Глава 20

Моё солнце в глазах твоих,

мое сердце с тобою пополам…

© Anivar & Fat Cat "Сердце пополам"

Время близилось к полудню. Город, минуя стадию приятного и очаровательного тепла, рухнул в эпицентр адского солнцепека. Цельсии стремительно набегали, и, казалось, с каждым повышением градуса внутри Градского соответственно возрастала температура. Регуляция, как будто невзначай, скоропостижно полетела. Сердце заныло, а дальше и вовсе расходилось стучать, словно замкнуло рубильник. И он, не в силах этому помешать, старался лишь ровно дышать и не грузиться всякой хиромантией в присутствии Доминики.

Она же раздавала напряжение, как электричество. Бесперебойными и ударными дозами. В тот день, странным образом, немилосердно выглядела исключительно прекрасно. В коротких джинсовых шортах и топе с открытыми плечами. Без лифчика, благослови, Господь, чудесные Плюшкины сиськи.

Мелкая косичка собирала волосы ото лба и висков и в паре с голубой лентой тянулась между светлыми прядями.

Водолей Кузя совершенно естественным путем со всей своей непосредственностью выдерживала привычный образ. Болтала без умолка, пока он, подвисая, как древний пентиум, механически шел рядом.

— Прости, заболталась. Тебе неинтересно, да? — спросила, выдерживая его пристальный взгляд.

Вырванный из оцепенения, Градский поджал губы и резко втянул носом воздух, словно лишь за миг до этого внезапно ощутил нехватку кислорода.

— Кузя, зачем ты натрещала моим, что я на гонках?

С лица Ники сошли все краски. Растерялась, даже не сразу нашлась с ответом. Нет, она, естественно, осознавала, что информация о звонке просочится к Сергею. Полночи терзалась переживаниями, что он рассердится. Но в университете Градский, издали завидев ее, приветливо, даже с какой-то очумелой радостью, улыбнулся. И дальше держался, как обычно. Никаких обид и претензий не предъявлял, вот Доминика и решила, что ему нет дела до подобных "номеров" с ее стороны, как, впрочем, и до миллиона других вещей в этой бренной жизни. Он-то со своей орбиты "независимости" все оценивал чуть по-другому.

Нику задело, что Град, словно утратив к ней интерес, отвел в сторону взгляд, прежде чем она, наконец, собралась с силами, чтобы уточнить:

— Ты злишься?

Нет, он не испытывал злости. Лишь пытался понять: нахр*на она это сделала? Хотелось, чтобы на его конкретный вопрос Кузя дала четкий ответ. Заметив, как вместо этого она ударилась в переживания, понял, что разговор быстрым и простым не получится. Пришлось даже себе напомнить, что Ника — не стабильная константа, а живой человек, который руководствуется чувствами, а не преследует цель определенной дискретной величины. Именно поэтому с надеждой на простой и логичный ответ пришлось распрощаться.

— Не злюсь, Кузя. Просто не ожидал подобного, — пояснил терпеливо, рассчитывая, что его собственная выдержка и ее успокоит.

Только это же Плюшка… Остапа уже понесло.

— Так говоришь, словно разочарован во мне… — потеряно выдавила она.

— Нет, — все, что у него получилось выдать, подавляя на ходу эмоции.

В груди нестерпимо заломило, когда в поле его восприятия, вопреки всем блокам, прорвалось разорванное дыхание Кузи и быстрый дрожащий шепот:

— Се-режа, ты хоть представляешь, как я переживала? Когда ты настрочил, типа: не приеду, гоняю с Карпом… Это же какое-то безумие! Это самоубийство, Сережа! Я места себе не находила весь вечер. И… да, не придумала ничего лучше, чем позвонить Валентине Алексеевна. Каюсь, — последнее выдохнула сокрушенно, резко обрывая свой пылкий и сумбурный монолог.

Градский говорил себе подойти к Плюшке, обнять ее и успокоить.

Он не должен был идти на поводу у своих глубинных страхов. Не имел права копаться внутри Кузи, перекладывать ответственность за все решения и поступки только на нее. Так, мать вашу, поступали трусы, а он — не трус. Хоть он теперь себя и не знал досконально, такого уж точно не могло быть!

Разум рассекла невесть откуда взявшаяся мысль: свою женщину расстраивать нельзя. А язык, чертям в угоду, каким-то е*анным путем выронил из нутра убийственные сомнения:

— И часто ты с моей матерью связываешься?

В течение каких-то нескольких секунд сам дышать не мог, измеряя силу вырвавшихся из него слов. Если бы было возможно: забрал бы назад.

Нике же со своей колокольни казалось, что настырно проедающий кожу взгляд Градского беззастенчиво лезет ей в душу, чтобы с непонятной целью эмоционально ее эксплуатировать.

— Ты дурак, Сережа? — слабо выдохнула и замерла порывисто, своим уязвленным видом рассекая его грудь на кровавые ленты.

Так уж вышло, что Град, как бы Кузя ни сопротивлялась, замечал малейшие знаки ее нарастающего волнения. Прямо как сейчас, когда она сжала трясущиеся ладони в кулаки и, напрягшись всем телом, замерла.

Добила дрожащей дробью:

— Я умирала от мысли, что ты погибнешь.

Знал, что любой человеческий конфликт — это отражение внутреннего душевного разлада. Нечто дикое точило его душу, что-то иное — Плюшку. Вот их и несло лоб в лоб к столкновению.

А он не хотел никаких распрей и кровопролитий. Только не с Кузей. Никогда.

Опустив взгляд к мыскам своих кроссовок, дал необходимую им обоим передышку. Заложил руки в карманы. Задержал дыхание.

— Говори уже, что думаешь, Градский.

Стоило отдать Плюшке должное, она не отпиралась, не провоцировала его встречными претензиями и вину свою признавала. Не пытаясь при этом в эпицентре конфликтной атмосферы спрятаться за щитом присущей молодости гордыни.

Глоток горячего воздуха.

Лоб Градского сморщился, когда он, не поднимая головы, приподнял веки и направил в сторону Ники неумышленно тяжелый взгляд.

— Проехали.

Достал из кармана пачку сигарет, а Ника, поддавшись вдруг непонятному порыву, выхватила ее из его руки и, размахнувшись, забросила в ближайшую урну.

Прослеживая за тем, как мятый прямоугольник дрейфует на дно металлической корзины, Градский выказал неподдельное удивление.

— Нафига?

— Потому что! Это вредно.

— И че? — в недоумении раскинул руки. — Курил и буду курить. Что-то еще, Кузя? Если что, на всякий чертов случай, прими к сведению: хр*н у тебя получится со мной поссориться, — выдал в самых спокойных тонах.

Сглотнув, Ника рассеянно смотрела перед собой. Видела, как Град обратно вложил руки в карманы джинсов, как натянулась на мощной мускулатуре груди его светлая футболка, как он одарил ее укоризненным взглядом, развернулся и угрюмо побрел вдоль аллеи.

Сердце Ники упало. Провалилось и увязло в глубоком и запоздалом раскаянии. Странным образом, абсолютно все, с перемоткой к самому первому дню, в тот момент показалось неправильным.

Градский обернулся. Посмотрел выжидающе.

— Ну, чего застыла, Кузя? Вот планка, — рассек ладонью воздух выше своей бейсболки. — Подтягивайся.

Отбросив к чертям раскормленные глупой обидой амбиции, с готовностью поторопилась следом за Серегой.

— Мне больше расти, — в смягчающемся тоне проступили нотки возбужденного волнения. — Труднее.

— Это только на первый взгляд так кажется. Ты умница, Ник. Махнешь за пару раз, я же — пробираюсь по миллиметру. Но главное, не откатывать, понимаешь? — глянул с обезоруживающей теплотой.

У Ники от нахлынувших чувств тотчас в глазах запекло и защипало в носу.

— Сильно разозлился на меня? — сглотнула, задерживая дыхание в ожидании ответа.

— Уже сказал.

— А чего вид такой тогда был?

— Какой?

— Словно я тебе настоящую подлость сделала.

— Плюшка… — выдохнул, притормаживая и останавливая ее рукой.

Ника с жадностью пыталась поймать на его лице хоть какие-то эмоции. Но мимика Сергея стерлась. Стала, как никогда, скупой. Сжав челюсти, он медленно вдохнул и, склонив голову набок, наконец, посмотрел на нее.

Разглядывал так долго, что Доминику, невзирая на все нервные переживания, начали охватывать волнения иного типа.

Попыталась разрядить напряжение. Улыбнулась широко, даже щеки заболели.

— Извинения сегодня не принимаются?

И, к огромному облегчению, уголки его губ слабо приподнялись в ответ на ее натужные и, очевидно, абсолютно бездарные в тот момент кривляния.

— Пожалуйста, не злись на меня.

— Я не злюсь на тебя, женщина, — терпеливо и серьезно повторил Градский. А заметив, как глаза Ники прищурились, поспешил пояснить: — Женщина — здесь — не пренебрежение. Прекращай грузиться. Едем на квартиру.

— Родители сильно ругались? — спросила уже в дороге, заламывая лежащие на коленях пальцы.

Проклиная себя мысленно, Градский поймал их своей ладонью. Сжал с осторожностью, поглаживая фаланги.

— Отец приволокся со своим чернорабочим. Навел шороху, — заговорил беспристрастно не только потому, что желал перекрыть поток ее самокопаний. По большей части ему и, правда, было по барабану. — Выглядело, конечно, не айс. Но большинству, как и мне, было пофигу.

Ника поморщилась и пождала губы. Глянуло потерянно.

— Я не думала, что так получится. Извини.

— Эй, харэ, Плюшечка, не накаляйся.

Поддавшись порыву, сжал ее ладонь крепче и, поднимая к лицу, мягко коснулся губами тыльной стороны.

А у самого в груди все сжалось, аж дышать больно стало. По спине и рукам побежали мурашки, а внизу живота моментально стало горячо.

— Ой… Я сейчас… сейчас чихну…

И даже чихала его Плюшка премиленько. Не сдержавшись, Градский рассмеялся, ощущая, как напряжение теплыми волнами уходит из тела. Сходу грудную клетку наполнили и расперли другие чувства: эйфории и пьянящего тепла.

— Сереж, а ты знаешь, что сердце человека при чихании на короткий промежуток времени останавливается[1]?

— Тогда у меня на тебя аллергия. Без чихания. Но с остановками сердца.

Заметив, как его лицо преображает шальная улыбка, ответно и совершенно неосознанно растянула губы.

— Эмм, Сереженька, так не бывает, — тоном, мол, к рассказывай сказки. — Логики — ноль.

У самой же внутри все затрепетало.

— Еще как бывает, женщина.

[1] Это миф.

20.2

***

— Уварова звонила, — оповестил Градский, когда Ника вошла в кухню, мотая на голове причудливый чурбан из полотенца.

— Что хотела?

— Просила перезвонить, — поставил на стойку перед ней чашку с красными сердечками.

Ника воззрилась на него с таким изумлением, что ему, видимо, самому неловко сделалось.

— Какао? Настоящее? С молоком?

— Ну да. Ты же любишь.

С чувством отдаленного удивления заметила, как его скулы слегка порозовели.

— А как ты его приготовил?

— Это же не китайская грамота. Набрал Леську, она проинструктировала.

— Очуметь, как мило!

Перегнувшись через широкую барную стойку, оставила на его губах быстрый страстный поцелуй. Без языка, она скорее шлепнулась своим ртом о его рот. Но сделала это настолько пылко и порывисто, что у Сереги вмиг кровь в жилах закипела.

— Спасибо огромное, Сережа!

— Да не за что, — растерянно ответил он.

Не ожидал, конечно, что Плюшка воспылает к нему благодарностью, граничащей с благоговением.

— Рад, что тебе приятно, — посчитал нужным сообщить.

Она часто закивала, не переставая улыбаться. Потом привычно застеснялась и, прервав зрительный контакт, осторожно сделала глоток из кружки. Неосознанно задерживая дыхание, Градский молился, чтобы чертов напиток оказался удобоваримым. И облегченно выдохнул, когда Ника, без усилий и кривляний, проглотила жидкость.

Не замечая его пристального внимания, набрала номер Уваровой и поднесла телефон к уху.

— Привет. Ты звонила?

— Звонила. А ты, что же, в общаге теперь вообще не ночуешь?

— Чего это? Вчера и позапозавчера ночевала.

Отпивая какао, смотрела в сторону. Отчего-то неловко было говорить с Катькой в присутствии Градского.

— Так что ты хотела?

— Кому-то не терпится быстрее прервать звонок?

— Нет, но… Сама понимаешь.

— А Градский что сейчас делает?

— Сейчас?

— У вас там романтик, да? М? Постой. Кхм, — прочистила горло. — Лепестками белых роз я наше ложе застелю, для тебя одной — их так любишь ты, эти белые цветы… — затянула голосистая Уварова с завидной вокальной амплитудой.

— Я отключаюсь, — осипшим голосом оповестила ее Ника, прорываясь в возникшую на том конце провода мимолетную паузу. — Слышишь?

— Ладно… — вздохнула Катя и тут же переключилась на другую тему: — Я говорила тебе, что Костик козел?

— Миллион раз.

— Так послушай еще миллион первый: Костик — козел.

— Что он сделал на этот раз?

— Критиковал мою манеру езды. Мудачина. Страшно ему, видите ли, со мной ездить…

Доминика благоразумно смолчала, хотя так и подмывало припомнить подруге: только в этом году та была участницей двух мелких ДТП.

— Не принимай близко к сердцу, Уварова. Вот мой папа до сих пор ворчит, когда мама за рулем. Двадцать шесть лет вместе!

— А я вот не собираюсь с этим мириться, знаешь? Пусть что-то с собой делает! Я не знаю… Валерьянку пьет, четки перебирает, считает до десяти и обратно… Ой, ладно, к черту его! Может, нам и вовсе "сандалии жмут" и не по пути… Стерпит — слюбимся, а нет — так нет! Я вообще-то звоню сообщить, что генералку[1] с девяти на восемь перенесли. Не опоздай! Чмок-чмок! Удачного трах-тарараха! Мам, это не то, что ты подумала… — открыв рот, Ника с изумлением переваривала то, что Катька в очередной раз вмешала в их разговор свою мать. — Это такая сетевая компьютерная игра. Да, так прям и называется. Симулятор жизни. Очень популярный, кстати. В нее ща ваще все играют! Всё, Кузя! Не забывай предо… сохраняться. Пока-пока, звезда!

Уварова отключилась, а Доминика еще некоторое время прижимала телефон к уху, собираясь с мыслями.

"Так…"

"Ла-а-а-дно…"

Совершив глубокий вдох, медленно развернулась.

Заметив, что Градский увлеченно копается в телефоне, в первую минуту даже растерялась. С осторожной улыбкой приблизилась к стойке. Взяла чашку, чтобы как-то занять ослабевшие руки.

— Бл*, как называется эта песня? — бросив в ее сторону беглый, но какой-то слишком внимательный взгляд, снова уткнулся в телефон. — Не могу найти.

— Какая?

— Ну, та, которую горланила твоя оголтелая подружка. Как там было? Белые цветы, их так любишь ты… — зачитал строчки, будто рэп, качая в такт головой. — Может, в курсе, кто поет?

Доминика прыснула, сдергивая с головы Градского бейсболку.

— Ну, в курсе, конечно.

Мотнув головой, высвободила из-под полотенца влажные пряди. Нахлобучила кепку задом наперед.

— Сергей Николаевич Градский, познакомьтесь, будьте добры, Александр Серов. И, охи-ахи, его потрясающая композиция "Я люблю тебя до слез".

— Название, конечно, тупое, — размышлял Серега чуть позже, прокручивая трек на телефоне. — Но вот эти строчки… Послушай.

Белизной твоей манящей белой кожи,

красотой божественных волос -

восхищаюсь я, ты мне всего дороже,

все у нас с тобой только началось…

— Красиво.

— Угу, красиво, — вздохнула Ника, подпирая ладонью подбородок. — Только это известный хит. Неужели не слышал?

— Не, никогда не слышал.

— Это нереально как-то… Может, просто не обращал внимания?

— Может, и не обращал.

Поднявшись, прошел в центр комнаты.

— Эй, иди-ка сюда, моя мадам.

Натянув козырек на затылке пониже, вставая, Доминика расправила мятую мужскую футболку. Танцующей и дразнящей походкой приблизилась к неподвижному Градскому. Прижала руки к его обнаженной груди. С неприкрытым восторгом прошлась по твердому рельефу. Коснулась пальцами колючего подбородка.

Но стоило Сергею прижаться губами к ее шее, Ника задрожала, и это волнение моментально передалось ему. На лице заиграла какая-то абсолютно бесшабашная пацанская ухмылка. Нетерпеливые ладони огладили округлые бедра, направляя и контролируя ее плавные волнообразные движения.

В какой-то момент пальцы, выдавая бушующую внутри лихорадку, крепче прихватили упругую плоть. Участившееся дыхание вырвалось из груди горячим и рваным потоком.

— Красивая ты, Кузя, слов нет.

— Одни эмоции?

— Ага.

— Ну и нормально…

Вокал Серова прервала более быстрая современная композиция. Они отметили это отстраненно и без промедления, с легкостью попадая в новый цикличный музыкальный такт.

[1] Здесь: генеральная репетиция.