Глава 23
Я там, где меня нет, Где телефоны не ловят,
Где люди не говорят…
© Та сторона "Гудки"
Рассвет не приходил.
Эта задержка вовсе не являлась каким-то природным бунтом. Нет, у вселенной на все были свои расчеты. Только у Градского чувство вечности, вкупе со всем остальным, искорежило.
Если он умер и пересек граничную черту миров, почему боль не уходила? Нет, она множилась, расползалась, заседая внутри него темными мрачными тенями. Сколько их там? Сбивая ориентиры, давило теснотой.
Наплевательски приводя в непригодность дорогие дизайнерские брюки, уселся прямо на мокрый песок. Свесив локти на колени, направил воспаленный взгляд в бескрайнюю водную зыбь. У песчаного берега море взбивало ее в высокую белую пену, с каждым приплывом толкая все дальше и ненасытно захватывая территорию.
Подобная безграничная красота когда-то Градского завораживала. Когда-то… Третий день она не вызывала никаких впечатлений. Ждал, что море рассвирепеет, яростно окатит волной, накрывая с головой. Но… и ему на Сергея было начхать.
Когда там уже свет в конце тоннеля? Сколько гореть можно? Кровь сворачивалась, растягивая агонию немыслимыми и бесполезными приходами.
С той самой ночи Градский практически не спал. Проваливался в забвение. Но и эти отключки являлись столь кратковременными, что стрелки часов порой не успевали отмерить полный круг.
Вторые сутки опрокидывал внутрь себя разнобойное бухло. Хотел, чтобы свалило. За раз огрело по башке. Вырубило навеки. Но, каким-то дьявольским образом, практически не пьянел.
Сдохнуть… Сдохнуть не терпелось.
Закрыл глаза. Подсознание тотчас разбросало под веками хаотичные вспышки воспоминаний. Упорно впрыскивая прошлое, словно яд. Только вот же дурная сила, смертельно отравиться не получалось! Как и выстроить последовательную цепочку событий прошедших дней. Хотя, по сути, кому это теперь уже надо?
Последний год пытался научиться жить.
Не удалось. Срослось по-другому и во всем, конечно же, была лишь его вина.
Что ж, умереть, как завещал еще Nintendo[1], молодым, должно быть, прикольно. Только, если бы не настолько больно…
"Давай уже!"
"Чего ты, бл*дь: ждешь?"
Ему бы спросить у Карпа, на той стороне хоть спокойно? А то вдруг и там хранятся все эти ‘буче-важные события?
Ребра сворачивал страх, что не выстоит. А когда-то еще бил себя в грудь, что не трус. Из массы он — самый худший экземпляр.
Тело в который раз сковало напряжением, пока мозги вспаривали созданные самим Градским воспоминания. Когда их с Карповым доставили в Одесскую областную клиническую больницу, Макса сразу же укатили в операционную, а Серегу подвергли череде неясных для него исследований. Зашили рассечения на лбу и плече, обработали ссадины и ушибы. И, в конце концов, по личной просьбе отца, поддавшегося упорным требованиям сына, под надзором какого-то медработника пустили к ожидающим перед операционным блоком, где уже несколько часов шаманили над Карповым.
Белесый больничный коридор и подвешенное ожидание статичностью набрало большое количество однотипных кадров. Сидел там… час, два, три — считал издали, а измеряли-то секундами.
— Мы сделали все, что могли, — высекло воздух, словно плеть.
После этого первый раз вдохнуть не смог. Лихорадочно таращился на то, как Верку раскладывает дикий вой, как нечеловеческим криком разрывается Карпов-старший, как летят, словно острые камни, в его сторону упреки, угрозы, клеймящие существительные.
Посеревшее лицо отца разошлось перед глазами пятном. Слух заполнили горькие рыдания матери. Они, словно заложники его паскудной жизни, разделили вместе с ним эти страшные события.
— Ужасная трагедия, сынок, но ты не виноват, — хватаясь за одубевшие плечи Сергея, мать пыталась как-то его обнять. — Не виноват, слышишь? В Игоре Валерьевиче горе говорит. Все пройдет! Пройдет, Сережи… Обязательно. Все наладится. Вот увидишь, мы справимся…
А у Градского и без вины перед близкими внутри все разорвало. Внешне-то, каким- то паскудным образом, физически невредимый остался. А внутри… Ощущение, будто спокойно вышел из окна и вдруг разбился.
Вырвало из нутра все. Нечего было искать, лечить и залечивать.
Только закапывать.
Закапывать.
— Я, конечно, все улажу, — потерянным шепотом заверил его отец. Затем посмотрел с застывшим в глазах ужасом и на эмоциях проорал: — Только как ты, бл*дь, жить с этим собираешься?
"Жить…"
"А на хрена?"
Это все, что Градский хотел бы сам спросить. Только силы для этого не сразу нашлись. Молчал, будто возможность говорить утратил наряду с эмоциональным покоем.
Отец, конечно, уже на следующий день пришел в себя. Обнял Сергея. Без матов и заслуженных упреков завел ту же песню, что и мама, мол, все пройдет и наладится.
— Это жизнь, сын. Всякое случается. Просто не будет, обманывать не стану. Но ты должен выстоять.
— Зачем? — флегматично поинтересовался Серега.
— Ради меня, матери, сестры, себя, в конце концов! Ты, конечно, на самое дно… Но сдаваться там нельзя, слышишь, сына? Зубами за воздух цепляйся, а поднимайся.
— Не хочу я, пап. Понимаешь, нет желания!
— А вот так нельзя! Слушай… Меня слушай, сына, — волнение сломило голос Николая Ивановича, но, переведя дыхание, он снова взял себя в руки. — Даже не вздумай расклеиваться. У тебя вся жизнь впереди. Завтра, вон, защита диплома…
— Да какая защита, бать? Думаешь, что говоришь? Не пойду я никуда.
— Что значит, не пойду? Нельзя. Слышишь меня, Серега? Слышишь? Сына… Сынок…
Впихнул в себя еще и образ убитого переживаниями из-за него, мудака, отца. Раньше без эмоций на все смотрел. Сейчас же прошило лезвием по всем органам. Раздробило на мелкие кусочки.
Даже ненавистная фашистка Зинаида Викторовна несколько раз заходила в комнату, пока он сидел, будто неживой, уставившись в одну точку.
— Что же ты, царевич? Опять всю еду оставил. Негоже так. Ой, нехорошо… Съел бы хоть отбивную. Любишь же…
Эти люди… Как Сергею их еще назвать? Эти люди своим несчастьем лишь подкидывали жару в то котлище, где он горел.
Избегая их побитых мин и раненых станов, бесцельно шлялся по городу. Из одного низкосортного заведения в еще более мерзкую дыру. На Привозе ввязался в драку с уличной гопотой. С готовностью сам им наперерез пошел, не без надежды, что подрежут или забьют.
Хр*н ему… На самом деле, большой и толстый всему миру, Сергей Николаевич Градский все еще отравлял его своим присутствием.
Информация о страшных последствиях незаконного спринтерского заезда нигде не просочилась. Подсуетился в первую очередь сам Игорь Валерьевич, то ли не желая, чтобы посторонние копались в настигнувшем его семью горе и трепали имя сына, то ли, что страшнее и циничнее, элементарно прикрывая тылы перед выборами.
Разве можно скрыть смерть человека?
Как же странно было Сергею на вторые сутки после катастрофы получить сообщение от Быка, который, казалось бы, являлся другом, с приглашением загулять втроем перед защитой дипломов.
Втроем… А Карпа, словно и не было. Тихо закопали, в кругу, мать их, семьи! Градскому позволили присутствовать только потому, что по глазам видели, в противном случае, он готов все разрушить. Скупо пояснили, что сокрытие — лишь временная мера, необходимая им для принятия горя.
Хах, до местных выборов оставалось меньше двух месяцев…
Если бы после аварии в теле Градского нашлась хоть одна сломанная косточка, он бы, может, еще попытался себя простить…
Время уносило все: мечты и надежды, принятые решения и планы… все, что было в жизни самым важным… Только не боль. И самое страшное то, что все еще, вопреки всему, сидело в нем, и к чему Сергей и мысленно боялся притронуться — его чувства к Доминике. Даже после смерти Карпа большая часть сил уходила на их блокировку. На бесконечную, адски трудную, выматывающую борьбу с самим собой.
Срывался незаметно, как-то внезапно начиная суматошно воскрешать все, что с ней связано, от самого первого дня и до последнего. Эти воспоминания, с ненормальной двойственностью, приносили как благостное и стыдливое облегчение, так и пронзительную боль.
И снова уход на новый, еще более мучительный круг эмоционального отстаивания территории.
Внутри него ей больше нельзя было находиться. Нельзя.
Сообщения, которые Плюшка писала, удалял, не глядя. На звонки не отвечал, трусливо страшась услышать даже ее голос. Он и без того крутился в его больном мозгу на повторе.
Наверное, Ника волновалась. И эта догадка сильно мучила Градского. Но лучше отрезать одним махом, чем рвать по миллиметру. Когда-нибудь и у нее отболит.
"Не переживай, Плюшка… Без тебя меня тоже нет…"
[1] "Умирать молодым", Nintendo.
23.2
— Сережа…
Вот оно, ненавистное и все еще неопознанное ощущение — от звуков ее голоса сердце перевернулось в груди.
— Что она здесь делает? — пытался говорить спокойно, на деле же вышло слишком грубо для глухого раздражения.
Мать что-то промычала в оправдание и отвела взгляд в сторону. Вся эта ситуация причиняла ей определенный дискомфорт. В конце концов, Кузнецова по-прежнему оставалась ее студенткой.
Отец промолчал по иным соображениям. Замерев в дверном проеме, наблюдал за разыгрывающейся сценой с неприкрытым изумлением. Очевидно, не ожидал от бестолкового отпрыска столь бурной реакции. В свете последних событий, в принципе, потерял надежду как-то расшевелить сына. Мать мудрее оказалась, задействовав девчонку, которую Сергей с идиотской серьезностью именовал "братюня", "подруженция", "малая". А там уж один черт знал, какие у них отношения… Николай Иванович современной нравственности молодежи не удивлялся.
Едва увидев девчонку, Серега моментально в лице переменился. Смотрел только на нее. Смотрел и ждал ответа именно от Ники, пусть и высказался недопустимо — в третьем лице. Видел ее широко распахнутые зеленые глаза, и ничего больше.
Ничего.
В груди сильнее заныло. А там ведь и без того кровавая рана. Это что, контрольный? Чтобы уж наверняка…
"Давайте!"
"Но почему же она так таращится?"
Вид у Градского, конечно, дикий. Совсем не таким его привыкла видеть Кузнецова. Оливково-коричневые камуфляжные брюки-карго в нескольких местах зияли прорехами, темнели пятнами грязи и крови. А у ворота черной тенниски все пуговицы были оторваны. Лицо и вовсе, будто у буйного психопата: недельная щетина, россыпь ссадин и кровоподтеков, взгляд воспаленный.
Пару часов назад, когда Серега явился домой, отец, брезгливо поморщившись, назвал единственного сына помойным котом. Вот и сейчас, жуя губы, источал бессильное презрение к непутевому отпрыску.
"Аристократ, мать вашу!"
— Что это ты удумал, Градский? — вопреки создавшейся странной ситуации, Доминика сумела улыбнуться.
А он — кет.
Так и застыл, глядя на ее губы.
— Каково было мое удивление, — заговорила девушка быстро и нарочито беззаботно, игнорируя царившее в комнате напряжение. — Валентина Алексеевка звонит и сообщает: "Сережа отказывается ехать на защиту". Первая мысль: "Быть такого не может!" — коротко и звонко рассмеялась, но, как и ожидалось, никто ее веселья не поддержал. — Что случилось? Как же так, Градский? А как же великое будущее?
Сердито глянул на мать.
"Ну, как же, заволновалась! Сын останется без диплома!"
Голову склонила, старательно пряча от него взгляд. Но не постеснялась вклиниться, пользуясь удобно предоставленной возможностью:
— Пал Палыч сказал, если ты появишься в университете до двух…
Не дал договорить.
— А тебе какое дело до моего великого будущего, Кузнецова? — скова смотрел только на нее. — Я не пойму, ты что, за меня замуж собралась?
Вздрогнула.
Резанул по больному, знает. Самому тошно стало. И дышать сразу тяжело, будто горло стянуло удавкой.
— Я думала, мы друзья.
"Какие, на хр*н, друзья? Что она, мать вашу, несет? Это он "их" так называл, но, по правде, эти отношения не ограничивались дружескими…"
— Подружили, и хватит. Осточертели твои дурости и психи! Каждый раз, как тебе вожжа под хвост попадает…
— А мне девки твои осточертели, — чрезвычайно спокойно перебила Доминика, расправляя трясущимися пальцами свою футболку.
— Не было девок, — отрезал и отвернулся.
Поднял стопку с водкой. Но выпить не успел, Кузнецова вдруг сердито дернула за локоть, и алкоголь расплескался по многострадальной футболке. Вырвав рюмку, она с громким стуком приземлила ее на письменный стол, где до сих пор были разбросаны листы его дипломной работы.
— Ты что вытворяешь, Градский? — спросила уже рассерженно. — Весь мозг пропил? Себя не жалеешь, хоть мать пожалей. Четыре года учебы! Даже если ты понял, что экономика — не твое, можно ведь получить диплом, а дальше — думай… Флаг тебе в зубы!
Это его слова. Нахваталась.
Поверх головы Ники встретился взглядом с матерью.
— Все рассказала? Или выборочно?
— Сережи, я же волнуюсь, ты знаешь, — слабо защищалась женщина, нервно перебирая пальцами крупные жемчужины бус.
— А почему не все? Я не понимаю, — вопрошал сын с горькой иронией. — Стыдно, что ли? Еще есть надежда сохранить лицо, да? Будто ничего не случилось? Как же!
В этот момент вмешался отец. Ступив в комнату, обхватил мать за плечи и осуждающе посмотрел на сына.
— Совести у тебя нет.
Помимо выдержанного хладнокровия, мелькнуло в его взгляде какое-то мучительное чувство.
"К черту! Все к черту!"
— A y тебя? У тебя есть? — заорал во все горло. — Ты сейчас что делаешь? Ника же тебе никогда не нравилась, а как жареным запахло — готов сам подложить ее под меня? Лихо ты! Самостоятельно в "пролетариат" съездил или этого своего "чернорабочего" Павлика припряг?
— Сережа, — снова запыхтела мать, нервничая и краснея.
Неудобно ей, видите ли, перед Кузнецовой стало! В то время как Ника лишь поджала губы и снисходительно приподняла брови. К тому факту, что не по нраву отцу Градского, она давно привыкла относиться спокойно.
— Что Сережа? Не будет диплома! Я сказал. Точка. И холдинг свой, — смотрит отцу прямо в глаза, — Леське с мужем передавай.
— Я горбатился всю свою сознательную жизнь не для того, чтобы отдать нажитое зятю, — последнее слово отец едва не выплюнул.
— Что ж… Тогда подумай хорошенько, может, где наследил за годы своего благородного добрачного бл*дства!
До этого дня никогда бы себе не позволил бросить отцу подобное оскорбление. Невзирая ни на что, даже мысленно не сформулировал бы предложение подобным образом. Но сейчас, когда все внутри огнем горело, головой вообще не думал. Не соображал, что говорит. Выплескивал задавленную боль, срываясь на самых близких.
И мать с отцом, видимо, понимали. Не реагировали должным образом. Стойко выдержали шквал его оскорбительных заявлений.
— Ой, дурак ты, дурак… — махнув рукой, беззлобно выдохнул Николай Иванович.
Отвернулся.
А потом и вовсе, увлекая за собой крайне расстроенную жену, покинул комнату.
— Да что с тобой такое? — ошарашенно выдохнула Доминика, едва она с Градским осталась наедине.
Его Ника-клубника… Его республика. Независимая. Близкая. Родная.
"Это ведь не я на тебя запал. Ты первая на меня обратила внимание…"
Смотрела с неосторожным любопытством и чистосердечной простотой.
"А я уж после… После тебя".
Поманила своей незапятнанной чистотой. Неизученной иными красотой.
Расправив грудную клетку навстречу ветру, Град и не думал, что такая скучная пуританка, как Ника, способна его остановить.
"Она же неделю назад уехала на каникулы в это свое родимое захолустье… Помахала ручкой, мол, даст Бог, как-нибудь свидимся".
"Кто ее, мать вашу, звал обратно?"
Сам и звал.
Как бы она отреагировала, если бы Градский признался, что думал о ней всю эту неделю? Особенно там… В ту ужасную ночь, как только пришло осознание, и мозг принял необратимость последствий.
— Сереж… — чувствуя неладное, обеспокоенно выдавила Доминика. — Что произошло?
Приблизилась, осторожно коснулась ладонью его щеки.
— Отвали, ясно? — выдохнул слишком тихо, уязвимо. Дернулся, избавляясь от обжигающих прикосновений. А внутри все затрещало, нуждаясь в этой близости, как никогда сильно. — Почему ты решила, что сможешь повлиять на мое решение? Думаешь, какая-то особенная? Не выдумывай! Шуруй назад в свою деревню!
Отшатнувшись, она попятилась.
Слишком наивная, чтобы понимать, что он в действительности чувствовал. Как противоречил жестоким и грубым словам, впиваясь в ее лицо жадным горящим взглядом. Больше всего на свете желая прикоснуться к ней. Больше всего… Прижать к груди. Зарыться лицом в волосы. Чтобы ни о чем больше не думать. Не помнить. Слышать только ее дыхание. Самому ею дышать. Знать, что, несмотря ни на что, она его любит.
"Любит же?"
"Любила?"
Теперь уже не суждено узнать. Нельзя.
Неделю назад надо было спросить, а не ухмыляясь, как придурок, делать вид, что разлука с ней не разрывает ему сердце. Она бы ему не сумела солгать. Насчет такого, нет. Не смогла бы.
Только теперь уже неважно. Нельзя вернуться назад. Нельзя.
Горечь растеклась в груди едкой теплотой. Протолкнулась вверх, забивая горло. Нос и глаза вдруг зажгло, словно воздух стал отравленным.
Но, на самом деле, отравленным был только он.
— Проваливай, Кузнецова. Давай, не заставляй меня выражаться более понятным способом. Не хочу тебя обижать, короче. Просто, сама понимаешь, это конец, — небрежно указал рукой в сторону дверей. — Теперь иди.
23.3
Обижать? Да он ее убил своими словами. Убил!
Грудь пронзила настолько сильная боль, что в какой-то момент Ника решила, будто этот свирепый недуг имеет физическую подоплеку.
Невыносимо.
Вдохнуть бы… Вдохнуть… Вдохнуть не получалось. И надо ли?
К щекам прилила кровь, глаза заполнили слезы. В то время как сознанием все еще руководили сомнения, в душе сгущались мрачные сумерки. Инстинкты и чувства быстрее разума. Тот еще питал надежды, что все сказанное — лишь взрыв ярости Градского, и искал в его глазах тени сожаления.
Но ничего подобного не было.
По всей видимости, Сергея злило то, что она никак не понимает очевидных слов. Эта злость пылала в его взгляде, отражалась в напряженных мускулах лица.
Когда Нику совсем накрыло, он свои глаза прикрыл, избегая даже смотреть на нее. Это задело сильнее всего.
Пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы не расплакаться. Не хватало еще, чтобы Град смягчился из жалости. Зажмурившись, яростно растерла глаза. Сглотнула. Вдохнула. Выдохнула.
— Почему? — с силой толкнула его в грудь.
Еще раз. Еще. Пока он не открыл глаза и не посмотрел на нее.
Нелепый и пропитанный обидой вопрос. В нем вся ее боль, растерянность и отчаяние.
Ответа не было. И уже не будет.
Она не стремилась, как сказал бы Сергей, "сохранить лицо". Не пыталась использовать какую-то определенную тактику. Какой вообще смысл беречь гордость, если душа разбита?
Ника только пыталась дышать. А еще — понять.
Убеждала себя не анализировать ситуацию сгоряча. Оставить все чувства и размышления на потом. Вспомнились утешения мамы, в которых она и искала истину.
— Все пройдет, милая. Образуется. Будет все хорошо, вот усидишь.
— Как? — ранимо выдохнула Ника. — Он не звонит… А мне солнце не светит, мам.
— Засветит, Ник. Обязательно. Это только лишь первые чувства. Первые. Еще, знаешь, сколько их возникнет, непрошено, негаданно? — улыбнулась женщина, крепко обнимая дочь. — Смеяться еще будешь!
Ну, что она, маленькая? Надо же понимать! Надо. В самом деле, не набиваться же Градскому насильно. Ему ведь тоже наверняка непросто разрывать эти недоотношения.
"Не кричи".
"Не плачь".
"Дыши…"
Она и замолчала. Только в душе кричала. Оглушая саму себя этой внутренней истерикой, дождалась, когда возникнет первая контузия.
— Окей… Поступай, как знаешь, Сережа… — заговорила с паузами, отрывисто вздыхая между словами.
Тяжело. Больно. Адово.
Завтра ведь уже точно "без него"… Навсегда… Это конец, он сам сказал. Конец.
Внутри трясло от этого осознания. Колотило. Отчаяние и паника, возвращаясь, топили с новой силой.
И Кузнецова неожиданно выдала разумные мысли вовсе не теми словами, которыми должна была.
— Да, делай, как хочешь. Мне с тобой детей не рожать. Знаешь, сколько еще таких будет? И налюбуюсь, и наплачусь… Все, Сережа. Пока.
Не подозревала, что этим запальчивым выпадом выбила весь воздух из его груди. Внутри Градского завибрировала ярость вперемешку с той чертовой болью, от которой он так надеялся избавиться.
Крутнувшись, Доминика с высоко поднятой головой зашагала к выходу.
Градский-за ней.
— Ты меня, бл*дь, не провоцируй! — проорал на весь дом.
Шлепанье ее вьетнамок к сбилось с ритма. Она уверенно продолжала путь через дом к выходу. Понимала, что останавливаться нельзя. На ходу бросила "до свиданья" застывшей родне Сергея, махнула на прощание разинувшей рот добросердечной домработнице. Выскочив во двор, пронеслась мимо охраны.
До ворот не добралась.
— Стой!
Дернув за руку, развернул слишком грубо. В тот момент не сумел по-другому. Ника громко охнула и пошатнулась. Машинально схватилась за его плечи, чтобы удержать равновесие.
Лучше бы упала.
Вдохнув его запах, посмотрела, не скрывая чувств. Они плескались в ее серо- зеленых глазах — кричащие, дикие, уязвимые.
Душу свело. Размазало. И он сломался. На эмоциях скрутил и сжал девушку так сильно, что у нее кости затрещали.
— Кузька…
— Пусти, придурок… — надломленным голосом попыталась потребовать Ника.
"Отпусти ее…"
"Отпусти!"
Требовал сам у себя. Чувствовал, Ника на грани. Не желал доводить до слез. Не хотел ранить еще сильнее… Хотя, куда больше? Сам себя ненавидел. Но не мог ее отпустить. Пытался, но ни черта не получалось.
Какие-то механизмы заклинили. И все. Теперь только ломать. И он сломает, себя не жалко.
"Сейчас только воздуха в грудь побольше…"
Уткнулся лицом в изгиб девичьей шеи. Внутри безумно заколотилось сердце. Зашлось. Понеслось. Грудная клетка затрещала под напором эмоций.
— На*рена ты пришла? — тихо и тяжело выдохнул.
"Нафига сделала все еще сложнее?"
Прижался губами к нежной коже, глубоко вдыхая ее неповторимый запах.
Плечи Доминики ощутимо затрясло. Он слышал, как она шумно вдыхает и выдыхает, в попытках вытеснить из себя все те эмоции, которые он в ней пробудил.
Забавляясь, он порой называл ее "женщина". Вот только… Ника еще не умела играть и лукавить, как-то скрывать свои истинные чувства. Она была его девочкой. Его хорошей девочкой. Его.
Градский понимал, что действует словно долбаный псих. Сначала выставил ее за дверь, а сразу за этим — погнался за ней и удержал.
Да, это было ненормально. Но не мог остановиться.
Изнутри так и рвалось горячее: "Не уходи. Побудь со мной. Просто побудь рядом, в последний раз".
Ника его оттолкнула. Яростно ударила по лицу. Больно. Но не больнее, чем болело в груди. Там расползлось ядовитое жжение. По ощущениям казалось, живой плоти уже не осталось.
Подняв взгляд, в ее глазах увидел слезы.
— Проваливай к чертям, Градский! — пухлые губы мелко задрожали. — Ты, вместе со своими перепадами настроения, мне до смерти надоел!
— Это у меня перепады настроения? Строила из себя не пойми что! Втиралась в доверие, чтобы потом докладывать все моим предкам?
— Втиралась в доверие? — разинув рот, повторила Доминика. — Это ты втирался ко мне в доверие! Господи, ты заявился к нам домой на Пасху и с чистой совестью уселся с моими родителями за один стол… Тогда как… Уже тогда… — надломившись, ее голос резко оборвался. Когда он думал, что она больше не заговорит, все-таки закричала, будто из последних сил: — Меня тошнит от тебя, Градский!
— Аллилуйя! — возвел руки к небу.
Уже не важно, как они выглядели, выясняя отношения на виду у всех. Во дворе сновала охрана и тот самый водитель отца, которого Серега окрестил "чернорабочий Павлик". На пороге замерли выбежавшие следом родители. И Алеся. А ведь в доме он даже не заметил сестру.
"Значит, примчалась тоже…"
"Интересно, какую версию событий выстроили для нее?"
"И где ее интеллигентно блеющий Слава? Он же от нее ни на шаг… Прихвостень!"
Хотя, о чем он вообще? Не интересно все это. Сейчас не важно. Ничего теперь не важно.
— Мир круглый, Градский. За углом встретимся.
Такими были последние слова его хорошей девочки. Слова, которым суждено было висеть между ними долгие шесть лет.