Глава 21
Всё пройдет, а ты останешься,
и для этого есть миллион причин.
© Полина Гагарина "Обезоружена"
Ступив в полумрак гостиной и оставив за спиной режущее глаза освещение, Доминика слегка прищурилась. Зрение заторможенно обрабатывало доступное ему изображение.
В приглушенном свете, рассеянном по дизайнерским апартаментам декоративной иллюминации, заметила сидящего на полу Градского. Ссутулившись, своей крепкой спиной он подпирал габаритный кожаный диван. Полуобнаженный, в одних лишь черных спортивках, выделяющихся в сумраке тремя белыми полосками, он, согнув в коленях широко расставленные ноги, свешивал на них руки. Смотрел, как казалось Нике, бесцельно — в одну точку.
— Эй-й-й, — окликнула шепотом. — Почему не спишь? — спросила, когда Сергей повернул голову.
И замерла под напором его внимательного и в то же время совершенно безучастного взгляда. Мысль промелькнула безумная, будто он ее не узнает. "Глупость, естественно…"
Ведь они находились в квартире только вдвоем, а освещение в гостиной не являлось настолько скудным.
Не отдавая отчета своим действиям, Доминика обхватила себя руками.
— Се-рёжа?
У Градского в глазах зарябило. Видимость прошило разрозненными неоновыми бликами, словно весь спектр восприятия обработал какой-то неуравновешенный видеомейкер-дилетант, исказив реальность психоделическими эффектами и фильтрами.
В ушах возник оглушающий, как дробь африканских барабанов, шум. Сердце разбежалось, будто взбесившееся животное. Стучало с такой силой, что выбивало из груди воздух. Казалось, еще удар, и все — станция "Едрит-Мадрид".
— Серёжа?
"Плюшка…"
"Республика…"
"Кузя…"
"Моя…"
Грудь изнутри от горла до живота процарапала когтями та самая бешеная зверюга. Сцепив зубы, с каменным лицом стерпел фантомную боль. Опустив взгляд, отстраненно заметил, что кожу не распороло.
— Се-рёжа…
Белый свет на ней — чертовым клином, все нормально. Не пытался соскочить, только лишь сбавить обороты. Да вот незадача: успел разогнаться до запредельного максимума, прежде чем обнаружил — педаль тормоза запала.
Закрывая глаза, перекрыл видимость, заглянув внутрь себя — широко открытыми глазами. Там до хр*на такого, что мешало спать ночами. И он, как субмарина, погрузился, ушел на самое дно.
Все звуки враз исчезли.
Перевал.
Звенящая тишина.
Повторный запуск.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
— Сережа?
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
— Что? — неестественная частота дыхания сохранялась.
— Слышишь меня? Почему ты торчишь здесь среди ночи? Почему не спишь?
"Спать?"
"Зачем?"
"Лучше не надо…"
— Градский?
Открыв глаза, посмотрел на Доминику стеклянным взглядом.
— Не получается уснуть. Мотор топит. Не могу расслабиться.
Подавляя растущее беспокойство, Ника попыталась улыбнуться.
— Не стоило пить на ночь кофе, — пожурила его прерывистым шепотом. — Мама говорит, что кофеин, как и лекарство, нужно дозировать.
Сергей отстраненно кивнул и, запрокидывая голову, прижал затылок к твердому подлокотнику. С выражением крайнего изнурения снова прикрыл веки.
В помещении повисла долгая пауза.
Он будто забыл о ее присутствии. Просто сидел с закрытыми глазами и часто дышал. С такой амплитудой уснуть было нереально, с ней — и функционировать недолго.
Когда Ника присела перед ним на пушистый ковер, ресницы Града дрогнули, глаза приоткрылись, но он так и не посмотрел ей в лицо.
— Не хочешь со мной говорить? Эй, молчун, это невежливо, — тихо и мягко поддела его она.
Никакой реакции.
Вопреки внутренней потерянности и тревожному ощущению, будто она тыкает палкой в спящего ротвейлера, Доминика не могла оставить Градского одного.
— А хочешь, я приготовлю что-нибудь поесть? Яичницу с ветчиной или быструю пиццу? Выбирай любое!
Мотнул головой и, тяжело вздохнув, сжал челюсти.
— Нет, ну, я тебя тут так не оставлю, — не сдавалась девушка. — Может, болит что? Сделать массаж? — протяжно вздохнула. — Помолчать, да? Если я раздражаю своей болтовней, придется тебе это озвучить. А какао хочешь?
— Нет, — тихо отозвался Сергей и после небольшой паузы даже добавил: — Спасибо.
— Я вкусное делаю… Нет, у тебя тоже классное, не подумай ничего такого, — вздохнула, подаваясь ближе.
Осторожно прихватив пальцами его запястья, развела в стороны крепкие руки. Протиснулась в неплотные тиски между его коленями.
Градский не запротестовал, только взгляд поднял. Глянул из-подо лба предостерегающе.
— Сережа, не молчи.
Но он продолжал молчать.
Неторопливо прошелся взглядом по ее лицу. Задержался на глазах, скользнул ниже
— к губам. Так же неспешно вернулся к глазам. И вдруг затиснул колени, поймав девушку в капкан.
У нее невольно вырвался громкий прерывистый выдох. Она вроде как испугалась, хотя секунду спустя утверждать или отрицать это уже не могла. Слишком странными и запутанными становились внутренние ощущения.
— Сережа, я не отстану.
Все это время Градский смотрел на нее, не мигая. Улучить мгновение, когда произошла перестройка, у Ники не получилось, но настрой его изменился. Теперь, глядя ей в глаза, он будто к чему-то ее подталкивал, мол: "Давай, продолжай".
— А хочешь…
Тихо запела, срывающимся голосом:
— Хочешь сладких апельсинов? Хочешь вслух рассказов длинных? Хочешь, я взорву все звезды, что мешают спать[1]?
Приподнявшись, губами поймала зреющую в полумраке улыбку. Не поцеловала, лишь прикоснулась порывисто, несмело передавая ему свои чувства.
— Хочешь солнце вместо лампы? Хочешь за окошком Альпы?
Очесать, я отдам все песни? Про тебя отдам все песния…
Прижала к его неожиданно очень горячей груди ладони. Прерывисто выдыхая, огладила скованные напряжением мышцы. Ощутила сумасшедшее, немного пугающее своей силой и частотой, сердцебиение.
Подавляя дрожь, продолжила петь, больше не решаясь поднимать взгляд выше его подбородка.
— Пожалуйста, только живи. Ты же видишь, я живу тобою… Моей огромной…
Приглушенно вскрикнула, когда Градский, подавшись на нее всем корпусом, грубовато завалил на спину. Стремительно, без каких-либо предпосылок потребности в близости, сходу взял в оборот. Не прошло и пяти секунд, как она оказалась топлес. До дрожи взбудораженная быстротой смены эмоциональных накатов, часто и шумно задышала. Бесконтрольная дрожь усилилась, когда Град накрыл ее оголенную и крайне восприимчивую грудь своей твердой и горячей.
— У тебя температура, кажется… — предположила отрывисто.
Но ок отмел ее слова, зацикленный совсем на других ощущениях.
— Хочу. Хочу тебя тр*хать, Плюшка, — каждое слово буквально вытесал, произнеся с разительными паузами.
Ника не успела никак отреагировать на эти реплики. Впрочем, он, по всей видимости, в этом и не нуждался. Направив ладонь к внутренней поверхности ее бедра, скользнул по кромке узких трусиков и распластал пальцы на ластовице. Вздрогнув, будто от электрического разряда, она выгнулась и отрывисто застонала.
— А ты хочешь, Плюшка? По нормальному тр*хаться? — зашептал ей на ухо Градский, действуя с тем же ошеломляющим напором: отодвинув ткань ее трусов, дорвался до чувствительной плоти. Скользнул пальцами между нежных и влажных лепестков половых губ. — Ты мокрая, Кузя. Ты уже очень мокрая.
Частое и горячее дыхание опалило шею Ники, запуская в ее организме сложную тепловую реакцию. Тело, с головы до ног, прошил озноб. За грудную клетку же словно залили раскаленную лаву, которая и вытолкнула из горла девушки сладострастный стон.
— Держись, Плюшка. Чуть по беспределу пойду. Лайтово. Почти… Нет… Сожрать тебя хочу… Нет… Как же OX**HHO ТЫ пахнешь… Вдыхая, выдыхать неохота… Держись…
Заходясь в невнятном бормотании, Градский до боли прикусил кожу ее шеи, с дурной силой всосал, и пока Ника, с трудом вентилируя легкие, пыталась как-то функционировать, резко просунул в ее лоно палец.
На жадном глубоком вдохе она перестала дышать. Замерла в выгнутом положении, слепо дрожа ресницами. Казалось, весь мир вместе с ней замер. Земля перестала вращаться, воздух — циркулировать.
Пауза интервалом в разорванные секунды, которые в зеркальном измерении являлись беспрецедентной вечностью.
Ослепительная белизна перед глазами.
Стонущий вздох.
— Что скажешь, дорогая мурзилка? Член мой в свою сладкую штучку хочешь? Вот так?
[1] Земфира
21.2
Глаза Ники невольно распахнулись, на максимум расширились. Столь откровенными речами Градский ее еще не испытывал.
В низ ее живота, словно после стимулирующей инъекции, со всего тела по кровеносной системе устремилась жгучая теплота. Закрутилась там сладко и томительно, вызывая инстинктивные сокращения мышечных тканей.
Судорожно втянув воздух, Градский прижался ко лбу Доминики своим лбом. Быстро, словно в горячке, облизал губы и, тяжело выдыхая, продолжил с той же развращающей настойчивостью:
— Хочу распечатать тебя. Хочу, чтобы моей была всецело. В полном, бл*дь, объеме. Хочу быть в тебе. Везде. В каждом уголке твоего тела. Тр*хать тебя хочу, Кузя. Иметь твое охр*ненное тело с той же силой, с которой ты имеешь мой долбанутый рассудок.
Слегка потянул палец из ее лона и тут же, вызывая у Ники беспорядочные частые стоны, толкнул назад.
— Ладно, — все, что у нее получилось выжать в ответ на поток его откровений.
Градский повторно замер.
— Что "ладно"? Какое "ладно"? Я порвать тебя хочу, понимаешь? Причинить боль, слышишь?
— Но ведь это неизбежно, — возразила, из последних сил хватаясь за ускользающую ясность сознания.
Выскользнул. Переместил влажные пальцы с ее бедра на живот. Восхитительная наполненность внутри нее исчезла, оставляя после себя чувство мучительного разочарования.
— Да, такова физиология. Женщина подчиняет духовно, мужчина — физически. Но… Я, бл*дь, не могу этого сделать, — хрипло и надсадно выдохнул. — Не могу. И все тут.
— Почему?
— Сама говорила, Плюшка. Ты — хорошая, я — обыкновенный придурок.
— Необыкновенный.
Вжав пальцы в ее живот, он слегка усмехнулся.
— Если это комплимент, Кузя… то слабо получилось…
— Ты мке нравишься таким, какой есть, — заявила, понижая голос до шепота. Помолчав, уточнила: — Именно таким.
Градский качнул головой.
— Я — псих, — поморщившись, словно от боли, прикрыл глаза. — Но без тебя, кажется, мне просто п*здец…
— Не надо… без меня, пожалуйста…
— Не смогу.
Замерли, вглядываясь друг другу в глаза. Под налетом взвинченных до предела эмоций перспективу дальнейших действий представляли с трудом.
Градский хотел бы, чтобы кто-нибудь сверху подкинул ему долбанное руководство: что можно, что нельзя… И план на будущее дробными пунктам. Он бы следовал, с одержимой скрупулезностью.
Ника тоже не знала, что делать и как воспринимать тот объем нескладной информации, что он ей дал. В воспаленном сознании все слова Градского скоропостижно растаяли, будто вершинки айсберга в кипящем киселе.
Елозя спиной по мягкому ворсу, она сдвинулась дальше по ковру, чтобы, минимизируя физический контакт, восстановить самообладание и ясность мыслей. Но парень тотчас последовал за ней. Зафиксировал коленями раскинутые бедра и снова навис.
Снова затянулась пауза, которую до краев заполнил темный голодный взгляд Градского. Несмотря на неопытность, Доминика поняла его без слов. Но, склоняясь все ниже и заставляя ее буквально вжиматься в ворсистое покрытие, он все же озвучил:
— To, что я понимаю, что тебя нельзя трогать, вовсе не означает, что я тебя сразу отпущу.
Впился в ее губы с необузданной страстью. Ворвался в рот языком, сходу целуя глубоко и стремительно. Потом, чуть погодя, так же внезапно замедлился, касаясь языка и неба Ники с какой-то невыразимо мучительной лаской. Влажно присасывался поочередно: то к верхней, то к нижней губе. С дразнящей легкостью проходился по ним языком. И так по замкнутому кольцевому ритуалу, оставляя на губах Доминики и внутри нее свой одуряющий вкус. Волны дрожи, скатывающиеся по нежной девичьей коже от шеи до пальцев ног, наполняли ее тело удивительной энергией. Мощной, искрящейся, опаляющей, однозначно способной убить, но вместе с тем действующей позитивно — окрыляя и вознося до небес.
Отпрянув и жадно глотнув воздух, Градский каким-то абсолютно ошалевшим взглядом торопливо и в то же время по восприятию невыносимо медленно мазнул по обнаженному телу Ники.
Замер этим диким взглядом на ее груди. Прошелся руками, словно по чему-то бесценному. А затем, напротив, бесцеремонно смял пальцами у основания, собирая и приподнимая упругую плоть. Склонившись, накрыл один из торчащих сосков ртом и жестко, до тягучей боли, всосал.
Раскачиваясь в неге разрушающего наслаждения, Ника способна была лишь громко вздыхать и беспорядочно стонать, выгибаться дугой, и елозить по ковру, не замечая, как мягкий ворс от таких трений начинает раздражать кожу.
Очередная остановка Градского, после его же безумных допинг-кросс-маневров, как ушат холодной воды на голову Доминики.
— Сережа…
"Да ты, блин, издеваешься???" — мысленно проорала, а на деле дыхания и сил не хватило. Уставилась на сканирующего хмельным взором ее тело Града.
— У меня с тобой казанок вообще не варит, Плюшка. А ты все лезешь и лезешь дальше в душу, — задержал ее рассеянный взгляд. — Не понимаешь, да? Я и сам тебя туда протаскиваю, каюсь. Себе такое рисую, даже не представляешь. Я все хочу! Я губы твои хочу. Тр*хать, угу, — остановившись, прикрыл глаза, втянул с шумом воздух. — Нагибать тебя хочу, ставить раком… Тр*хать с такой силой, чтобы у тебя в теле все мышцы дрожали. Чтобы ты кричала, Кузя… Это грубо, знаю, но… Возможно, если бы я не пробовал все это раньше, не думал бы о тебе таким образом… Не могу мыслить иначе… Хочу от тебя — все и сразу.
Наклонившись, снова огладил ладонями ее уже воспаленное и покрывшееся скупой испариной тело. Сцепляя зубы и слабо через них выдыхая, Ника приготовилась к продолжению варварского набега.
Все, что Градский ей говорил, производило на нее странный эффект. С одной стороны, впечатляло своей суровой откровенностью, а с другой — проваливалось в сознание с поразительной для нее беспечностью.
"Да делай со мной, что хочешь, Градский…"
Озвучила свои мысли бездумно, на томном выдохе:
— Делай со мной все, что хочешь, Сережа…
И он делал. Только не все. Выражался грубее, чем действовал. А значит, приходило к Доминике понимание, не отпускал себя. Не отдавался своим желаниям полноценно.
Вставив в нее два пальца примерно до половины, хрипло простонал. Двинувшись дальше, буквально, как зверь, зарычал. Согнув фаланги, прижал, насколько это возможно, к промежности оставшуюся часть ладони.
— Ты такая тесная, такая горячая, такая мокрая… Сдохнуть, как хочу сюда…
Свободной рукой сжал одну из ее грудей и всосал наэлектризованный предыдущими ласками сосок.
Пальцами начал ее тр*хать, выбивая из разгоряченной плоти хлюпающие звуки и воздействуя сразу на все потаенные чувствительные точки. Шокируя девичье тело волнами дичайшего и умопомрачительного удовольствия.
— Сережа…
Хотелось, чтобы и он с ней…
Запрокидывая голову, Доминика отрывисто отвечала на его неглубокие, будто ловящие ее надсадное дыхание, грубоватые поцелуи. А затем… следуя сумасшедшему порыву, поддевая трясущимися пальцами резинку, сдернула с бедер Градского трико. Прикоснулась к вздыбленному твердому члену ладонью. Примерила на весу его массивную тяжесть. Прошлась вверх-вниз и обратно.
— Остановись, — выдавил Градский, тяжело и шумно дыша.
Отпрянул назад.
— Не хочу. Не хочу. Не хочу, — зашептала часто, не прекращая движения. — Потрогай меня там… им… Сережа… По-настоящему хочу. Полностью. Тебя хочу полностью. В себя. Хочу тебя.
Он качнул головой, словно отмахиваясь от вызванного ее словами и ситуацией в целом наваждения. Отодвинулся еще дальше, окончательно разрывая контакт. Выпрямился, стоя на коленях.
— Не-не-не… — странно, будто безумец, рассмеялся. — Я не буду тебя тр*хать, мурзилка.
Доминика машинально совершила очередной вдох, который буквально выжег ей легкие. Какие-то интонации в голосе Града вынудили ее изнутри вспыхнуть и загореться. Доведенные до предела исступления многомиллионные разветвления нервных микроволокон закоротило.
Замыкание, и темнота.
— Ну и дурак!
Упираясь пятками и локтями в ковер, резко дернувшись, подалась назад. Планировала подняться и скрыться в ванной. Возможно, поплакать там, собраться с мыслями и силами. Влага уже подступала к глазам, пощипывая и обжигая слизистую.
Только Градский не дал возможности даже подняться. Снова ринулся вперед, наваливаясь и обхватывая ладонями лицо, неосознанно причинил боль.
— Че ты, бл*дь, психуешь, Кузя? — зажал между большим и указательным пальцами подбородок. — Я с тобой по нормальному хочу. А ты, бл*дь, психуешь и провоцируешь меня.
— По нормальному? Тебя абсолютно невозможно понять! Сам себя послушай! To хочешь, то не хочешь. Что за бред? — яростно перевела дыхание. В пылу эмоций выдала то, чем не следовало делиться: — А я-то про тебя все знаю, уж поверь, Сереженька, от бабья твоего наслушалась. Такие подробности, даже не представляешь! Не настолько я далекая, как ты думаешь. А теперь отпусти!
Когда он не двинулся, психанула еще сильнее:
— Я, блик, сказала, пусти меня!
— Слышь, Кузя, тормозни. Не рыпайся, а то будет… больно. Выдохни, бл*дь, и "присядь".
Только Ника после эмоционального аттракциона, который Градский ей в этот вечер устроил, была уже за пределами разума.
— Это тебе, Сережа, сейчас будет больно, когда я лицо тебе расцарапаю! Ведешь себя как бычара. Не рыпайся, бл*дь… — передразнила его грубый низкий голос. — Покруче ничего не придумал? Оп, оп, иди сюда[1]! Ты вообще, кто по жизни? Коня нарисуй! — с невесть откуда взявшейся достоверностью перешла на гоп-стайл. Вздрогнула всем телом. — Оставь меня в покое!
Градский от такого поворота окончательно слетел в полоумное состояние.
Станция "Едрит-Мадрид".
"Выходим, бл*!"
Поймав рукой оба запястья девушки, грубо завел ей за голову и пригвоздил к ковру, пальцами второй — крепче сдавил подбородок. Коленями затиснул бедра, блокируя любые ее сумбурные метания, отзывавшиеся внутри него адским пламенем.
— Э, мадам, успокойся, давай. Не нарывайся, по-хорошему тебя прошу. С голой жопой, а борзая, как сто китайцев.
А Доминике хотелось бы вывести его из себя! Спровоцировать, чтобы не держался ни за что вообще, чтобы думать способен был лишь о ней… А не о каких-то там правилах, понятиях и запретах.
— Пошел ты, Сереженька! — отрывисто выдохнула, толкая его предплечье грудью. — Знаешь, куда?
— И куда?
— На х**…
Зажав ладонью рот, не дал договорить.
— Чтоб я больше от тебя такого не слышал.
Она умудрялась что-то мычать ему в ответ. К счастью, разобрать было нереально. Нависая над Никой, Градский отстраненно следил за тем, как от частого и свирепого дыхания раздуваются крылья ее носа. Пока она не попыталась его укусить за ладонь.
— Мать твою, Ника… — отдернул руку.
Приготовился к потоку яростной брани, но ее рот лишь несколько раз приоткрылся и закрылся. Взгляд сместился вверх, к потолку. Ресницы запорхали от частого быстрого смаргивания.
[1] "Бодрячком", Сява. Уличный гоп-стайл.
21.3
Потянувшись к стене, Градский слабо ударил по ряду выключателей. Гостиная погрузилась в кромешный мрак ненадолго. Глаза плавно привыкли к темноте, которая не могла быть изолирующей из-за краснеющего за большими окнами предрассветного неба.
Выравнивая дыхание, Ника наблюдала за тем, как Сергей прикрыл глаза. Глубоко вдохнул и немного сдавленно выдохнул. А потом, в очередной раз за эту проклятую ночь, в один миг довел ее до пика, накрывая чувствительную грудь своим торсом и толкаясь в ее открытые бедра своей твердой эрекцией.
Сосредоточившись на самоконтроле, Ника напряглась всем телом, чтобы не выгнуться ему навстречу и не застонать.
— Мне вот за тебя памятник поставить полагается.
— Да, конечно, на Приморском бульваре. Дюка[1] снесут, и тебя поставят, нетленного, обнаженного, во весь рост. В полной боевой готовности, с указателем на мою чертову общагу.
— Молчи уже, Кузя, — тяжело выдохнул, снова толкаясь и скользя членом по ее истерзанной желанием плоти. — Когда научишься? — скольжение. — Молчи, женщина, — скольжение.
Горячий приток удовольствия заставил ее задохнуться и все-таки застонать, выгибаясь ему навстречу.
Но стоило Градскому наклониться к ее лицу, Доминика, потворствуя уязвленному самолюбию, отвернулась. Тогда он поймал ее подбородок пальцами. Сжал, оттягивая и раскрывая губы для поцелуя. Располагая свой рот крест-накрест с ее ртом, припал с сумасшедшим голодом.
И в следующее мгновение Ника сдалась его напору.
Не прекращая целовать, он просунул между их телами ладонь, прижал к ноющей от возбуждения сердцевине. Прошелся пальцами к лону, собирая обилие влаги. Направился обратно к чувствительной горошинке клитора. Потер ее сначала ласково и нежно, но вскоре усилил нажим и скорость.
Внизу живота Ники натянулась уже знакомая ей сладкая нить томления. Всхлипывая и постанывая Сергею прямо в рот, она, с совершенно особенной мольбой во всем своем естестве, поддавалась ритмичным поглаживаниям его пальцев. Хлюпающие звуки и их обоюдное шумное потяжелевшее дыхание добавляли остроты тактильным ощущениям. А услышав отрывистые и хриплые, по- мужски сексуальные стоны Градского, Доминика и вовсе потеряла всякую связь с реальностью.
Оргазм разорвал ее на части, набегая по нарастающей безумными яркими волнами. Закричав, она выгнула спину, бессильно предполагая, что с этим феерическим взрывом ее тело покинула всякая чувствительность.
— Се-ре-жа…
Опадая, ощущала внутри себя лишь пьянящую ломоту. Силы и желания двигаться напрочь исчезли. Вернуть бы для начала возможность нормально циркулировать воздух… Но и это у нее не получилось. Продолжая рывками вздыхать, заворожено смотрела за тем, как Градский, привстав между ее разведенными бедрами, раскрыл пальцами ее истерзанную ласками промежность. Жадно и детально разглядывая, торопливо прошелся языком по своей нижней губе. Обхватил свободной ладонью член и, совершив несколько ритмичных рывков, залил теплой спермой дрожащий живот Ники.
Казалось, даже воздух наэлектризовался и завибрировал от его рычащего долгого стона. Опустившись, он снова накрыл ее своим телом. Тяжело переводя хрипловатое дыхание, поцеловал где-то в районе шеи. Абсолютно обессиленная, выжженная изнутри эмоциями и сбитая с толку свежим наскоком лихорадочных мыслей, Доминика умудрилась, обвивая Градского руками и ногами, крепко-крепко его обнять.
Если бы она понимала тогда, что должна ему сказать… Если бы он понимал, что должен ей отдать…
Немного погодя, когда Ника, смущенно кутаясь в стянутый с дивана плед, направилась в ванную, Град увязался следом. Не позволив закрыть перед собой дверь, шагнул за ней в ярко освещенное помещение.
Отвернувшись, девушка встала под теплые струи воды. Чувствовала его взгляд на своем затылке, пока упрямо смотрела перед собой и намыливалась.
— Прости… Прости за грубость, — поймав ее за локоть, чуть потянул на себя. Но она не стала поддаваться и поворачиваться. — Я не хотел, чтобы так получилось. Не хотел так с тобой…
— Все ты хотел, Сережа, — спокойно глянула на него сквозь распрыскивающиеся между ними струи воды.
Он помолчал, бегло осматривая ее лицо. Приоткрывая губы, выдохнул, отталкивая льющуюся воду. Провел ладонью ото лба до затылка. Несдержанно скользнув взглядом по ее обнаженному телу, заметил на светлой коже синяки и засосы.
Раздувая ноздри, хмуро свел брови.
— Во многом… по большей части, я виновата.
У него достойного ответа для нее не нашлось. Переваривал внутри злость на себя самого. Та, если и уходила, оставляла после себя тошнотворное опустошение.
"Как люди живут и справляются со всеми этими дебильными чувствами???"
Если их так много, и все — такие разные. Раздал бы кто-нибудь ключи.
— Давай, поговорим откровенно, Сережа.
Его глаза медленно расширились.
"Опять???"
— Выяснили, вроде как, все.
Ника прикусила губу, сдерживая рвущиеся из груди возражения. Что они выяснили? Их отношения, как были непонятными, так и остались. Если не стали еще запутаннее. Его к ней тянет, он ее желает физически, а дальше что?
"Почему не доводит дело до конца?"
"Не желает делать их отношения полноценными?"
"Не хочет выводить на серьезный уровень?"
"Его все устраивает?"
"Вот такая извращенная дружба?"
Стиснув зубы, Доминика отвернулась. С затаенной обидой сглотнула. Закусила дрожащие губы изнутри.
Выдавила из дозатора гель, машинально вспенила и продолжила намыливаться.
Ощущала взгляд Сергея во время всего процесса. Он-то ничего не делал, только стоял под струями воды и пялился на то, как она моется.
Выдержала. Делая вид, что для нее тоже все нормально, слабо улыбнулась, протискиваясь мимо него к выходу.
— Я спать пойду, — обернула вокруг груди полотенце.
— Я с тобой.
Распыление воды прекратилось. Градский вышел, не умывшись толком. Не вытираясь, поплелся следом. Обернувшись, Ника, не скрывая недоумения, посмотрела на него. А ему — хоть бы что. Тоже смотрел. И в глазах огонь такой, что у Ники в груди моментально все отозвалось.
— Полотенце, — указала на аккуратные белоснежные стопки махры.
Градский заторможено моргнул. Проследив за ее рукой, спокойно вытянул одно. Обернул вокруг бедер.
И продолжил смотреть ей в лицо.
— Э-э-э… ты должен вытереться.
Никакой реакции.
Вздохнув, Доминика сама потянулась за вторым полотенцем. Вытягивая его на руках, промокнула сначала лицо Сергея, затем последовательно — голову, шею, плечи и грудь. Все это время он лишь неотрывно смотрел на нее.
— Ты очень красивая.
Вопреки всему, что у них происходило, на этих словах Ника запнулась и покраснела, опуская взгляд в пол.
— Спасибо.
— Могу я с тобой спать? — спросил с какой-то странной для него неуверенностью.
Доминика сглотнула.
— Ты раньше не спрашивал. С чего вдруг такие вопросы? Что-то изменилось?
— Я просто… не знаю… Можно?
— Конечно, Сережа.
В полумраке спальни, из-за исходящего от него напряжения, Ника и сама никак не могла расслабиться. Лежали посреди огромной двуспальной кровати, лицами друг к другу, но не соприкасались. Закрыв глаза, чувствовала, что и тогда Градский продолжал ее рассматривать.
Глубоко вдохнув, постаралась размеренно выдохнуть. Вытянув руку, коснулась ладонью его затылка. Пригладила мягкий от влаги "ежик".
— Спокойной ночи, Сережа.
Ответа от него не последовало. Только тихий прерывистый вздох. Не прерывая легких поглаживаний его шеи и затылка, Ника чувствовала, как он постепенно, очень и очень медленно, расслабляется. Прошло не меньше полутора часов, прежде чем дыхание Града выровнялось и стало глубоким, а она еще долго не могла уснуть, бессильно отмеряя, как в груди тревожно ноет сердце.
[1] Местные жители считают Дюка де Ришелье основателем Одессы.