прохода, отвесила издевательский поклон.

— Хорошо дня, Зинаида Викторовна.

— Хорошего дня, царевич.

И едва он прошел, в спину прилетело ее гнусавое пение:

— Золотится роза чайная, как бокал вина. Между нами дверь стеклянная, между нами тишина[5]…

Оглянулся чисто на механике. Впрочем, управительница на него внимания не обратила. С безмятежным видом натирала стекла, словно выбор песни не нес посыл к его ночному сейшен-пати.

Мелкобуржуазная террористка. Всегда догадывался, что она его презирает.

[1] "Единственная моя", Ф. Киркоров.

[2] "1000 свечей", Ф. Киркоров.

[3] Команда КВН "Уездный город".

[4] "Ты, ты, ты", Ф. Киркоров.

[5] "Роза чайная", Ф. Киркоров & М. Распутина

19.2

Заявился к Доминике с первыми лучами солнца. Она, еще сонная, разомлевшая после ночи, не открывая глаз, прелестно улыбнулась, когда Градский, скользнув губами по шее, разбудил ее холодным прикосновением.

— Эй, мадам, просыпайся.

— Се-рёжа… — вот, что он всю ночь хотел услышать.

— Подъем, Кузя.

Она чуть выгнулась, потягиваясь и сладко зевая.

— Кто тебя впустил?

— Ты на мои смс-сигналы не отреагировала. Пришлось настрочить твоей жестокой старшей сестре.

Сереге в затылок прилетела Алинина крохотная подушка.

— Еще немного, Градский, и я покажу тебе не только жестокую старшую сестру, но и Кузькину мать! Разбудил в такую рань.

— Тихо вы уже, — раздалось приглушенно из-под одеяла на третьей кровати.

— Глянь, что я принес, — прошептал Серега Доминике.

Его голос был тихим, но вместе с тем глубоким и хрипловатым. Ощущая, как по спине сбегает нервная дрожь, с улыбкой вслушивалась в слова, а усвоив посыл сказанного, и вовсе разволновалась. Приняла сидячее положение и, выжидающе взирая на Градского, с видом довольного ребенка потерла в предвкушении ладони.

Он положил на ее колени охапку не до конца открывшихся нежно-розовых пионов.

— Ого! Ничего себе! Пионы! — пискнула возбужденно. — А я думаю, что за аромат цветочный ты с собой притащил?

— Хотел розы, — слегка улыбаясь, пояснил Градский. И даже зачем-то уточнил: — Белые. Но магазины еще закрыты. Пришлось ободрать клумбу в парке.

— Ты с ума сошел! — эмоционально ужаснулась Кузя, не переставая улыбаться. — А если бы тебя поймали, дурачок?

— Ну и что, — беспечно пожал плечами дурачок. — Подумаешь, проблемы.

Рассмеялись одновременно и, ринувшись друг к другу, не прекращая смеяться, соприкоснулись лбами.

Град вдруг поймал себя на ощущении: бывают моменты, когда даже поцелуи не значат столь много, как сумасшедшее желание непрерывно смотреть друг другу в глаза.

— Если бы мне не хотелось так сильно спать, Градский, твою мать, я бы от умиления расплакалась, — практически растроганно прошептала Алина.

— Эй, проваливайте уже, — снова подала голос Руслана. — Там в парке не только воровать цветы можно, еще гулять. Проветритесь, а то в вашем углу градус напряжения зашкаливает.

— В такое время в парке только собачники гуляют, — весело отмазалась Ника.

— А еще ворующий цветы Градский, — парировала Аля.

А Руся добавила:

— В двести тридцатой живет какой-то там терьер. Выгуляйте его. Пацаны будут только благодарны.

Отправились к морю. Основная масса автомобилей ехала из окраин и пригородов в центр, поэтому добрались до пляжа относительно быстро. В восьмом часу утра на Ланжероне[1] было практически безлюдно. Вода после холодной июньской ночи еще не прогрелась, но Ника с Серегой все равно бродили босиком по прохладной кромке берега, ловя ступнями и лодыжками бурные пенные волны. Даже подвернутые джинсы Градского пропитались соленой водой.

— В котором часу у тебя экзамен?

— В одиннадцать.

— Классно, — ухмыльнулся, поймав ее ладонь.

— Что? — ответно улыбнулась, не отрывая от него взгляда.

— Еще долго гулять, — просто ответил Серега.

Казалось бы, ничего особенного. А сердце в груди Ники запрыгало, словно сумасшедшее. Жарко стало так, что чувствовала — щеки точно зарделись.

— Ты счастлив? — спросила, задерживая дыхание.

— Счастлив.

— Я тоже, Сережа, выше неба!

Вскинув к яркому утреннему солнцу свободную руку, вытянулась на носочках. Когда подскочила, Градский поймал ее в объятия.

— Что ты делаешь? — вперемешку со смехом завизжала, когда горячие ладони пробежались под кромкой юбки по отзывчивой к его прикосновениям коже.

— Держу, чтобы не улетела, — обхватывая под ягодицами, приподнял.

Кружа ее, Серега широко улыбался и таким красивым казался — дух захватывало! Хотела бы бесконечно смотреть в его пронзительные глаза, перехватывать губами тяжелеющее и учащающееся дыхание, касаться ладонями лица, обводить пальцами каждую суровую черточку, мелкие шрамы и отметины.

Отпуская всякую стеснительность, целовала Градского, самозабвенно льня к нему всем телом. Запускала руки под футболку. С восторгом прощупывала твердые мышцы, ловила на его теплой коже мелкую дрожь чувственного волнения. И у самой в груди что-то вздрагивало, сладко замирало и разливалось щемящим томлением.

— Ой, мамочки! Двадцать минут одиннадцатого! — воскликнула Доминика чуть позже, вскакивая с деревянного пирса.

Градский тоже поднялся. Поймал ее за руку, удерживая от хаотичных движений. Глянул… И сердце вдруг совершило губительную остановку. Болезненно сжалось в бесформенную тугую груду. Сам не понял, что именно вызвало внутри настолько сильную реакцию. Объяснял себе странные ощущения последствиями бессонной ночи. Но и это почему-то принесло минимальное облегчение. Навязчивый гул неясного беспокойства допекал Градского до глубокого вечера.

Позже выяснил, что банально поймал первый передоз от своей ненаглядной Плюшки. В его запущенном случае и хорошего может быть много.

[1] Название пляжа в Одессе.