Глава 24

Я знаю, как это -

"холоднее холода"… Я знаю, что бьет,

бьет сильнее молота…

© Каспийский груз "Эта девочка"

Январь, 2018 г.

По окутанной ясной морозной ночью территории то и дело шквалами гонял злой пронзительный ветер. И лишь выброшенный в кровь адреналин не давал прочувствовать всю его холодную ярость.

Бесшумно передвигаясь, черные "Соколы[1]", подавая друг другу знаки, рассыпались по периметру мясокомбината, словно выпущенные из клеток звери. Охватывая стратегически важные точки, замерли в ожидании следующей команды.

Через стекла желтых баллистических очков, независимо от цвета радужки, черными углями отсвечивали глаза. В расширенных до предела зрачках собралась знакомая Градскому смесь из адреналина, здорового азарта и приобретенной на спецслужбе готовности рисковать жизнью.

Растущее напряжение сковало холодный воздух. Казалось, даже ветер срываться на шквалы перестал. А утром еще передавали "штормовое"… Потянулись минуты, хоть и привычного для бывалых бойцов, но все же тягостного ожидания.

Если кого-то и удивило, что операцией руководит молодой оперуполномоченный Градский, вербальных и визуальных опасений не высказали. К тому же особого выбора управлению не предоставили. Муж заложницы, Адам Титов, русским нелитературным доходчиво дал понять, что работать будет только с Градом. А от Титова слишком многое зависело. Все козыри против оцепивших государственную власть бандюг находились у него. Веры к правовому сектору города у него осталось мало. Вот и поставил парень подполковнику Головко ультиматум: либо Град, либо и дальше своими силами.

Несколько удивился столь внушительному доверию сам Градский. С Титовым у них сложилось странное знакомство. Лишь пару дней назад, после предъявленных тому обвинений, они вцепились друг другу в "воротнички" и устроили мелкую потасовку прямо на кладбище, разгребая на свежих могилах траурные венки.

Горячая волна неотвязного желания курить, пробиваясь к мозгу через позвоночный столб, заполонила сознание. Слегка откидывая голову, Сергей заученным путем отстраненно проследил непреодолимое расстояние к дозревающей лунной лампе.

Прошел год с тех пор, как он окончательно вернулся в Одессу, и примерно столько же, как приступил к работе в Приморском РОВД[2], оставив в Киеве приобретенные возможности и знакомства. Двенадцать месяцев срочной службы по призыву и три с лишним года работы в столичном спецподразделении "Сокол" успели вытесать из Градского другого человека. Во всяком случае, так он сам ощущал.

Изо дня в день он следовал за взращенным в закаленном на выживании организме чувством долга: перед отцом, матерью, сестрой, а после и родиной, в конце концов. Именно им руководствовался во всех нетривиальных ситуациях, которые так щедро подбрасывала жизнь.

Страхи с течением времени рассеялись, хотя все вокруг твердили, что их терять, как раз, не следует. Только как, если не получалось? Человеческий организм — самая странная штука в природе. При достаточном цикле повторений он был способен адаптироваться к любым ощущениям. Сравнимо с физической тренировкой: боль, дискомфорт и усталость присутствуют только в период первых нагрузок. После стабильного режима пронизывало крайне редко и вполне осознанно.

Родной город тянул назад. Не семья, не друзья, не знакомые… Непонятным рядом навязчивых ощущений манил именно город. Видимо, пришло время признать то, что, казалось, безрезультатно вдалбливали в школе: малая родина — часть тебя самого.

Когда же мать, давя своими извечными переживаниями на то же гипертрофированное чувство долга, попросила перевестись из "Сокола" в более мирное подразделение, принял решение с равнодушной готовностью.

Выживание — это особая формула, для стабильной работы которой нужна постоянная мотивация. Стимулом для Градского стала семья. Когда желание жить возродилось, принял ответственность за спокойствие своих близких.

Шесть лет, на самом деле, не являлись какой-то значительной величиной, но внутреннее чувство меры Сергея в любом контексте эту цифру воспринимало равносильно "много лет назад". А еще оно любило смехотворное глобальное выражение — "в прошлой жизни".

Потребность в никотине зашкаливала.

В передатчике, прерывая посторонние шумы, уверенно звучал грубоватый голос Титова.

— Мне пос*ать на твою силу. Пос*ать на твои разглагольствования. По*расть на то, какую веру ты исповедуешь. Даже если ты братаешься с самим дьяволом, — мрачно заявил ок центральному злу — морскому полубогу Павлу Исаеву и по совместительству безумному отцу своей жены. — Отдай мне Еву, как обещал.

Град понимал, что без девушки Адам не уйдет. Положение Титова для него было незнакомым, а вот эмоции… Они оказались осязаемыми. Всколыхнули внутри нечто такое, что Сергей предпочитал бы никогда не ворошить.

— Иди сюда, Эва, — произнес Титов, разительно меняя интонацию голоса. Прозвучал так же решительно, но в то же время с разрушающей преступную статику нежностью. — Иди ко мне, девочка.

В эфире затянулась пауза, во время которой Градский успел мысленно проложить путь к оставленным в машине сигаретам. Цепь навязчивых психо-зависимых импульсов прервала короткая череда рубящих сигналов:

— Точка. Горд. Сейчас.

Выставив в воздух слабо сжатый кулак тыльной стороной к командиру группы "Сокол", Сергей начал отсчет: три, два, один…

Титов лишь несколько часов назад передал им адрес и зверские угрозы, которыми за день успел закидать его Исаев. Для подготовки рассчитанного пошагового захвата здания времени не хватало. Предполагали, что смертельные потери уже имелись. Требовалось действовать незамедлительно, пока в живых оставалась главная заложница.

Ее местоположение определили на втором этаже, исходя из этого автоматчики смогли открыть прицельный огонь по стеклоблокам первого, отсекая от окон вероятных противников и прокладывая пути проникновения в здание бойцов отряда. Работающие на торцах здания снайперы убрали тех, кто, препятствуя продвижению группы, рискнул открыть ответную стрельбу.

Закинули в зияющие прорехи дымовые шашки и несколько гранат.

Стремительно пошла в наступление первая штурмовая группа. В это же время с крыши здания по альпинистскому снаряжению спустились "фасадники" и, пробивая окна, ворвались на второй этаж.

Градский взбежал по перекладине и проник в здание за второй штурмовой группой.

— Вы окружены. Работает спецназ. Сопротивление бесполезно, — выработанным профессиональным тоном заговорил в рупор. — Оружие на пол. Всем лежать мордой в пол. Руки за голову.

Умеющие адекватно оценивать расположение силовой мощи, опустились и замерли в указанном положении. Но без суматохи, как и в любой другой спецоперации, не обошлось. Среди противников нашлись и люди с больными амбициями, и просто слабые особи, в стрессе поддающиеся панике. Пытаясь прорваться к выходам, они бросились силовикам наперерез и один за другим были остановлены огнем.

Держался только Павел Исаев, замерший на металлическом помосте между дочерью и ненавистным зятем.

— Адам… — окрик девушки прозвучал негромко, но вместе с тем крайне пронзительно.

Разгневанный монстр, верша непонятную для нормального отца месть, схватил Еву за плечи, дернул на себя, а после стремительным движением перебросил через перила металлического помоста.

Юбка и подъюбники свадебного платья разлетелись вокруг хрупкой фигуры девушки, словно покрывало. Рассекли воздух, вибрируя в нем всполохом звуковых колебаний и шорохов.

Душераздирающий крик — последнее, что пронзило воздух, перед тем как она провалилась в огромный чан со свежей свиной кровью. Титов прыгнул с помоста следом, без каких-либо внешних колебаний.

Стоящие близ Исаева боевики на миг утратили возможность анализа произошедшего. К нему, действуя с расчетливой и холодной яростью, прорвался Градский. В две подсечки жестко завалил мужчину на помост. Вывернув руку за спину, вжал лицом в металлическую решетку.

— Лежать, сука! Башку проломлю, — надавил ботинком. — Лежать, сказал! А то без мозгов оставлю.

Подоспевшие бойцы зафиксировали мычащего и сопротивляющегося Исаева. А Град, машинально оттянув баллистические очки на шлем, бросился к чану. Быстро взбежав по металлической стремянке, увидел вынырнувших на поверхность Титовых. Жадно заглатывая воздух, они ошеломленно смотрели в окровавленные лица друг друга.

Градский не стал подавлять эмоциональный выброс, позволив насыщенному чувству удовлетворения заполнить грудь.

— Эй, друг, может, завязывайте уже с купанием? — медленно растянул губы в ухмылке. — Это вам не джакузи.

Повернувшись к нему, Ева настороженно застыла.

— Вы настоящий полицейский?

— Нет, я бухгалтер. А этот шмот так, повы*бываться напялил[3], - невозмутимо выдал он. — Старший лейтенант Градский Сергей Николаевич, — "старшего" получил еще в Киеве почти сразу же после окончания заочной "вышки" внутренних дел и положенного за нее "лейтенанта". Переводом документов и окончанием образования озадачилась Леська. Серега незаметно втянулся в процесс, и дальше, казалось, все получалось по инерции. — "Ксиву" показывать сейчас, или выберешься для начала из этого дерьма?

Адам, отплевавшись от крови, громко, с нехилой долей облегчения, рассмеялся.

— Все нормально, Эва. Это друг.

Он подсадил девушку, и Градский, не озадачиваясь будущим состоянием своей формы, крепко прижал к себе окровавленную Титову. Перетянув ее через стенку чана, поставил на металлическую стремянку перед собой.

Она разорванно вздохнула, въедаясь в его глаза взглядом.

— Спасибо, — прошептала тихо.

Началась стандартная рабочая кутерьма. Когда Титову приняли на себя медработники, боевики приступили к выводу из здания преступников. Одного за другим их грузили в автозак[4].

— Молодцы, — с видом победителя спартанского сражения в здание вошел подполковник Головко.

Он же Фаллос, он же Член, он же Хрен и схожее смысловое: так главного за спиной "любовно" именовали подчиненные.

— Град! Молодец! Три года в спецназе не зря болтался. Вот теперь я вижу, что это не просто строчка из "трудовой"!

Серега кивнул, окидывая вышестоящего скептическим взглядом, скупо соглашаясь: "Были времена…". А Фаллос, закрепив свою "бесценную" похвалу отеческим похлопыванием по спине, мастерски виляя между бойцами, прорвался к столь же "нуждающемуся" в "пряниках" командиру "соколят".

— Терехин! Молодец! Красиво сработано.

Эта операция, окрещенная в прессе "кровавой свадьбой", всколыхнула среди общественности неподъемный интерес. Самой жирной деталью дела являлось то, что владелец стивидорной компании Павел Исаев, в своей кровожадной борьбе за власть, убил жену и попытался покончить с дочерью, которую буквально силой вырвали из его лап. Кроме Исаева, были арестованы еще несколько известных местных чиновников, но разрушенная система непродолжительное время оставалась без ключевых голов. Новые стервятники пришли очень быстро.

Зябь неконтролируемого презрения прокралась внутрь Градского после услышанной однажды утром новости: Игорь Валерьевич Карпов возглавил мэрию.

[1] Специальный отряд быстрого реагирования Украины.

[2] РОВД — районное отделение внутренних дел.

[3] Цитата из к/ф "Плохой Санта".

[4] Автозак — специальный автомобиль на базе грузового автомобиля, автобуса или микроавтобуса, оборудованный для перевозки подозреваемых и обвиняемых.

24.2

Неспешно ступая, Градский прошел на территорию университета, где провел годы своей юности.

Нутро бесконтрольно свернулось и заполнилось странной горечью: теплой, едкой и дребезжащей.

Медленно продвигаясь в толпе непрерывно галдящих студентов, словно сапер, осторожно пробирался внутрь себя. Пытался понять, насколько ошибочным оказалось суждение, будто все, что связано с "много лет назад", прошло и забылось.

К горечи добавилось режущее чувство разочарования.

В очередной раз наплевав на обоснованные советы психоаналитиков, мотивируясь тем, что сейчас ему не до переживаний, отработанным внутренним рывком прервал всяческие эмоциональные колебания. Затолкнул непрошеные ощущения в самый дальний угол податливого нутра.

Все прекратилось.

Осталась лишь пульсирующая на задворках крошечная горячая точка, к которой Градский с годами приноровился. Она уже давно не приносила выраженного дискомфорта.

Поднявшись на второй этаж, направился в конец коридора к научной кафедре "Философия и социология". Пару лет назад мать назначили заведующей, и после принятия "сана" она стала засиживаться на работе до позднего вечера. Исключением являлись только те дни, когда приезжала Алеся с семьей. Отец тоже находился в отъезде, а Граду нужны были ключи от родительского дома, чтобы забрать из своей старой комнаты кое-какие вещи.

Выдержку вскрыли резко и неожиданно. Слух рефлекторно выцепил из движущейся массы чей-то картавый голос:

— Доминика Андреевна!

Мысли из сознания вынесло. Сделалось так пусто, будто к виску в упор приставили обрез и выстрелили, снеся полголовы.

Взгляд самовольно заметался между гурьбой человеческих тел. Сердце, запнувшись, стремительно пустилось набирать обороты, чего не делало уже очень длительное время.

Воспаленными глазами выхватил раскачивание длинных светлых волос, хрупкий девичий стан со спины, до паралича знакомые движения.

Из груди в зажатое спазмом горло толкнулся тугой ком нервов. Перекрыло дыхание. Голова, сигнализируя о своей физической целостности, пошла кругом.

Первым основополагающим инстинктом пришел порыв двинуться следом за девушкой. Но ноги будто примерзли к паркету. Ни шагу: что назад, что вперед. Эта психоделическая уловка сознания удерживала его на месте, пока толпа, будто по команде хитроумного кукловода, не рассеялась, оставив в длинном коридоре разящую зрение пустоту.

Затянутую трель звонка вычленил, лишь когда та на высокой резкой ноте оборвалась. Этот звук тоже отбился внутри странными ощущениями. Память подбросила устаревшую и, казалось, забытую за ненадобностью информацию: началась четвертая пара.

Возобновив движение, Градский, разбивая тишину тяжелыми шагами, медленно продвинулся вперед, ощущая, как сердцебиение стремительно теряет силу. Жар скатился по телу мелкой дрожью. Мышцы, сосредоточенно выполняя заданную опорно-двигательной системой работу, постепенно пришли в физиологическую норму.

Когда добрался до двери кафедры, за грудной клеткой в чувствительной полости уже ничего не гуляло.

— Сережа! — радостно воскликнула Валентина Алексеевна, теряя интерес к стоящей перед ее столом студентке. — Проходи, сынок.

— Привет, мам.

— Привет, привет… — продолжала улыбаться мать. — Чай будешь? — щелкнув кнопкой на электрическом чайнике, спохватилась, рассеянно мазнув взором по неловко переминающейся с ноги на ногу девушке. — Хорошо, Солодко! Ставлю вам "четверку", — сделала в зачетной книжке соответствующую запись.

— Спасибо большое, Валентина Алексеевна! До свидания!

— До свидания!

По пути к выходу девушка несдержанно метнула взгляд на прислонившегося к стене Градского. А заполучив лениво отмеренное ответное внимание, со смущенной улыбкой выскочила из помещения.

— Спешишь, как обычно? — спросила мама.

— Работы много.

— Понимаю, — кивнув, поставила чашку с чаем на конец стола. — Смотри, горячо, — предупреждение вырвалось совершенно неосознанно.

В двадцать семь лет Град, безусловно, и сам понимал, что две секунды назад заваренный чай — горячий. Не спешил подходить.

— К Вере поедешь?

Кивнул.

— Не забыл, что в субботу Леся с Айдыном и Катенькой возвращаются? Поужинаем?

— Помню.

Впервые сестра призналась ему, что испытывает чувства к недоступному для нее человеку, когда он вернулся из армии. А буквально месяц спустя объект ее тайных грез проявил настойчивость и склонил чашу весов в свою сторону. Леська выложила все Славику и, наконец, сбросила с плеч этот восьмидесятикилограммовый балласт.

Градские-старшие перемену в семейном составе приняли с выдержанным спокойствием. Отец, конечно, поморщился при виде нового зятя, но смолчал. Серегу и самого слегка удивил выбор сестры. Да и имя не сразу запомнил — Айдык Кылыч. Двухметровый амбал-турок с плечами шириной, как пролив Гибралтар, и квадратным, как у героя Футурамы[1], лицом.

После знакомства Николай Иванович с невозмутимым видом открыл бутылку виски, с жадностью поглотил за раз грамм семьдесят, а после пробурчал с напускной сердитостью:

— Потерпим и Аладдина, лишь бы она, наконец, счастлива была.

В том, что "Аладдин" по уши втрескался в Леську, не сомневался даже Град. Это, как говорится в народе, было заметно по глазам. А уж когда Алеся без всяких ЭКО и прочих стимуляций забеременела и благополучно родила Катьку, Айдына в семье полюбили крепкой и настырной "градской" любовью.

Серега за сестру не то чтобы радовался, он ею был горд до вершины горы Эверест. Причем туда и обратно, и снова наверх.

Только вот нестыковка… Утешившись счастьем дочери, семейство Градских замерло в ожидании, что и у Сергея все сложится. Потому все, включая по- прежнему периодически бубнящего о брошенной на произвол империи отца, скоропостижно обрадовались его затянувшейся интрижке с Ириной — одним из психоаналитиков, работавших с Сергеем после аварии.

— Ты, конечно, не мог ее не тр*хнуть. Ну, ясно-понятно, она ведь женщина. Хорошо, что второй мозгоправ мужчина, а то не обошлось бы без конфуза, — не удержался от своих убойно-саркастических рассуждений отец.

В действительности, в "новой жизни" Сергея странным образом тешило это его неизменное ворчание. Было бы неприятно, если бы начал осторожничать, жалеть и опасаться поддеть плотину.

Жизнь летела, как когда-то…

— А ты… Один будешь? — с робкой, плохо скрываемой надеждой спросила мать, возвращая его в реальность.

Подобные бесхитростные приемы не впервые использовались ею. Серегу они не беспокоили и вообще никак не задевали. Он просто знал, что никогда не приведет Ирину в родительский дом. Незачем — вот и все.

— Как всегда.

— Хорошо, — быстро согласилась мать, будто от нее в этом вопросе что-то зависело.

На самом деле, чтобы там отец ни транслировал относительно его нездоровой тяги к женскому полу, изначально Град Ирину Геннадьевну Окунь в сексуальном плане не рассматривал. Она вытянула из его нутра столько грязи и мерзости, трудно было в глаза смотреть, не то что опускаться ниже.

Но годы спустя мрачные детали и некомфортные ощущения размылись. Все "прошлое" обесценилось и утратило важность, оставив после себе лишь пустую оболочку. Жизнь столкнула их на каком-то скучном городском мероприятии. Выпили, Окунь разболталась, придвинулась ближе, сменила взгляд с заинтересованного на томный, и… закрутилось. Действовали быстро, бурно и абсолютно инстинктивно.

Градский задержался в постели Ирины, потому как для него эта связь оказалась удобной. Не приходилось ей растолковывать элементарных для него и непонятных для других вещей. Говорить, порой, вообще не требовалось. Шансов на какие-то иллюзии у Окунь просто не было. Она знала, что он изнутри выгорел. Понимала, что его интерес к ней не живой, а чисто животный. Как-то обтекаемо и сама Ирина однажды заявила, что ей на Града тоже индифферентно, мол, после затяжного развода она ребенком живет.

[1] "Футурама" — американский научно-фантастический сатирический мультсериал, созданный авторами "Симпсонов".

24.3

— Дядя Град!

Вера много раз объясняла сыну, что подобное обращение неправильно, но Данька с малых лет больше опирался на то, что слышал из разговоров между взрослыми, чем на то, что ему, как несмышленышу, пытались навязать с паузами и расстановками. Потому и говорил: либо "Сергей Град", либо, испытывая терпение стремящейся к непонятной идеальности матери, добавлял лишь приставку "дядя".

— Дядя Град!

Направив взгляд к потолку, девушка планомерно перевела дыхание. Заведя руки за спину, развязала фартук. Отложив кухонный аксессуар, убавила температуру духового шкафа, оставляя мясо еще на десять минут потомиться.

Появилась в гостиной в тот момент, когда впустивший в дом Градского Данька сходу запрыгнул к нему на руки. Сергей приезжал к Карповым крайне редко, буквально пару-тройку раз в год, но, каким-то невообразимым образом, для пятилетнего сына Веры являлся бесспорным авторитетом.

— Я получил твой подарок, дядя Град! Это так круто! Ни у кого из моих друзей нет такой большой железной дороги! Она не поместилась даже в моей комнате. Нам с мамой пришлось разложить ее в подвале.

День рождения Данила праздновали четыре дня назад, но Градский никогда не приезжал в календарную дату. И Вера понимала, почему: невзирая на внешнюю сдержанность, общество Карповых-старших ему претило. Поэтому он и отправлял сначала подарок, а позже уже, предварительно состыковав с ней день и время, приезжал сам.

— Это что? Еще один подарок? Ни черта себе! Мам, смотри… Мяч!

Соскочив на пол, мальчишка бросился к опешившей от его расширяющегося лексикона матери.

— Тут что-то написано…

Рвущиеся из груди замечания моментально позабылись. Глаза Веры наполнились тяжелой влагой, когда она узнала заковыристую подпись на двух светлых шестиугольниках. Еще в далеком две тысячи восьмом Макс пытался раздобыть для Града автограф Meccn[1], ко, по череде нелепых обстоятельств, у обладающего приличной суммой денег парня ничего так и не получилось. Он договорился сначала с одним человеком и смотался к нему в Россию — развели. Потом со вторым, представителем какого-то официального сообщества на просторах всемирной сети, но и тот не выполнил горячо возложенных обещаний. Карп еще куда-то писал, психовал и всячески злился, а заветный день все приближался… Пятнадцатого декабря он сам расписался на несчастливом мяче и, со свойственной его натуре дурашливостью, помпезно поздравил Градского. Выглядело все это крайне нелепо — Вера с остальными нахохоталась до слез.

— Это автограф, — пояснила сыну дрожащим голосом.

— Чей? — глаза Данилы загорелись восторгом.

Футболом он стал интересоваться относительно недавно, и даже половина знаменитых фамилий ему была неизвестна. Этим Вера и воспользовалась.

— Одного очень важного человека.

— Футболиста?

Девушка неопределенно качнула головой. Но Данька уже переключился и промотал развитие, делая нужные ему выводы.

— Ого! Круто! Можно показать Кириллу?

— Можно.

— Сейчас?

— Ладно, иди. Только надень куртку, шарф, шапку и перчатки. А я пока позвоню тете Вике и попрошу, чтобы она тебя встретила у калитки.

Вера подождала у двери, пока сын пересек двор, и, махнув вышедшей из-за елей соседке, вернулась в гостиную.

— Приготовлю чай, — обратилась к Градскому.

Всеобщие попытки напоить его этим отвратительным напитком он всегда воспринимал с недоумением, но сдержанно. Благодарил и оставлял нетронутым.

Пока Вера возилась в кухне, Град обошел внимательным взглядом помещение, в котором добрая половина Одессы при жизни Карпа накачивалась пивом и курила разнобойную траву. Теперь здесь царили идеальный порядок и какая-то приятная для глаз гармоничная яркость. Обновился ремонт, поменялась мебель, появились пестрые детали интерьера, цветы и фотографии.

— Как ты, Вера? — спросил чуть позже, когда они в несколько скованном положении расположились на забитом маленькими подушками диване.

— Проблемы есть, но я справляюсь, — как всегда, просто и уверенно улыбнулась девушка, которой слишком рано пришлось стать взрослой. — А ты?

— Тоже нормально.

— Не встретил еще? — она постоянно задавала этот вопрос.

— Нет.

Вся суть в том, что он и не искал.

— А я… — замялась, разрушая привычный шаблон их диалога.

По негласному протоколу Град ждал: "Я тоже", а вышло совсем иное.

— Я познакомилась с одним мужчиной. Он… замечательный… И я ему тоже нравлюсь. Но, знаешь, — поставив нетронутый напиток на столик, нервно сцепила на коленях ладони. — Мне страшно. Могу ли я отпустить его? Могу ли забыть? Покоя нет… А ведь Макс даже не хотел Даньку… Меня не хотел… Жениться, в смысле.

— Не пори чепуху, Вер, — поймал ее трясущиеся ладони в свои. — Все он хотел.

— Он… Макс что-то говорил обо мне?

Кивнул.

— Он собирался жениться.

Зеленые глаза Веры заволокло влагой. Слезы тотчас начали скатываться по ее щекам, огибая неосознанно расплывшиеся в милой улыбке губы.

Поддавшись порыву, девушка как-то резко вырвала свои кисти, беспокойно коснулась ими ворота его рубашки, а затем, нырнув ему под руки, крепко обняла.

— Спасибо… — выдала отрывисто. Не прекращая плакать, суетливо прижалась щекой к груди Сергея. — Правда, спасибо тебе большое, Град. Мне так нужны были эти слова! Знать, что он хотел… Что собирался… Что я не была какой-то испорченной, безнадежной дурой…

— Ты умница, Вера. Ты большая умница.

Пару минут выждал, когда ее рыдания пошли на спад.

— Надо двигаться вперед.

— Да… Я хочу… Я попробую. Я счастлива! А стану еще больше. Правда?

— Без сомнений.

[1] Месси — футболист.