Глава 27

Мне как-то завидно, что я забыл тебя забыть…

© Nebezao & А. Леницкий "Как ты там?"

По принципу простейшего закона сохранения энергии легко объяснить, что эмоции, будучи энергией, невозможно спрятать или перебороть. Их можно подавить, но они еще долго будут жить глубоко внутри человека. Неотреагированная эмоция впоследствии может стать источником реальной физической боли.

Градского душило чувство ревности. За прошедшие с корпоративного юбилея тягучие, как резина, дни чего он себе только не представлял. Есть вещи, о которых нельзя даже думать. Но воображение будто существовало своей собственной жизнью: подсовывало и подсовывало выедающие его мозг, словно кислота, видения.

Если бы Град хотя бы не был знаком с этим долбаным вымеском Савранем… Сам слабо понимал, по каким неизведанным причинам не может простить себе того, что до встречи с Доминикой не знал его семейного положения. Будто это что-то меняло! Подобные вещи ведь никогда не волновали. Весь базар-вокзал развернулся в его голове, конечно же, из-за Плюшки.

"Снова она…"

"Всегда была только она".

Пару дней назад решился найти ее в сети. Ника всегда являлась большим любителем фотографироваться и выкладывать что ни попадя на свои социальные страницы. Сергей это помнил, но все же тело будто жаром обдало, когда увидел изобилие постов и снимков. Как одержимый сталкер, проследил всю жизнь Плюшки с разных ракурсов. Наткнулся там, конечно, и на гребаного урода Олега.

Эти двое с похожими слащавыми улыбочками в обнимочку- идеальная парочка…

А ведь когда-то Кузя постила фотографии с ним. Проверил: снесла все. Ничего не оставила. Он-то шесть лет назад аккаунт забросил, она удалила только его.

Щелкнув шариковой ручкой, перевел взгляд на Мишу Руденко. Тот сосредоточенно читал и торопливо вносил правки в открытый на ноутбуке текстовый документ.

— Миша, какое у тебя семейное положение?

— В разводе, — буркнул так неохотно, что моментально понятно стало: не настроен об этом распространяться.

— Давно?

— Официально полгода. А что?

А то, что Градский ни черта не знал о своих сотрудниках, сознательно не вступая с кем-либо из них в личностные отношения.

— Савраня помнишь? Того, которого в "дежурку" после ранения перевели.

Градский постарался. Спихнул с глаз, просто потому, что не имел желания продолжать работать с неврастеником. После государственных переворотов в две тысячи четырнадцатом попасть на службу в полицию стало проще. Появился определенный алгоритм, с которым физически крепкий педагог-физкультурник Саврань, отслужив "срочную", отлично справился.

Сложнее было в органах задержаться.

Олег крайне эмоционально реагировал на все, что поступало в "уголовное" на работу. Для среднестатистического гражданина обширная эмпатия являлась практически нормой, для опера — недопустимой помехой. Град еще по-божески с Савранем обошелся, не расписывая в рапорте всех тех бестолковых эмо-трюков, что он вытворял при штурме. В "дежурке", Сергей слышал от других сотрудников, Олег тоже выдавал "козыри", но, видимо, не столь критические, раз еще работал.

— Ну, помню, конечно, — отозвался Руденко.

— Знал, что он женат?

Погружаясь в короткие раздумья, Михаил неосознанно свел брови и пожал губы.

— Да вроде нет…

— Я тоже.

— А в чем проблема, собственно?

— Женат он на моей… — придать Доминике Кузнецовой какой-либо статус перед кем-то другим не сразу получилось. — Саврань женат на моей женщине. To есть, мы с ней — до него. Я не знал. Назад ее теперь надо, — все свои слова сопровождал жестикуляцией. Закончив, тяжело выдохнул, понимая, что перспективы вырисовываются не самые радужные. — Мадам, блин… — растянул старое прозвище Ники убитым хриплым голосом, словно ее вина в том, что они тогда расстались.

Понимал, что не прав. Если бы кто-то напрямую спросил, так бы и сказал, что виноват только он. Но в такие минуту, как эта, когда в груди все скручивало от абсолютно несуразной и неоправданной обиды, что не ждала со свадьбой до того угла, за которым сама обещала с ним встретиться, позволял себе злиться.

— А-а, — протянул Руденко совсем растерянно, явно не в силах сложить весь каламбур в одно целое. — Помню, приходила к нему в больницу какая-то светловолосая, маленькая… Пару раз встречал.

В дверь постучали, а Градский даже моргнуть не сразу смог.

— Войдите, — рявкнул, захлопывая крышку ноутбука.

Дверь дернулась, и в проеме показалась приметная во всех смыслах, но больше все-таки вширь, фигура начальника отделения. Ничто не обязывало Головко стучать, перед тем как войти, но он, выражаясь его же словами, бдил правовую дисциплину. С порога покрываясь разноцветными пятнами, полковник недобро глянул на подчиненных.

— А чего это мы тут так глотку рвем, Градский? Разве подобным тоном приглашают войти?!

— Вам показалось, товарищ подполковник. Сквозняк.

— Мне показалось? — коротко хохотнул тот, используя в гневе свойственный его характеру сарказм. — Значит, от сквозняка твой бас высоту набирает и быстрее к двери долетает?

— Так точно, товарищ подполковник.

Головко сердито махнул рукой. Прошел к окну, как делал всегда, когда собирался толкнуть речь для подчиненных. Заложил руки за спину, слабым захватом сцепил кисти.

— На следующей неделе к нам в отделение приезжают два "погона" из Киева. Наблюдать, проверять, курировать поправки в работе, если потребуется… Смотрите мне, чтобы все было идеально! Никаких опозданий, Руденко! Никакого мата, Градский! И, уж конечно, никаких подружек, — совершенно без надобности припомнил, как в самом начале службы Сергея застал его в кабинете с полуголой девицей.

Один-единственный раз случилось. Девушка проходила по какому-то делу свидетелем. Все уже закончилось, когда она вдруг снова приперлась, выждала, чтобы наедине с Градским остаться, и стянула с себя майку. Он-то здесь каким боком виноват? Он, может, и смотрел на нее каким-то неподобающим образом, но уж точно не просил раздеваться.

— А где Перекатов? — недовольно оглянулся Головко.

— Так обед, товарищ подполковник. Он в кафе вышел, — негромко пояснил Руденко.

— И что? У вас завал по всем фронтам! Можно же и на рабочем месте перекусить, а не по каф-э-э шастать, — передернул крупными плечами. — Мажор, а ты уже пожрал?

Сергей лишь кивнул, теряя к начальству всякий интерес. Повернув запястье, поправил массивный браслет часов.

Стрелки указывали, что через четыре часа и пару десятков минут он, наконец, встретится с Доминикой. Мысли об этом сводили с ума, начиная с половины пятого утра. Едва открыл глаза, понял, что больше уже не уснет. Мерил квартиру шагами, пил кофе, хотя ни в каких дополнительных допингах, на самом деле, не нуждался, и… думал, думал, думал…

— Градский пожрал, — со смехом поддакнул Миша. — Он, как пылесос, все смел. Пять минут, и ничего нет.

— Учись у Градского жрать! — не поддержал юмора Головко. — И не только…

— Так точно, товарищ подполковник! — вяло отсалютовал Руденко.

— Иван Петрович, — показалась в дверях секретарь. — К вам пришли. А я дозвониться не могу…

— Телефон в кабинете оставил. Кто там?

— Из администрации. Ергашов.

— Кофе ему сделай. Приду сейчас.

— Хорошо.

— Что с убийством?

— Каким именно?

— Последним, Сереженька!

— Как раз просматриваю заключение. Смерть наступила вследствие удушения. Насильственные действия сексуального характера. В легких обнаружена какая-то неопознанная пыль.

— Следы, улики, отпечатки, ДНК?

— Есть два профиля. Но пока — ни одного совпадения с теми, что успели взять.

— Руденко, дуй по адресу. Опроси соседей.

— Так вчера, товарищ подполковник.

— И как?

— А что, как всегда, моя хата с краю… Никто ничего не слышал.

— Быть такого не может. Живут в муравейнике, стены тонкие, не слышали они, ага, — ворчливо рассуждал Головко, постукивая пальцами по столу Михаила. — Я должен учить вас работать?

— После обеда еще раз съезжу. Одни соседи вчера не открыли.

— Не после обеда. А сейчас! Оба.

— Есть, товарищ подполковник!

— Время два ноль два, а Перекатова все нет… — отметил Иван Петрович нараспев, словно опоздание подчиненного его и правда радовало.

— Он, очевидно, в лаборатории, — сухо обронил Градский, убирая ненужные бумаги в стол. — Я просил уточнить кое-что по последнему делу.

— А по телефону нельзя?

— Телефон к делу не пришьешь, — рискнул заметить с сарказмом. — Я просил лично посмотреть и сделать фото, так как эксперт не понял, какой именно ракурс нужен.

— Все-то у вас схвачено, я смотрю… Аж гордость берет! Мы в надежных руках.

— Так точно, товарищ подполковник! Можете спать спокойно.

— Я тебе дам "так точно", Градский! Я тебе… Через минут сорок зайди ко мне.

— Так я на выезде буду. Вы сами сказали съездить по адресу.

— Я знаю, что я сказал, — буркнул сердито. И тут же раздраженно внес поправки в собственные распоряжения: — Пусть Руденко сам съездит! А ты постарайся, чтобы было о чем докладывать.

27.2

Дни жаркого южного лета заканчивались. В том самом злополучном парке, как и семь лет назад во время их первого нелепого свидания, солнце подогревало все доступные поверхности, а ленивый ветерок слабо потряхивал скоротечно теряющими яркость и влагу каштановыми листьями. Однако туристы и коренное население, словно догоняя чудное и любимое время, толпами сновали по узким аллеям.

Двигаясь по памяти, Градский прошел к скамье, где когда-то с не самыми благими целями впервые поджидал свою наглую Плюшку. Разочарование ударило в грудь хлесткими розгами. Ее не было. Она просто не пришла.

Прикрывая на мгновение глаза, попытался собрать разбросанные мысли. Первые попытки оказались жалкими. Все пункты псевдоразумного плана уходили в разные стороны. Конкретного и адекватного решения не находилось. Только ведь душевный покой уже потерян. Не мог Градский тупо развернуться и отправиться домой.

Обошел всю территорию, но эта… Как ему в пылу эмоций ее назвать? Эта мелкая дозревшая "умничка", очевидно, не поддерживала теорию временных повторений, и возвращаться к долбаному придурку Градскому не планировала.

А ему что делать? Если она снова поперек горла и во все остальное уперлась?

Да даже, мать вашу, не снова… Эмоции, чувства, ощущения — все это, под гнетом тяжелого бремени вины и загноившегося желания оградиться от социума, затерялось там же, на дне ямы. Стоило ему окрепнуть, утвердиться в собственной психологической выдержке, поднять голову и расправить грудь — прилетело обратно. Ударило. Оглушило. Выбило из привычной полосы. И он уже по встречной двигался, с той же агрессивной скоростью.

Сергей не мог не злиться, хотя и осознавал, что прав на это чувство у него меньше нуля — где-то там, ниже полюса с минусом и запятой. Он ведь снова дал Доминике целых шесть дней. Когда-то так много, чтобы на попятную пошла, сейчас — чтобы спокойно сделала свой выбор.

Мрачно брел к выходу, когда внезапно, подняв расфокусированный взгляд, заметил входящую в парк Нику.

Вторая встреча поразила Градского еще сильнее. За шесть дней он сжился с первыми ощущениями, сорвал с пыльных цепей старый ларец с грифом "siveef dreams[1]", справился с хитроумной арифметикой реальной жизни и принял внутрь себя новую Доминику.

А увидев ее повторно, понял, что за эти тягучие сутки чувства умножились. Расползлись по организму. Словно голодные твари, захватили каждую клетку. Протяжно рыча, устроили внутри Града перестройку. Первым делом снесли половину последних застроек и сняли с зоны отчуждения потрепанную табличку "карантин".

Грудную полость заполнило горячее тепло.

А потом… Сергей заметил, что Ника пришла не одна. Она катила перед собой большую детскую коляску.

Восприятие разорвало на части. Все, что ок успел понять и принять, провалилось куда-то ниже плинтуса, под землю.

— Привет, — она улыбнулась так, словно рада, что он ее дождался.

У него внутри эта эмоция отозвалась тупой опустошающей болью.

— Привет, — выдавил глухо.

Поравнявшись, принял с ней одно направление. Зашагали вглубь бушующего зеленью парка.

Градский бездумно заглянул в люльку, на ходу прикидывая, какого возраста ее ребенок. В силу того, что раньше подобное он не изучал, определил с каким-то уж слишком большим разбегом: от двух месяцев до двух лет.

— Девочка? — спросил все так же хрипло и сдавленно.

— Мальчик. Лёнчик, — посмотрела на ребенка с неприкрытыми чувствами. Любовью и гордостью, от которых Градскому стало физически плохо. — Леонид.

За ребра намешало много всего. Половину из списка даже перед собой стыдно было озвучить. На вершину, по неясным для Сергея причинам, вырвалось совершенно новое незнакомое чувство — зависть.

— Сколько ему?

— Четыре месяца.

— Большой.

— Угу. В отца, — по-своему поняла его скупые размышления Ника.

Градский на мгновение прикрыл глаза, удерживая за перебитыми ребрами растоптанное вдребезги сердце.

Понял, что эта встреча была совершенно лишней. Все — ошибка. Надо было остаться за порогом. Он же влетел в ее спокойную устроенную жизнь со своим привычным нахрапом. Назад теперь как?

27.3

— Давно замужем?

— Пять лет.

Неправильная и эгоистичная мысль снова прокралась в его воспаленные мозги: быстро справилась.

— И как? Счастлива?

— Очень.

До сегодняшнего дня относительно плевать ему было на Савраня. А сейчас утробу затопило необузданное сумасшедшее желание: забраться скотине в голову и отобрать все, что связано с Доминикой.

С тем, что она замужем, у него хватило времени как-то примириться. Ребенок же стал новым ударом. Ситуация поменялась, набрала масштабы. Сознание выстроило логическую цепочку: женщина любит — решает забеременеть — принимает в себя мужское семя — носит плод под сердцем — в муках приводит в мир

— любит это существо. Это кольцевая: от любви к любви. И как он собирался ее разрывать?

Сердце в груди Градского заколотилось тяжело, глухо, бессильно.

— А ты как? Эта девушка, с которой ты стоял на вечере до того, как подошел… У вас серьезно?

Мотнул головой, не глядя на нее.

— Это не то.

Определенно, не то.

— Ясно, — тихо отозвалась Доминика, продолжая семенить рядом и катить коляску.

— Работа нравится?

— Подходит, — вышло из него все так же хрипло.

Повернув голову, снова поймал момент, когда Ника улыбнулась ребенку и выдала губами тот странный причмокивающий трюк, который используют с детьми все женщины. Пацан беззубо разулыбался. Замахал пухлыми, словно лента сарделек, руками. И притих, не отрывая от Плюшки восторженных глаз.

— А ты в "Атмосфере[2]" живешь, да? — спросила, даже не глядя в его сторону.

Продолжая развлекать мальчонку, звонко цокнула языком.

— Откуда знаешь? — удивился Сергей.

— Я тебя однажды видела. Мы близко живем. Я — на Гагарина. Тоже новострой, но намного скромнее, конечно, — улыбнулась уже Сергею, но как-то не особо тепло. Будто с некой издевкой. — Нашу очередь "СтройГрад" в декабре сдавал.

— Понятно.

"Салют-салют, бессонница…"

Теперь еще существуй физически, зная, что она на соседней улице… С этим конченным уродом.

— Как познакомились?

Поймав рассеянный взгляд Ники, припрятав внутри себя весь ярый негатив, сухо уточнил:

— С Савранем.

— Да мы, как бы, всю жизнь знакомы.

Чуть выпячивая подборок, глянула куда-то вверх между острыми конусами деревьев и мягко улыбнулась. А Градскому колоссальных усилий стоила одна лишь банальная фильтрация кислорода.

— Олег из моего городка. Мы в одну школу ходили. Он на год старше.

Промолчал, осознавая, что ничего нормального из него сейчас не выйдет. Ника тем временем разболталась.

— Я обычно к родителям на лето езжу.

Кто бы сомневался!

— Это первый год, когда пришлось остаться. Олег… — запнулась, выдохнула. — Да и Лёнчик…

Резануло, словно по живому, а казалось, что за последние минут двадцать уже все, нахер, скончалось.

— Я и учусь, и работаю. Собираю материал для диссертации. Николай Иванович дал мне полную свободу передвижений, — засмеялась довольно. — Как часы в универе вычитала, так в "СтройГраде" каждый день отираюсь. Может, не всем нравится, но помалкивают и сразу дают всю нужную информацию. Николай Иванович — мировой просто! Сам мне много рассказал. Я прям интервью ему устроила. Правда, раньше думала, что отец твой неприятный сноб… — глянула смущенно, проверяя его реакцию. У Градского, конечно, витрина — полный покер- фейс. Физиономия хоть и являлась окном в душу, чтобы ставни закрыть много ума не требовалось. При надобности умел, как никто. — Сейчас поменяла мнение. Хороший человек.

— Рад, что он тебе помогает.

— А сразу и не скажешь…

— Почему?

— Недовольный ты какой-то…

— Нормальный.

— М-м-м… Ладно. Пусть так.

Она еще что-то тараторила, а Сергей будто заковыристую головоломку решал, не получалось почему-то сложить в цельную картинку. Все разваливалось. И с каждым ее словом больше и больше теряло какой-либо смысл.

Градский упустил, когда именно ребенок начал вертеться и недовольно выгибаться, упираясь пятками в днище люльки. Заметил, что Доминика провернула старые трюки со звуками.

Не проканало.

Леонид открыл рот и заголосил с такой звуковой амплитудой, что у Сергея уши заложило.

Кузнецова вздохнула и, покачивая коляску, свернула в сторону.

— Извини. Нам нужно покормиться, — из-за плача он ее едва услышал.

Она вытащила ребенка из люльки и, ловко уместив его у груди, присела на скамейку. А Градского словно головой об асфальт приложили. Так и замер посреди аллеи, отмечая, что все звуки вокруг них стихли. Вцепившись ладошкой в декольте Никиной майки, мальчишка стал недвусмысленно тянуть ее на себя и нетерпеливо ловить ртом воздух.

Зрачки Града на максимум расширились.

Он, безусловно, не был дебилом. Понял, что пацан ищет грудь. Почувствовал себя законченным извращенцем, но, поймав брошенный в его сторону рассеянный и отчаянный взгляд Доминики, не смог отвернуться.

В ту секунду это являлось единственным, что он хотел увидеть.

И тогда уж точно умереть…

Сглотнул. Сглотнул. Сглотнул.

Пока во рту не стало сухо, как в пустыне Атакама.

Уже фантазировал, как снова увидит ее голую грудь. И весь интимный момент грудного вскармливания. Должно быть, последние события крепко пригрели его по башке, потому как этот странный процесс вдруг показался Градскому чем-то запредельно сексуальным. Тут его уже просто наизнанку выворачивало от разрозненных ощущений. Яростной похоти вперемешку с бесконтрольной нежностью, хотя ребенка Плюшке заделал левый мужик.

Агония оборвалась так же внезапно, как и начиналась. Потянувшись к сумке, Ника достала из нее небольшую бутылку в сером чехле.

"Идиот…"

Конечно же, она не стала бы кормить при нем ребенка грудью. Кто так делает вообще?

Лёнька с довольным урчанием вцепился деснами в предложенную соску. Жадно потянул белую смесь. Неугомонно забил ногами по воздуху. Но Плюшкину майку из кулака не выпустил. Потянул ниже и продемонстрировал озабоченному дикарю Градскому слабо скрытую голубым кружевом манящую пышную плоть.

Застигнув его за этим беспардонным разглядыванием, Доминика резко дернула ткань вверх. Склонилась к ребенку ниже, но Сергей успел заметить, как смущение подернуло ее щеки румянцем.

— Значит, ты счастлива? — спросил еще раз, когда они уже шли к выходу из парка.

Хотел, чтобы была. Ему, конечно же… Боль прорвалась новыми ранами. Но, помимо этого, появилось и другое чувство, которое оказалось требовательнее и сильнее.

"Просто пусть будет…"

И к его удивлению, безмятежная маска на мгновение спала с ее лица. Доминика поморщилась, будто борясь с внутренними эмоциями. Закивала резче, чем требовалось, и, не глядя ему в лицо, быстро покатила коляску к выходу.

Вот тогда, именно тогда ему стало по-настоящему больно.

[1] Sweet dreams — Сладкие мечты.

[2] Закрытый жилищный комплекс у моря, Одесса.