Глава 26
Ты увидела меня среди других,
И ты знала точно — я тебя тоже замечу.
©Та сторона "Чтобы ты услышала…"
Август, 2018 г.
Один из двух психоаналитиков, с которыми Градский работал после аварии, однажды поделился с ним теорией необъяснимых временных повторений. Согласно этой концепции, вселенная находилась в какой-то трехмерной матрице, и время в ней двигалось не по прямой, как мы привыкли считать, а якобы по спирали. Все произошедшие события концентрировались в определенную систему и превращались в предсказуемую закономерность.
В мире не существовало места случайностям. Все события, так или иначе, были запланированы во времени. Информация хранилась в нем вечно, и когда отлаженная система совершала определенный оборот, оно повторялось в деталях.
Безусловно, он не должен был врываться в здание, действуя так агрессивно, словно при штурмовом захвате. Он, в принципе, не должен был там появляться. Юбилей отцовского холдинга — это не тот праздник, который Градский когда-либо раньше отмечал. Он же к "СтройГраду" никаким боком себя не причислял. Сторонним любопытствующим мог даже сказать, что они однофамильцы.
Ощущая плавную вибрацию движущейся под ногами кабины лифта, отстраненно глядел просто перед собой. Зеркала занимали три окружающие стены, поэтому все, что оставалось — бездумно пялиться на ожесточенное в напряжении лицо или же делать эти модные гребаные селфи.
Надо было все-таки нащелкать на память, чтобы дома потом нашлось, над чем сокрушаться. Но опыт подсказывал, вселенная и без него посекундно все схватывает.
Вышел из лифта. Уверенными размашистыми шагами пересек длинный узкий коридор. Решительно потянул на себя двустворчатые двери. В лицо, на мгновение дезориентируя, ударила волна шума и ярких красок. Народа было не то, чтобы много… попросту огромное количество. На инстинктах хотелось зачитать в рупор что-то выдернутое из служебного: "Работает спецназ. Кузнецова — столбиком. Остальные — мордой в пол".
Зверя выпустили из клетки.
"Такое дело, господа… Я пришел…"
Высвободив из петель пуговицы и рванув крупными плечами назад, раздвинул полы внезапно ставшего сковывающим пиджака.
Взял у проходящего мимо официанта бокал шампанского и одним махом опрокинул в себя жидкость, словно стопарь водки. По ощущениям, прошло как стакан слабо концентрированной газировки.
Публика… Как эту массу еще величать? Она задерживала на нем взгляды. Ну да, чего греха таить, хорош со всех сторон. Хотя подозревал, конечно, что привлекала внимание и обескураживала больше сама манера передвижения.
"Люди в черном, мать вашу…"
При желании он, несомненно, мог и стволом помахать. Только как-то давно не по статусу подобное поведение стало. А сегодня вдруг рубануло по башке. Ощутил себя тем самым двадцатилетним пацаном, которому все побоку.
"Выходи, Кузя… Я пришел…"
"Найду ведь. По-любому…"
Весь марш-бросок Градского сопровождала какая-то англоязычная "ла-ла-ла"- композиция — ни о чем, в общем. Тупой джингл, ассоциирующийся с направлением компании — норма для подобного рода мероприятий. Чуть позже трек сменило и вовсе крайне странное нечто, состоящее из одной-единственной повторяющейся в затянутых ритмах музыки фразы на непонятном языке: "О na kar maan rupaiye wala baar baar ke na rajje[1]".
"Пляшем, мать вашу…"
От следующего официанта Сергей принял широкий выпуклый бокал с темно-янтарной жидкостью. Мимоходом принюхавшись, обнаружил виски. Закинул в себя с той же скоростью.
"Хо-ро-шо…"
Дальше осчастливился вишневым бренди.
"М-м-м…"
Этот напиток уже ощущался крепким. Смакуя, погонял алкоголь по деснам. Еще один жадный глоток, и бокал оказался пустым.
Отмечая, как после очередного вдоха грудь наполняется приятным теплом, не прекращая движения, подмигнул улыбнувшейся ему женщине.
Гонимый невероятным по своей силе куражом, уверенно и даже нахально продвигался в толпе, пока не заметил в конце зала статную фигуру отца и рядом с ним в блестящем черном платье мать. Они находились в импровизированном кармане, сбоку от сцены, у длинного стола с аппаратурой, из-за которой торчало две разноцветных головы: красная и зеленая. В остальном два попугая- звукорежиссера выглядели прилично, как на школьной линейке: черные брючки, белые рубашечки.
— Салют родственникам!
— Сережи! Здравствуй, сынок, — обняла и поцеловала его мать.
— Ты пил? — сдержанно поинтересовался отец.
Серега расплылся в не самой лучшей своей авантажной ухмылке.
— Чуть накидался по пути. От двери и к вам. Долго искал.
Он не был пьян, лишь слегка навеселе, как в тот самый первый вечер — вечер их знакомства.
С планшеткой в руках на согнутых в коленях длинных ногах к отцу подбежала запыхавшаяся event-менеджер[2].
— Николай Иванович, ваш выход через две минуты.
— Спасибо, Люда.
— Да, спасибо, Люда, — растягивая гласные, повторил за отцом Сергей, откровенно оценивая девушку.
Она скосила на него рассеянный взгляд, но все же поспешила фальшиво- приветливо улыбнуться.
— Выбор юбки неудачный, — абсолютно серьезно заметил ей он. — Слишком узкая для той скорости, что ты развиваешь. Зазеваешься, полетишь фейс ту зе фло, а это уже — несчастный случай при исполнении. Осторожно, лошадка Люда.
— Спасибо за беспокойство, Сергей Николаевич. Учту, — быстро бросила "лошадка" и снова замахала рукой Николаю Ивановичу с Валентиной Алексеевной. — Поднимайтесь, — затем переметнулась к красноволосому и дальше по списку: — Аркаша, свет. Гена, звук.
Пока отец в компании матери толкал речь, Сергей нашел сестру, Айдына и даже Ирину, которую отец упорно приглашал на все рабочие торжества, корпоративы, конференции, брифинги и прочее-прочее. Только Доминики Кузнецовой нигде не было. Думал Серега, что все просто получится. Вроде как, она у отца в офисе в последнее время частенько появлялась. Мать лично обронила, что на юбилей особа, имя которой все боятся называть при нем вслух, тоже приглашена.
— Девочку тоже пригласили. Если не готов, не приходи, Сережи.
Да он ни с ней, ни без нее — не собирался.
В последний момент будто черт дернул. Парадоксально, ведь, до этого вечера, столько держался. А тут вдруг решил, что хочет ее увидеть.
И не только.
Да хотя бы увидеть…
[1] Slider & Magnit — Morze. Сэмпл на языке панджаби из трека Axel TheslefT — Bad Karma. Дословный перевод той самой единственной строчки: "Не желай денег, даже если у тебя их будет много, они не сделают тебя счастливым".
[2] Event-менеджер — это профессионал, занимающийся организацией деловых, спортивных и развлекательных мероприятий для самых разных компаний и частных лиц.
26.2
Стоял со второй порцией бренди и уже не так радужно глядел по сторонам. Подошли Титовы, когда у Сергея вдруг возникло то самое мнимое ощущение, будто кто-то застыл на тебе пристальным взглядом.
— Какой охрененный кроваво-красный галстук, Град, — оценила Ева, смешно морща нос. — Как раз этого цвета здесь не хватает. Сплошь все белое, синее и золотое… Ну, и модное мятно-салатово-зелено-болотное… А ты умеешь выделяться! Казалось бы: белая рубашка, черный костюм, а галстук все решает. Да, определенно, выделяешься… Ты и еще вон та девушка в красном комбинезоне.
Градский механически кивнул, не особо врубаясь во все, что транслирует странноватая жена Титова. После "кровавой свадьбы" у нее появился пунктик на красном цвете.
— Поразительно, оттенок так похож, словно от ее тряпки оторвали кусок и соорудили для тебя галстук.
— Эва, — приглушенно окликнул ее Адам. — Шампанское?
Но неугомонная леди не желала униматься.
— Глянь, она на тебя смотрит!
Усмехнувшись, Градский машинально повел взглядом в том направлении, которое ему настойчиво указывали.
Вопреки всему, изображение обрушилось совершенно неожиданно, на долгие секунды прерывая бег времени, заставляя мир, впервые за долгие-долгие годы, запнуться. И если бы не трудоемкая психологическая работа, Градский бы тоже споткнулся и разбил нос. А так он лишь сглотнул и совершил медленный вдох, придавливая рванувший по груди эмоциональный подъем.
— Да ты знаешь ее, — меняя тон на заговорщический, шепнула Титова. — Вот те раз! Вот это я понимаю. Вот это уже интересно.
Внутри него, будто разорванные цепи, рассыпались и зазвенели чувства. На крайней точке воспаления зажгло огнем.
Годы канули в никуда — их просто в одно мгновение не стало. Размеры огромного помещения смазались. Видел только Доминику. И она тоже смотрела прямо на него.
Хотелось закрыть глаза, чтобы навсегда запечатать это видение, но не смог оторваться от созерцания здесь и сейчас.
Милая, красивая, неповторимая, маленькая, его чертова ненаглядная Плюшка. Девушка, которой он болел долго, мучительно и нежно.
И он, взрослый уравновешенный и сильный мужчина, ощутил, как крупные кисти ожили дрожью, а сердце заколотилось с такой бешеной скоростью, что стало попросту страшно.
Взгляд Доминики утягивал его туда, где он очень давно не был, и, в общем, надо признать, растерял необходимые там навыки.
Сказал бы, что подобной заразой нельзя болеть с той же силой дважды. У него же выработался иммунитет.
Да ни хр*на подобного!
Отставив на поднос бокал, Град двинулся к столам с аппаратурой.
— Эй, ди-джей, — щелкнул пальцами у виска "зеленого" парня. — Чуток подкорректируем твою культурную программу. Соррян, бамбино, Киркорова врубай.
Николай Иванович хохотнул. Немного нервно, но вместе с тем прорвались в этот смех и искренняя душевная веселость, и даже отцовское одобрение. Сергей взбодрился, наблюдая за тем, как родоначальник важно кивает застывшему зеленоволосому чудиле. Тот выкатил глаза, красноречиво намекая, что неформат и позорняк для их уровня, но после повторного, уже вербального пинка с названием трека вломил знакомые и ненавистные для самого Градского перекаты.
Не теряя ни секунды, тут же направился к вытянутой, будто струна, Доминике. Спрашивать позволения не потребовалось, увидел ответ в глазах. И он, нечего даже удивляться, горел отрицательным.
Сам Град чуть прижмурился, словно на солнце вышел.
Прикоснулся осторожно, чтобы не обжечься. Апофеоз вечера: буквально испугался возможных ощущений. Он, безусловно, дикий зверь с кучей терпения, но все же не железный. От одних лишь тактильных соприкосновений с ее тонкими запястьями и кистям, по пальцам прошли электропотоки в четких двести двадцать вольт.
— Ты снова в брюках, — провел параллель с прошлым, тайно возлагая надежды, что в этот раз между ними начинается что-то лучшее.
Если бы только Доминика ему позволила… Смотрел в расширенные, все еще шокированные глаза и ждал импульса с ее стороны: предотвратит возгорание или сиганет за ним?
По свойственному своему железобетонному характеру принципу, конечно, задирал хвост трубой, создавая видимость того, что он, Сергей Град, все жизненные санкции на этой же трубе вертел. На самом деле, в груди поминутно все сжималось от нетривиального и понятного чувства тревоги.
"Прости меня…"
"Прости меня, чтобы и я смог отпустить себе этот грех…"
Сколько лет прошло, а у него по сей день на нее свирепое похмелье. Шампанское, виски, бренди… Разошлись градусы, едва вдохнул запах Плюшки. Реакция на нее сильнее самых токсичных психоактивных веществ.
"Я забыл, как это…"
"Я забыл…"
Стоило только пробежаться взглядом по ее застывшему в напряжении лицу, заглянуть во взбудораженную зелень глаз — все внутри тремором.
"Я пришел…"
"Выходи, Кузя…"
Пока у него в груди продолжали взрываться снаряды, Республика овладела своими эмоциями и демонстративно окатила его самоуверенную персону ледяным взглядом.
— Как дела, господин старший оперуполномоченный? — улыбнулась, но так же холодно. Залип на ее пухлых губах, пока она резюмировала, разговаривая сама с собой: — Слышала, что все хорошо.
— Неплохо, — поправил Сергей.
Хотя и это, сегодня расчехлил, охренительное преувеличение, как ни смотри.
Где-то там, на общем фоне, маячил ее муж. С ума сойти! Муж его Плюшки… Градский намеренно не стал его рассматривать, оставив высокую фигуру размытой, чтобы не начать придираться, травить себе душу.
Для него не было важно, какой он. Абсолютно.
Решил, что теперь-то он ее по-любому заберет.
— Как ты?
— Прекрасно.
— Не ожидал другого ответа. Молодец.
— Спасибо.
Доминика скова улыбнулась, а у него в груди все судорогой свело. Вместо того, чтобы фрондировать ей свой нездоровый жизненный подход и притворяться, что этих шести лет не было, рвался выпустить наружу все свои разрывные чувства, обнять свою долбаную Плюшку, прижать, как только можно крепко, соглашаясь, наконец, с говно-соплями Киркорова: он, тупоголовый мудак, действительно не знал, что любовь может быть жестокой.
"Без тебя я не жил, Кузя…"
Кроваво-красный наряд, который так понравился Еве, абсолютно не в ее стиле. Не только цветом, но и фасоном. Открывая и демонстрируя слишком много: загорелые плечи, грудь, крупную родинку в ложбинке.
Градский оценил все это неторопливо и даже с похвальной хладнокровной выдержкой.
Чисто техническая заметка с его стороны: у Плюшки выросли сиськи.
"Не думать об этом сейчас!"
— Едешь со мной?
Щеки Доминики порозовели, не так интенсивно, как раньше. Но все же она заволновалась.
— Ты оборзел, Сережа? — от неожиданности назвала его по имени, хотя умышленно собиралась избегать этого.
"Пошел ты к черту!"
Не должна была отмечать, каким он стал. Но глаза сами жадно забегали по массивному гладковыбритому подбородку, по крепкой шее, раздавшимся плечам, широким запястьям, крупным кистям рук. Он всегда был привлекательным, даже по самой объективной оценочной шкале. А с годами стал производить более сильное впечатление. Он стал мужчиной. Именно мужчиной, от энергетического воздействия которого очень трудно было закрыться.
— Доминика, я только хочу нормально с тобой поговорить, — пояснил, делая внушительный апломб на ее имени.
Она на мгновение растерялась, ощущая, как по коже понеслись мурашки. Разрывала зрительный контакт с ним, словно выходила из морока, с отчаянием оглядываясь на Олега.
Она должна была помнить о нем, а не забивать голову Градским.
Но разве подобное забудешь? Обрушилось горячей волной. Затопило, растворяя всю боль, что ей пришлось пережить за первый, самый трудный год из этих шести. Сколько ночей она не спала… Ночи оказались самыми страшными, время от полуночи до рассвета — оно убивало. Медленно. Беспощадно. Мучительно.
Травила душу, снова и снова воскрешая все, что между ними было, и, как ни пыталась, не могла понять, почему он выбросил ее из своей жизни.
Днем отвлекалась. Она не рыдала сутками, моментами даже искренне смеялась вместе с сестрами и родителями. Но случалось, что-то мимолетно, чисто ассоциативно напомнит о Градском… Удар под дых такой силы, что выбрасывало из реальности.
Осознание того, что его в ее мире никогда больше не будет, лишало всякого желания жить.
Чтобы залечить все раны, потребовалось много сил, как с ее стороны, так и со стороны близких. Неудивительно, что только при одном упоминании Градских в местных новостях всех Кузнецовых буквально перекашивало. Ненависти к нему не возникло, как пояснила однажды Нике мама, не того они склада, но неприятие установилось отличительное.
Она о нем старалась не думать, гнать прочь все воспоминания, не фантазировать о новых встречах, но, каким-то шестым чувством, знала точно, что этот день настанет.
Готовилась, а столкнувшись лицом к лицу, растерялась. Снова ощутила себя несмышленой дурочкой, которая не может спокойно, без замирания, глядеть Градскому в глаза.
Ко всем напастям еще эта ужасная, рвущая душу композиция:
А я и не знал,
Что любовь может быть жестокой…
А сердце таким одиноким,
Я не знал, я не знал[1]…
"Ну бред же…"
Ей двадцать четыре года. Она разумная, уверенная в себе молодая женщина. Успешная по всем фронтам: профессиональном и личном. Внутри нее нет места обидам, ненависти и жестокости. Внутри нее, в целом, нет места для Градского. Она не собиралась разжигать с ним войну или как-либо еще контактировать.
— Нам не о чем разговаривать, — как можно спокойнее сказала ему.
Лицо Градского ожесточилось. Проступили желваки, скулы и подбородок выделились. Глаза замерцали темнотой.
— Я понимаю, тебе есть за что обижаться, — опуская веки, на мгновение замолчал, поджимая губы. — Не принимай меня сразу в штыки. Давай просто поговорим, — мирно, без какого-либо давления, еще раз попросил ее Градский.
Безусловно, он допускал мысль, что Ника затаила обиду, что помнит все те ужасные слова, которые он сказал ей в их последнюю встречу… Он, черт возьми, был осведомлен, что она вышла замуж, взяла чью-то фамилию, спит, ест с ним, проводит все свое время… Он, черт возьми, все это понимал и принимал. Только все эти, несомненно, важные детали перечеркивал ее взгляд. Если бы она не смотрела на него так, словно чувства между ними все еще живы, так, словно шанс еще есть, — он бы отступил, искренне желая ей счастья.
Большая проблема: Град понял слишком поздно, что неделимое нельзя разделить.
— Прости, но я не заинтересована, Сережа.
Отстранившись, Доминика направилась к светло-серому "пиджаку", у которого он ее забрал.
— Ты знаком с Олегом, да?
Он, конечно, поплелся провожать ее, хотя в этом не было никакой необходимости. Резко метнул взгляд в указанную сторону.
Ну, конечно, *б вашу мать! Сука-жизнь — опытный и суровый укротитель.
Олег, мать его, долбаный Саврань — его бывший подчиненный.
Градский бы предпочел, чтобы *бучий кретин, который успел окольцевать его женщину, был ему незнаком. Чтобы совсем уж непредвзято его устранить и сдать в какой-нибудь клоповник. Но нет же, бл*дь, очевидно, чертово колесо фортуны в его сторону никаких бонусов не планировало: "Без поблажечек, Градский".
С трудом подавил презрительные взгляды в сторону Доминики: "Серьезно, бл*дь? Получше никого не нашла?"
— Здравствуй, Саврань.
Руку ему не подал. Взглядом убил.
— Здравствуй, Градский, — его протянутая ладонь повисла в воздухе.
Самым ненавистным, заливающим весь обзор воспаленным красным, были мысли о том, что Ника позволяет этому неудачнику себя трогать. Она, бл*дь, и сама его трогает!
В глотке билось злое и горячее: "Идите вы оба на хер!". И все равно, мать вашу, если бы Ника его простила, готов был сегодня же забрать ее к себе с чемоданами.
Целенаправленно медленно перевел дыхание и постарался вести себя с большой натяжкой цивилизованно. Прежде чем покинуть здание, добил несуразную встречу, оставляя для Плюшки ключи прямо перед застывшей рожей ее гребаного мужа:
— Буду ждать в пятницу в парке, после шестнадцати.
[1] "Жестокая любовь", Филипп Киркоров.
26.3
Градский курил, свесив ноги по углам постели и глядя в застывшую темноту дверного проема спальни. Ирине нравилось то, как именно он это делал — всегда со вкусом, неторопливо, чуть склоняя голову в левую сторону и выставляя твердый подбородок вперед.
— Больше не придешь? — в ее голосе слышалось крайне мало вопросительных ноток.
Она уже знала ответ, но Град, медленно затягиваясь, все же отразил ее вопрос своим, как и всегда, сухим и незаинтересованным тоном:
— С чего ты взяла?
Тихо хмыкнув, Ира положила подбородок на согнутые перед собой колени, не отказывая себе в удовольствии в последний раз рассматривать красивого обнаженного мужчину.
— Чувствую.
Ее разомлевшее тело еще не покинул жар его страсти, а она уже мысленно прощалась. Тихая грусть стояла в груди грубым жестким комом.
— Это же была она?
Сознательно не уточняла деталей. С Градским без необходимости все эти женские штуки.
— Как поняла?
— По глазам, — тихо отозвалась с мягкой улыбкой. — У тебя взгляд моментально изменился. Словно ты, наконец, вдохнул полной грудью и жизнью наполнился.
— Странно, потому что я никаких изменений не почувствовал.
Лукавил. По каким-то причинам не позволял больше копаться в своей голове.
— Будешь с ней? Теперь ты бы справился.
— Интересно, как? Она в отношениях.
Отмахнулся равнодушно, и вместе с тем тяжело у него это вышло. Безусловно, он почувствует боль, когда анестезия первого визуального кайфа выйдет. Он к ней готов. Потому как его единственная мечта все так же для него недостижима. Возможно, с каждой секундой ему становилось хуже, ведь он видел ее с другим, и теперь это видение заполняло все его сознание. Он наверняка думал, что девушка его забыла. Злился, что не испытывает по этому поводу облечения и восторгов. И он готовился к войне. За ту, которую сам когда-то оттолкнул.
— На самом деле, я всегда знала, что это произойдет. Ну, или догадывалась… Помнишь теорию о спирали времени, м?
Градский машинально кивнул. Припоминая, что всю эту ерунду со временем ему впаривала именно Ирина. Он запамятовал, оставив на задворках лишь сомнительную информацию.
Поднявшись, Сергей прошел к костюму, висящему на стойке для одежды. Одевался без спешки. Натянул на бедра боксеры и брюки. Снял с вешалки рубашку: накинул на плечи, неторопливо просунул в петли мелкие пуговицы, заправил в брюки. Зацепил на них крючок, подтянул молнию. Затянул ремень. Накинул на плечи пиджак.
— Езжай осторожно.
— Я всегда осторожен.
Это являлось чистой правдой. После аварии внутри него много чего разбилось и срослось неправильно, но страха садиться за руль не возникало никогда. Он знал, что делает. И Ирина, как человек, выслушавший его исповедь "от" и "до", это понимала. Ей просто хотелось задержать Градского, переброситься еще хотя бы парой фраз.
— Если захочется поговорить, ты знаешь, где меня найти.
Больше нет… Он для себя все решил. Не придет, чувствовала.
— Прощай, Ира.
— Прощай, Градский, — ее мелодичный профессионально поставленный голос почти не дрожал.
Он вышел, не оглядываясь.