Глава 22

Полураздетый и расхлябанный.

Вышедший якобы на пять минут, сорванный с якоря.

© Та сторона "Гудки"

А дальше, как модно нынче выражаться, что-то пошло не так. Хотя это вот "все", как выяснилось позже, уже длительное время целенаправленно и методично продвигалось к обрыву. Над пропастью только ощутимо рубануло реальностью, припомнив первые и все последующие "звоночки".

В последнее воскресенье июня вырвались небольшой компанией за город. Солнце палило нещадно. Коренные жители, окружающего озеро поселка, страшили, что еще до обеда пройдет настоящий ливень. Однако в одиннадцатом часу дня каждый лоскут ткани на теле все еще казался лишним. Дышалось тяжело. На подгоревшей воспаленной коже то и дело выступала липкая испарина. Но беззаботная молодежь умудрялась наслаждаться отдыхом. Выпивали все, кроме Градского и его мини- Кузнецовой. Первый, не называя причин, наотрез отказался, а с тем, что Доминика не пьет, уже и без всяких уважительных отмашек, свыклись.

Настроение у нее болталось ниже земной коры, ближе к внутреннему ядру. А главным источником тому служил предстоящий отъезд домой. С высоты восемнадцати лет влюбленной на целую вечность девочки, в кость сросшейся со своим мужчиной, и день разлуки виделся личной трагедией. А уж два месяца — целая вселенская катастрофа, которую попробуй вообще пережить.

Тянулась за Градским взглядом. Всем своим существом за ним тянулась.

"Как без него?"

"Ну как???"

"Что будет завтра?"

"Что будет через неделю?"

"…через два месяца???"

"А если забудет?"

"Если потеряет интерес?"

"Если найдет другую???"

Подобные беспокойные предположения и мысли, как ни гнала их от себя Доминика, беспощадно полосовали душу.

Вдобавок ко всем терзаниям, внутреннего напряжения добавляли похабные шуточки захмелевших старшекурсников и нескромные девичьи взгляды. Нет, Доминика, конечно же, понимала, что каждому вольно смотреть, куда уму и сердцу заблагорассудиться. Но именно в тот последний день вызывающие заискивания Смирновой и еще нескольких "старых подруг" Градского воспринимались ею крайне остро.

Сергей же, не фиксируя ничего сверхъестественного, практически весь день тусовался в компании парней. Те дули пиво, словно воду из святого источника. Балагурили и в особо напряженные моменты обсуждений срывались на ненормальный ор. Перекрикивали друг друга, не особо заморачиваясь с подбором слов. To и дело заходились безудержным хохотом.

К концу дня Ника перестала отмерять тягостные и тревожные ощущения в груди. Позволила им разлететься, превратиться в хаос, а после, утратив энергетическую силу, сгрудиться в центре и застыть, обращаясь в твердый раскаленный булыжник.

— Ник? — улучив момент, обратилась к ней Алина. — Ты чего такая грустная?

Ответить не получилось. Чувствовала, если заговорит, попросту расплачется. Коротко взглянув на старшую сестру, шепнула лишь одно слово:

— Потом.

— Ок, — ободряюще сжав Никину ладонь, отошла к своему жениху.

Благо, не мозолила и без того разнесчастную младшую пытливым взором. Поняла, видимо, что самоконтроля у той — жалкие остатки.

Немного расслабиться и подкопить сил Кузнецовой удалось, лишь когда Градский повел ее к дышащему парким теплом озеру, кататься на лодке. Позволила себе насладиться последними часами близости, не углубляясь во все тяжкие… Даром, что тонкие душевные струны рвались внутри нее от одних лишь нетерпеливых прикосновений и жадных поцелуев Сергея. Дыхание обрывалось, а сердце, подступая к горлу, колотилось там буквально на разрыв.

— Видишь это облако?

Градский растянулся на дек лодки, Ника лежала боком на его груди.

— Которое? — уточнила, вглядываясь в густые бело-сизые тучи. — To, которое похоже на кролика?

— Нет. To, которое похоже на собаку.

— Это… кролик, у него уши торчат.

— Это доберман.

— Это кролик, и у него даже цвет похожий.

— Сейчас гроза созреет, станет черный, как у добермана.

— Не хочу грозу.

— Уже не отпустит.

Вода мерно раскачивала лодку из стороны в сторону. А Доминика, закрывая глаза, не могла избавиться от ощущения, будто они падают… и бесконечно летят в пустоту.

— Ты смотрел "Титаник"?

— Нет.

— Там был момент. Экипаж и пассажиры уже знали, что корабль тонет, и пели какой- то христианский гимн. Не могу вспомнить слова… М-мм, что-то такое крутиться в голове…

— Мы не утонем, Кузя, — со смехом остановил ее Град. — До берега метров десять, это сущая фигня.

— Я вообще-то не к этому веду, но, если что, плавать не умею.

— Я тебя спасу, Плюшечка, — сжимая губы, попытался скрыть ухмылку.

— Обещаешь?

— Обещаю.

После длительного заплыва, сдав лодку, они прошлись вдоль поросшего травой берега к пешему деревянному мостику, который пролегал через озеро, соединяя расположенный вокруг них лес. С поразительной ясностью, словно со стороны, Ника видела два силуэта в сгущающихся сумерках — себя и Сергея.

К важной беседе, невзирая на длительные многотонные внутренние переговоры, подошла необдуманно, со слабой легкомысленной улыбкой. На самом деле выдохлась, как шампанское. Сил хватило лишь на изученные трафаретные движения и обороты.

— У меня завтра, в тринадцать двадцать пять, автобус, — проинформировав, выдохнула с некоторым облегчением.

"Вот и все…"

Мимолетно промелькнули сомнения и прочие дурные мысли. А потом и вовсе сгустилось жутчайшее волнение — горячее и беспокойное.

— В смысле, Кузя? Куда уезжаешь?

Градский ощутил себя беспросветным идиотом.

Повернув запястье, глянул на циферблат часов. Мысленно, абсолютно бесконтрольно, отмерил время от двадцати одного пятнадцати до тринадцати двадцати пяти следующего дня.

Шестнадцать часов десять минут.

Сердце, скачками набирая обороты, заколотило в грудную клетку хорошо поставленными, за неполный год с Плюшкой, отрывистыми и мощными ударами. В голову ударила кровь. На долгое мгновение видимость пропала. Смотрел перед собой и ни черта не видел.

На автопилоте приблизился к Нике вплотную. С нарастающей частотой дыхания, повинуясь звериным инстинктам, сходу пошел в наступление, хотя еще даже не врубился в ситуацию. Поймав девушку, оцепил руками у деревянного ограждения. Мысль мелькнула, дурная и нездоровая, если наперекор попрет, в озеро ее в груде с собой и непрочными перилами свалит, а не отпустит. Внутри такая стихия разразилась, казалось, что физических "коней" в теле немыслимое количество: надави только на хлипкое сооружение — и полетят.

— К бабушке в деревню. Я же всегда лето у нее провожу.

Расчехлить сказанное получилось не сразу. Плюшкины слова по каким-то причинам рассыпались на буквы и потеряли всякий смысл. Смотрел Серега на нее, распадаясь изнутри, словно раньше ничего подобного вообще не слышал: "деревня", "бабушка"…

— Целое лето? — уцепился за то, что вычленил.

— Ну, не целое. Два месяца осталось.

Кого она пыталась успокоить?

С этими словами мир Градского превратился в бесполезное нечто. Шар сорвался с орбиты и, не поддаваясь никаким методам контроля, полетел в необъятную черную бездну.

— Сессия закрыта, и, в общем… я свободна.

"Свободна???"

Она че, бл*дь, на солнце перегрелась? Чтобы вот так просто, непонятно за каким х*ром, разбросать их на километры?

— Зачем уезжать, Кузя? Ты можешь остаться в городе? С хатой проблем не будет.

Прозвучало, конечно, так себе. Простенько, пошленько, далеко от всего "надежного и серьезного", что распирало Градского изнутри.

"Шедевр, *бтвою мать…"

Но следить за своей речью получалось едва ли чуть лучше, чем за угарными мыслями.

— Я и так задержалась, Сереж. Что я скажу папе с мамой? У нас в семье не так, как у вас.

— А как у нас?

Зубы стиснул. Вдохнул через нос, сурово раздувая крылья. Разговаривали в нормальном режиме, без манерных пауз и рассеянных междометий, а терпения на ожидание ответа едва хватало.

— Сереж, ты понял, о чем я.

— Нет, не понял, Кузя…

— Хватит меня так называть, — поддаваясь неожиданному и непонятному для Града расстройству, порывисто выпалила Ника, теряя в ночном воздухе потяжелевший выдох. — Всеми этими прозвищами — перестань! Знаешь, уже не смешно и не интересно даже… Надоело. Хватит! У меня имя есть.

Пригвоздил себя к месту. Сфокусировал на Плюшке все свое силовое внимание. Врубился с некоторой задержкой — внутри нее что-то вышло из строя. Чинить было необходимо экстренно, но на ходу вряд ли получиться.

У самого в груди безотчетно возросло беспокойство. Хотя, казалось, куда больше?

Инстинкты подстегивали задавить конфликт силой.

Перестал мыслить линейно, стал выхватывать фрагментарно. Ловил ситуацию точечно, словно разлетевшиеся и повисшие в воздухе пазлы, не в состоянии собрать и полноценно оценить картинку.

Молчал. Она тоже молчала, но взглядом будто кричала, требуя от него каких-то действий.

"Каких, мать вашу???"

— Что ты от меня хочешь? Скажи мне, бл‘дь, что я должен сделать? Я сделаю.

Выгорел едва ли не до пепла, когда она вдруг ляпнула:

— А чего ты так расстраиваешься, Сережа? Подругой больше, подругой меньше… У тебя вон сколько еще в городе остается. Каждый вечер можешь менять!

— Ты че, бл*дь, озверела, таким разбрасываться? — буйный душевный протест по децибелам вышел мощным ревом.

Так Градский ни разу за всю свою жизнь не звучал. Не приходилось. Он и ребенком- то никогда не срывался на крик.

"Долбаная Плюшка…"

За одно лишь обесценивание их общего "вместе" хотел ее придушить и туда же — в озеро.

— Каким таким? Каким, Сережа? Что не так сказала?

— Что не так? Какие, бл*дь, подруги? Ты, мать твою, о чем, вообще? — прохрипел с той же безудержной силой, ощущая, как изнутри его рубает на мелкие куски. — Накрутила этой фуфлятины, потому что я тебя не рву? А головой подумать, почему? Hax*pa! Лучше же сразу в край!

Дальше — хуже. Чувства рвались грубыми матами. Он и выдохнул их — единым отборным сердитым потоком. А после, резко выдохнув, отступил немного назад, опасаясь того, что все-таки свалит девушку за перила. На ее бледной переносице заметил красные отметины. Давил, мать его, с таким остервенеем, что отбился регулятор бейсболки.

— Ну, ты и козел, Сережа, — сглатывая и краснея, как маков цвет, прокомментировала его выступление Ника. — Убери руки. Пройти дай.

Он в ответ припечатал ее взглядом. Оторвать его от ее глаз просто не получалось, пока собственные не заслезились. Тогда опустил воспаленные веки, останавливая взгляд на ее тяжело и отрывисто вздымающейся груди.

— Сережа, дай пройти, — повторила демонстративно спокойным тоном. — Раз мы все выяснили, давай расходиться. Сейчас гроза начнется. И вообще, я хочу спать. Мне еще утром на рынок заехать нужно.

— Ты на серьезе сейчас вот это все мне говоришь? — снова поднялся взглядом к ее лицу. — Так вот спокойно? Что выяснили? Уезжаешь, значит?

— Мой отъезд, Сережа, не обсуждается, — это сдавленное, едва слышное восклицание наряду с ее мокрыми глазами еще много ночей ходило ему по голове.

В свете лунного диска увидел, как по щеке Кузи скатилась блестящая крупная слеза, и вдруг завис на этой капле, словно не догоняя, откуда она там взялась. Коснувшись горячей щеки, поймал ее пальцами.

— Не плачь.

— Я не плачу, — судорожно всхлипнула. — Это дождь, — вибрация дрожи на выдохе.

Пропуская через себя свежую порцию эмоций, скользнул руками по сухим шершавым перилам. Осторожно огладил тонкие девичьи предплечья. Поднялся выше и, заведя руки за спину, с маниакальной бережностью привлек Плюшку к груди. Она поддалась, как и всегда, крепко, будто на пределе сил, обвивая его руками. Уткнулась лицом в его плечо, дрожа губами по коже и оставляя на ней мокрые следы.

Градский с трудом выдохнул порцию воздуха, которую все это время неосознанно держал в легких. Вдохнул, припоминаю тупую попсу, на которую подсел в последнее время. Каждый вздох, как в первый раз? Да, наверное. Ощутимо больно и невыразимо приятно.

— Град! Ника! Вы не видите, что дождь начался? — голос Алины прорвался в зарубцевавшийся купол их мирка, напоминая о существовании всего остального. — Давайте скорее в укрытие.

Доминика вздрогнула. Отпрянув, машинально повернулась в сторону сестры, но почти сразу же переметнулась обратно на Градского.

— Пойдем?

— Беги. Я еще пару минут погуляю.

Размыкая объятия, слепо шагнул назад. Потом развернулся и быстрым шагом направился в противоположную от их домика сторону леса. Нырнул в гущу, минуя ведущие к коттеджам тропинки.

Дождь разыгрался не на шутку, темное небо то тут, то там вспаривала неоново- голубая молния, но Градский ничего не замечал. Шел в темноте с одержимой тягой, словно наводящаяся ракета. Пока ресницы, наполнившись дождевой влагой, не сделались тяжелыми. Закрыл глаза, вынужденно прекращая движения. Растирая лицо ладонями, зажмурился изо всех сил. Чувствовал, как дождь, на лету сбрасывая температуру, сбегает по горящим огнем лицу, спине и груди, пропитывает шорты до нитки. Нутро также затапливало — до последней клетки.

Оглушенный яростно долбившей виски пульсацией, сам себя не слышал, но по быстро и высоко вздымающейся груди понимал, что дышит надсадно и тяжко.

"Сильно прихватило…"

"Убийственно…"

Утром, на выходе из дома, подслушал, как бабка с мамой кости ему промывали.

— Волнуюсь я все-таки за Серёжика. Поздно его прихватило… Вот это все, не слишком ли? — запутанно дрожала тонким голосом мать.

— Лучше поздно, чем никогда. Радуйтесь! Парень раскрылся.

— Даши радуюсь, — тяжелый выдох матери был слышен даже через стену. — И е то же время что-то не бает покоя. Не знаю, не могу ничего поделать с этим.

— Ну, ты, милочка, любишь себя накручивать, — покровительственно заметила бабуля. — Прекращай! Все живы, здоровы. Все хорошо — ломать не надо.

В коттедж все же пришлось возвращаться быстрее, чем он хотел бы, так как разворачивалась свирепая буря. Над головой гремело со страшной силой. И рубало воздух до самой земли электрическими разрядами.

После холодного природного душа чувствовал себя сносно, но в сторону Кузи старался не смотреть. Зато она подскочила и засуетилась, едва он вошел в комнату.

— Боже! Где ты бродил? Промок до нитки, — запричитала, помогая ему вытираться.

— Все нормально, Доминика.

И это его "Доминика" ей, вопреки собственным требованиям, дико резануло слух и душу. Пришло запоздалое понимание, что в "Кузьке" и "Плюшке" был ее настоящий Градский.

После ее глупой истерики пришел кто-то иной.

Сближения не произошло, как тайно надеялась Ника, и в постели. Он к ней не прикоснулся. Вырубился, едва голова коснулась подушки. А она все ворочалась с бока на бок, беспомощно отмеряя минуты до разлуки. Мысли роились в голове, подкидывая какие-то совершенно бредовые решения.

Ничего не получалось.

Ничего.

22.2

Плюшкин вброс и проработка эмоций выгорели, оставляя непредсказуемый осадок. Пусть Града и ломало изнутри, когда явился к назначенному времени на автовокзал, пол его лица занимала беззаботная нагловатая ухмылка. Хотя уверенности в нем, если мягко выразиться, поубавилось. Если конкретно и так, как он чувствовал, то Кузя ее катком раскатала. Приехал на том самом броском и вызывающе дорогом желтом "Mercedes-AMG GT", который она так не любила, с бьющим из колонок рэпом "in da club[1]". Воспаленные глаза прикрыл темными солнцезащитными очками, благо, огненный круг, несмотря на жизненные катаклизмы Сереги, находился на том же месте и исправно работал.

Ника тоже храбрилась, хотя видно было, что у нее сердце не на месте. Изнутри ее рвало на части. Не хотел этого чувствовать, помимо воли подключался. И от ее переживаний внутри него по-новому развернулась и залегла болезненная ломота. Но Серега, словно продажный актер в тупом фильме, продолжал улыбаться, понимая, что если расклеится, им обоим будет только хуже.

— Ну, все… Пока, Сережа, — голос Кузи дрогнул, и он, не выдержав, отвел взгляд в сторону.

Сглотнув, на миг поджал губы.

— До свиданья, Доминика, — здесь ему пришлось сделать колоссальное усилие.

— Увидимся, Сережа… Увидимся? Может, получится встретиться на вручении дипломов?

Оставил этот странный вопрос без ответа. Не понимал, как она может так с ним разговаривать? Словно они не самые близкие, а периодически пересекающиеся люди.

Кивнул.

Решил, как только эмоции поутихнут, обязательно поедет в эту ее деревню. Пусть злится, молотит свой бред, посылает… Два месяца без нее не выдержит точно.

"Поеду и заберу…"

"Или в этой ее глуши останусь… Перекантуюсь как-то…"

"Хах, пусть попробуют выгнать!"

Обнять ее не получилось. Когда Плюшка качнулась в его сторону, заложил руки в карманы. Кивнув еще раз на прощание, развернулся и направился через автобусные платформы к своей машине.

Шмыгая носом, медленно втягивал обжигающий слизистую воздух.

Возле "Mercedesa", не удержавшись, обернулся. Словно дьявольская сила его потянула… Заметил все еще торчащую возле автобуса и глядящую ему вслед Кузнецову. Она взмахнула рукой, но и на это ок не отреагировал.

Внутри что-то с мучительной болью оборвалось. Широкую спину ударило дрожью. Плечи опустились.

Нырнув в салон, Сергей, будто находясь в чумном трансе, на автопилоте выехал со стоянки.

[1] "In da club", 50 cent.

22.3

Не отпускало. Изо дня в день его ломало. Скребло грудную клетку изнутри. Рвалось наружу.

Познал досконально, каково быть одержимым. Сердце работало слишком старательно, сутками заходясь в ненормальном ритме. Жгучая тоска едкими импульсами разлагалась по клеткам.

Как себя ни прорабатывал на предмет адекватности, думал масштабно только о Плюшке. Хотел быть с ней. Только с ней! Ничего и никого другого не надо было. Четыре дня прошли, как в тумане. Замечал, что вырубается посреди разговора; людей, в определенном смысле, не видит. Они вроде повсеместно сновали вокруг, что-то говорили, и он даже им отвечал, но все как-то по инерции, без живого интереса. Попросили бы вспомнить, не смог бы. Возможно, транслировал какую-то ахинею.

Со стороны отца недовольства прибавилось.

— Рассеян, как баран! Вывели на пастбище и забыли забрать. Ходишь, траву щипаешь и в ус не дуешь…

Серега не то, что в ус… и бровью не повел. Ни единым мускулом на метания отца не отреагировал.

— У тебя, бл*дь, защита во вторник! Защита, мать твою, диплома! А ты сидишь, как девчонка, листик в клеточку штрихуешь! Я с финотделом порешал, тебя, барана, в дело вводить хочу, а у тебя на роже — ноль понимания!

У него, может, и ноль понимания… У него, может, мир порван на части, но кого это, бл*дь, волнует?

— Машину где поцарапал? Думал, я не замечу?

На самом деле, ему без разницы: заметит, нет… Тоже, бл*дь, проблема!

— Ну, конечно, для тебя же это ерунда! Тебе же на все положить! Чужими руками жар загребать любишь, а заработал бы… Вместо того, чтобы ночами шарахаться не пойми с кем и где! Жизнь прожигаешь!

Облик аморале. Слышал же от отца миллион раз.

Тоска, бл*дь, несусветная!

— Все! Хватит! Сдай сегодня ключи от машины. Точнее, от всех трех!

— Серьезно, бать? — вяло зашевелился Град. — Что за тупые воспитательные приемы?

Хотел добавить, что опустился отец со своими жалкими наездами, но все же не стал, осознавая, ниже плинтуса из них двоих — только он.

— Ты же, баран, сам себе яму роешь, ты это, мать твою, понимаешь? Понимаешь???

Грудь Сергея поднималась и опадала в беспокойном ритме, но эмоциональной реакции на благой гнев отца все равно не возникло.

— Видимо, я не мыслю твоими мерками, чтобы это понимать. Отдам ключи утром, сейчас съездить кое-куда надо.

— Опять? Я не разрешаю.

— Ну, и как ты меня остановишь, пап? — поинтересовался со скупой интонацией в севшем голосе.

Учащенное сердцебиение и повышенная температура настолько достали, что у Карпа рискнул закинуться какими-то седативными. Тот уверил, что "транки" абсолютно безопасные, достались ему от отца. А Градскому просто хотелось хоть на день "уйти в закат". Перевести дыхание, без разъедающих нутро чувств.

"Пусть все исчезнет…"

Двадцать четыре часа ему бы хватило, чтобы перевести дыхание и принять обвал чуть позже.

— Знаешь, я сам на эти "транки" подсел… — выдавил Карпов странным затянутым тоном, когда уже сидели в "Мерсе" перед стартовой прямой запланированного спринтерского заезда. — Проблемы у меня серьезные. Хочу с тобой посоветоваться, братик…

Серега, не снимая давления со "сцепления", несколько раз выжал и отпустил педаль газа, максимально прогревая двигатель.

— Ты серьезно? Прямо сейчас? — бросил на друга беглый взгляд.

С левой стороны дороги у обочины гарцевала толпа зрителей. Справа же из-за обрыва рельефа трасса уходила в темноту, но Градский примерно помнил, что там расположены засаженные злаковыми культурами сельскохозяйственные поля.

Стоящая между машинами девушка-стартер дерзко взмахнула сигнальными флажками, и Серега, с определенным расчетом отпуская "сцепление", со свистом и пробуксовкой стремительно провел "Мерс" через стартовую прямую.

— Я до финиша не выдержу, — невнятно промычал Карпов.

С "Эмкой[1]" противника шли ноздря в ноздрю. Длина дистанции составляла примерно тысячу шестьсот метров, при самом худшем раскладе, это двадцать секунд времени.

— Целый день молчал, полминуты не продержишься? — поступательно дергая рычаг коробки, стремительно повышал обороты двигателя.

Удалось прорваться на полбазы, когда Карп снова заговорил.

— Верка беременна. Залет у нас, — по какой-то причине, на этих словах перед мысленным взором Градского предстала испуганная светловолосая девушка — но не Вера, а Доминика. — Я, сука, не знаю, что делать?

— Бд*дь, потом давай, Карп.

Когда стрелка спидометра перевалила за двести тридцать пять, на полный корпус обошли рвущую по соседству асфальт "Эмку".

— Я не знаю, что делать, — в голосе Макса послышалась непривычная вибрация. — Верка достала — реветь. А я… Не хочу я всего этого, понимаешь? Отец меня уроет! У него с этими выборами нервы совсем ни к черту… Он и за ерунду орет так, что "барабаны" лопаются.

Боковым зрением Град уловил, как от плотного ряда толпы отделилось небольшое светлое пятно. Первоначальным визуальным восприятием решил, что у кого-то из девушек шейный платок слетел. Потом подумал: "Духота же…" А губительное мгновение позже распознал очертание маленького человечка с золотистыми кудрями.

— Твою…

Понимая, что тормозного пути недостаточно, не колеблясь, крутанул рулем вправо. "Эмка", коротко взвизгнув покрышками по асфальту, с грохотом влетела им в левое крыло заднего бампера, толкая и разворачивая "Mercedes".

— Ёпта, Град…

Вцепившись в руль, Сергей пытался удержать машину от заноса, но с выработанными мотором оборотами это уже не представлялось возможным. Их повело вправо, затем слегка влево и выбросило с трассы в темноту. Секундная пауза разошлась по салону странной звенящей тишиной, словно планета подвисла и звук прервался. Удар машины о землю отозвался во всем теле. Прошил позвоночник, на миг погружая разум в слепое ощущение, что там все звенья разлетелись. А потом боль едкими вспышками расползлась по напряженным мышцам.

Накопленная скорость, агрессивно вращая, протащила весивший несколько тон автомобиль, словно детскую игрушку, и с беспощадной силой разложила по злаковому полю.

После четвертого заключительного переворота "Мерса" Градский все еще находился в сознании, но не пытался даже открыть глаза. Слух резал протяжный звон. Под закрытыми веками мельтешили суматошные разноцветные пятна.

Первые мысли разошлись совершенно не в том направлении.

"Кузя, в здании…"

"Се-рёжа…"

"Стреляться будем? Или, может, драться?"

"Имей е виду, у меня третий дан по дзюдо…"

"А ты не боишься, что я влюблюсь и пристану к тебе как банный лист?"

"А больше ты ничего не хочешь? Может, мне еще раздеться?"

"Будем с тобой самыми лучшими друзьями, Сережа…"

"У меня от тебя, Сережа, тоже нервы шалят…"

"С днем рождения, Сережа! С днем рождения тебя!"

"Сережа, посмотри в камеру…"

"Сережа, почему ты не спишь?"

"А в дороге тоже нельзя разговаривать?"

"…я хочу, чтобы ты тоже был только моим…"

"Наверное, ты заразил меня своим бешенством, Градский…"

"Се-рёжа…"

"Хочу тобой одним дышать… Хочу…"

"Я хочу, чтобы ты меня раздел, Сережа…"

"Можно, я тебя тоже потрогаю?"

"Се-рёжа…"

"Я тоже, Сережа, выше неба…"

"Увидимся, Сережа… Увидимся?"

Медленный осторожный вдох лишь умножил боль в груди.

"Обними меня, Плюшка… Укрой собой… Обнули…"

[1] BMW M-competition