Глава 29

если ты готовишь штурм,

сопротивление при захвате не окажу…

© Каспийский груз "Обнаженный кайф"

Под тяжестью его взгляда она сначала вся сжалась, прям скукожилась, обнимая себя руками. А потом вдруг решительно вышла из застоя, расправила плечи и шагнула в полумрак прихожей. Градский не отступил, чтобы ее пропустить. Притянув за собой дверь, Ника буквально вжалась носом ему в грудь. Отрывисто и жарко выдохнула. Снова напряглась всем телом и нырнула вбок, пробираясь дальше в его жилье.

Сергей мрачной фигурой двинулся за ней. Она спиной в гостиную входила, он напирал следом, гадая, какого же черта она пришла… После того, что выдала в машине, был уверен, что гнев на милость не сменила. Не успела бы… Там сколько всего скопилось, попробуй теперь растопи. Но он, жирная ремарка, сам, дурак, виноват.

Если уйдет, а в этом, собственно, Градский был буквально уверен, квартиру все- таки придется менять. Впустил ведь призрака — обоснуется, как пить дать!

Разглядывал подрагивающую фигурку в темно-зеленом шелковом платье с запахом. Такие наряды ему напоминали халаты, их удобно было снимать. Развяжи поясок, и готово.

Доминика, видимо, поговорить пришла, а у него на фоне всего, что было и есть, какие-либо разумные мысли вынесло из головы. Как минимум, должен был поинтересоваться, что она здесь делает? Собственно, почему вообще так поздно ошивается по району?

Но он молчал. Встал посреди гостиной, словно в намагниченное поле вступил. Ничего не предпринимая, лишь неторопливо перемещая взгляд, разглядывал ее с головы до ног.

"Красивая, п*здеи, просто…"

Ника храбрилась, но явно ждала именно с его стороны каких-то активных действий.

"Нихрена!"

"Я бухой, злой, голодный и… раненый", — напомнил себе и ей красноречиво продемонстрировал: тяжелым нахальным взглядом и улыбкой, больше похожей на звериный оскал.

"Сама давай, мадам…"

— Собираешься говорить, зачем пришла?

— Мы не закончили.

— Да, — протянул медленно, рассчитывая на продолжение, но она снова замолчала.

И посмотрела на него обвинительно и затравленно, как на мучителя. Чудно! Ее нервозность, страх и недоверие не могли быть более очевидными.

"Что же ты, девочка…"

"Вот так, пожалуйста, не надо".

— Что-то я не вижу чемоданов, — не удержался от едкого сарказма разочарования.

— Чемоданов не будет. Я хочу… Тогда, шесть лет назад, мы не закончили. И, если сейчас займемся сексом, нам обоим станет легче, — произнесла ровно, будто заранее приготовленную речь.

Градский и не подозревал, что может почувствовать себя еще хуже, чем до ее прихода. Первым обнаружилось желание вышвырнуть Кузнецову вон, вторым, ожидаемо, закрыться с ней в квартире на пару недель, если потребуется, месяц, и силой заставить себя снова любить.

Она, тем временем, не ведая о его мыслях, торопливо пробежалась пальцами по платью и развязала поясок. Уверенно раскрыла верхнюю половину одеяния. На боку с внутренней стороны звучно поддела какую-то кнопку.

— Надолго сбежала?

— На полчасика.

— На полчасика ты мне не нужна, — грубо остановил ее.

Вот только Доминика, черт ее подери, уже стояла посреди его гостиной в кружевном белье.

В висках у Градского забомбило. Слух затянуло резким гулом. Вместе с тем, большая часть крови стремительно ринулась в пах.

— Ты же замужем, — произнес сухо, с намеренным осуждением.

Внешне, без сомнения, держался хорошо. А внутри что-то окончательно расползалось по швам, обдавая ребра горячим теплом. Зрительно впитывал каждый сантиметр совершенного для него, подобранного как цифровой ключ, тела. Стал ведь на шесть лет старше, а реагировал на Плюшку все так же остро. Увидел ее в нижнем белье, и одурел, как пацан.

— Пока ты с другим, я к тебе не прикоснусь, — сказал, как отрезал.

Он о своей Республике, конечно, всегда был самого завышенного мнения. Принцессу неземную из нее нарисовал. И все же бессовестно лукавил, выдавая последнюю фразу. Прикоснулся бы… Мать вашу, прикоснется. Вот только понимал Градский, что Доминика задумала. Пришла за кровью и хлебом, а, получив, несомненно, планировала сбежать. Уже на низком старте: как будто с ним, но не с ним. Лайтово хотела, чтобы без боли. Утолить тоску и снова зашториться там, где хорошо и спокойно.

А так не бывает. Теперь-то он понял, что у них так по-любому не получится. Слишком много ран им обоим оставило прошлое.

Оповестил и ее якобы спокойным тоном:

— Без боли не получится, маленькая. Придется начисто срывать кожу. Рано или поздно.

Она вздрогнула.

А затем напряглась буквально всем своим существом. Однако, невзирая на скованное очевидной неловкостью тело, еще пыталась перед ним задираться.

— Градский, зачем ты мне говоришь это? Разве я тебя о чем-нибудь таком спрашивала? Не хочу я ничего обсуждать. Не за этим пришла.

— Тогда уходи.

В ее глазах отразилось нехилое удивление.

— А как же твое "тебя хочу"? — машинально, совсем как прежде, спародировала его грубую манеру речи. — Если я скажу, что тоже хочу, откажешь? Дома мне не хватает,

— голос упал до отрывистого шепота. Стыд поддернул щеки ярко-розовым румянцем, но взгляд она не отвела. — Где прикажешь догоняться, пока я "думаю"?

— изобразила в воздухе кавычки, как для обычной иронии, слишком остервенело.

Градский усмехнулся. Но не потому, что ему стало смешно. Отнюдь нет. Он разозлился, за каких-то несколько секунд разогнался до максимума.

Свирепо раздувая ноздри, ощутил какую-то варварскую потребность домучить Доминику. Желал, чтобы она не частично, полностью сломалась. С головой под лед ушла, отдаваясь ему не только телом, но и душой.

— Выбрала этого хрена в мужья — терпи, — жестоко продолжал давить, нащупывая границы дозволенного. — Додрачивай.

Отразившиеся на ее лице злоба и суматошные колебания почти заставили Сергея взять свои слова обратно. И вместе с тем спровоцировали сумасшедший выброс адреналина в его крови.

— Ладно, — гордо вздернула подборок. — Прости, что побеспокоила.

Уж этого ок никак не ожидал. Прежняя Кузнецова на полпути не сдавалась.

Уводя взгляд в сторону, она сдернула со спинки дивана платье. Ловко набросила его на тело. Торопливо произвела все те же манипуляции, что и восемь-десять минут назад, только в обратном порядке. Прошмыгнула мимо Градского в сторону прихожей.

"Обиделась…"

Ну да, она-то рассчитывала, что он ее сам, как раньше, аккуратненько разложит и приласкает.

Одно затянувшееся мгновение, несоизмеримое с временной шкалой, Сергей сохранял полную неподвижность, бесконтрольно отсчитывая лишь гулкие удары протестующего за ребрами сердца. Он должен был ее отпустить, сделать все правильно. Позже… Все будет. Безусловно. Она еще будет ему принадлежать. Это неизбежно.

Ничего не изменилось.

Принял решение: завтра, после Николаева, он отправится к ним с Савранем домой. Поставит этого прилизанного слюнтяя в известность, что закончилась его чертова сказка.

Поступал правильно, как мужчина.

Отпускал.

Тяжело. Больно. Мучительно. По живому отрывал.

"Куда она сейчас пойдет? Что будет делать? С кем?"

"*баный насос!"

Грудь Градского высоко поднялась и медленно, словно на внутреннем изломе, опустилась. Тело в спешке трансформировалось: наполняясь колоссальным напряжением, увеличилось в объемах и забугрилось стальными мускулами.

— Стоять, мать твою! — рявкнул в спину, когда Доминика уже в дверную арку вошла.

29.2

— Стоять, мать твою! — рявкнул в спину, когда Доминика уже в дверную арку вошла.

Планомерно перевел дыхание, чтобы не выглядеть, как зверь, когда она обернется. Успех был не слишком значительным. Благо, и она повернулась не сразу. Вероятно, тоже собиралась с силами, чтобы снова встретиться с ним, мудаком, лицом.

А когда развернулась… Застыли, без слов глядя друг другу в глаза. Для нормальных людей повисшая пауза была бы непонятной. Для них — очевидной. Глазами сказали то, что пока не решались озвучить вслух.

Первым завибрировал оставленный на комоде телефон Градского, а пару секунд спустя модальным джазом "отозвалась" маленькая черная сумка Доминики. Но ни ей, ни ему уже не было дела до всех, кто пытался достучаться к ним из внешнего мира. Не отреагировали, даже не поинтересовались именами абонентов. Эти звонки лишь подбросили им обоим эмоций. Ревность выжигающими волнами прошлась по периметру гостиной, словно по полю боя.

— Ты специально надо мной издеваешься? — отдышавшись, посмотрела на Сергея с упреком. — Потому что я замужем?

"Нет, потому что ты родила ему сына!"

— Послушай меня и, будь добра, прими к сведению, — притормозил, чтобы немного приглушить грубость в голосе. И без того взглядом еще слишком жестил. — Все, что будет сегодня, только между нами. Забываем обо всех левых личностях. Оставляем в этой гостиной. Дальше — только ты и я, — проинструктировал Нику ледяным тоном.

Дождался ее неуверенного кивка, прежде чем бросить уже на ходу:

— В спальню идем.

— Может, сбавишь обороты своей ярости? — прилетело ему в спину. — Раз только между нами.

— Обязательно. Разденешься — я сбавлю.

В спальне Доминика пыталась протестовать, когда он включил часть точечного потолочного освещения и бело-красную подсветку на стене у изголовья.

— Оставим. Хочу тебя видеть.

— Ладно, — едва слышно отозвалась она.

Приглушенный свет не перегружал зрительное восприятие, напротив, создавал интимную обстановку, деликатно выхватывая из темноты исключительно большую прямоугольную кровать. Оставшаяся часть комнаты теряла какие-либо очертания в приятном сумраке.

— Иди сюда.

— Сейчас.

По шелесту ткани понял, что она повторно раздевается.

Под куполом завораживающей тишины тонкий стук ее каблуков отразился, словно выверенная атакующая дробь. В освещение попали сначала стройные загорелые ноги, затем — округлые бедра и впалый живот, роскошная высокая грудь, выпирающая ключица, напряженная шея… Ника остановилась, когда приглушенный красный свет высветил из сумрачного облака ее подбородок и пухлые губы, оставляя за чертой видимости глаза.

Подняв руку, Градский, словно в сладком бреду, прощупал пальцами твердые косточки ее ключицы, слегка задевая запястьем мягкую упругость груди. Ее рот скоропалительно захватил воздух, формируя в возобновившейся тишине задушенный вздох. Гладкую кожу под его пальцами стянуло россыпью мелкой дрожи.

Как бы у нее в личной жизни ни получилось, каким бы опытом она не успела обзавестись, Сергей не должен был пользоваться создавшейся ситуацией.

Не должен был, но воспользовался.

Хотел, чтобы отныне она принадлежала только ему. После секса он уже не сможет ее отдать. Не отдаст. Все. Точка.

— Без резинки. Согласна?

Губы Ники дрогнули непонятной эмоцией.

— Не знаю, — выдавила нерешительно, но как-то отстраненно, словно на тот момент уже плохо соображала.

— Я — знаю. Все хорошо. Доверься мне.

— Хорошо.

Сковал хрупкие плечи ладонями. Девушка тотчас окаменела, а Градский, удерживая ее на расстоянии вытянутых рук, на долгое мгновение прикрыл глаза.

Как ему, бл*дь, к ней прикоснуться, чтобы его не разбросало на куски? Как?

Минуя ненужные ни ему, ни ей страдания, по нахрапу пошел. Сделав шаг, приблизился практически вплотную. Заведя за спину Ники руки, слегка прошелся по напряженным позвонкам. Потянул ее на себя. Теряя силу, обнял с опаской — едва- едва. А потом, дождавшись ее первого отрывистого вдоха, вдавил податливое девичье тело в свою грудь.

Закатил глаза, расщепляя воздух шумным хриплым выдохом, по существу больше похожим на стон, хотя он вроде как сдерживался.

Вдохнул на весь допустимый объем легких запах Доминики — чистый, без примеси других ароматов. Утыкаясь носом в нежную кожу, чувствовал лишь ее одну в тот момент.

Жадный, головокружительный глоток.

Рывок, и… небо под ногами.

"Вместе".

Градский это короткое и когда-то такое простое слово внутренне орал капсом, с точками и другими рубящими знаками препинаниями между буквами.

Ощущал, как Ника ответно трется о его шею и грудь лицом и телом, беззастенчиво короткими вдохами пьет его запах, трогает тело руками, притискивается с отчаянной силой, впивается ногтями в лопатки.

Тряслась намного сильнее, чем в ту ночь, когда Градский впервые ее раздевал.

— Скучал по тебе, — поставил в известность приглушенным голосом. — Адски.

Доминика отрывисто и шумно вздохнула, но ничего не ответила. Да ему уже и не нужно было. Понял ведь без слов.

Подтолкнул к кровати, в размытый прямоугольник света. Она без всяких колебаний опустилась на покрывало и продвинулась к изголовью. В мягких бело-красных бликах выглядела попросту нереально красивой.

Грудь рвало эмоциями. Но Градский даже не пытался сопротивляться, упиваясь всеми ощущениями, какой бы мукой некоторые из них не являлись.

Ника неотрывно наблюдала за тем, как он избавляется от брюк и боксеров, в то время как на ней самой еще оставались черные кружевные трусики. Жестом показал, чтобы быстренько снимала. Рвать на ней ничего не хотелось. И без того пугливая она, его девочка.

Если до этого момента он еще что-то о ней подзабыл, она ему охотно припомнила. Нахальная и стыдливая, противоречивая Доминика Кузнецова из трусов, конечно, выскочила. Однако к демонстрации узенькой полоски волос в развилке прелестных гладких бедер подошла с особой грацией — присела на согнутые в коленях ноги, как русалочка Ариэль.

"*баный Гэндурас!"

"Позы из Диснея!"

Новая волна похоти поразила проклятое тело яростной силой и болезненной остротой. Саданула с размаху по всем основным и вспомогательным органам, затачивая дальнейшие действия под первобытные животные инстинкты.

— Покажись, — скомандовал, вскрывая себе вены.

Ника вытянулась на постели, оставляя ноги слегка разведенными, якобы расслабленными. Да уж… Глаза зажмурила. Ладони к животу притиснула.

— Раздвинь ноги и согни колени.

Думал, дальше уже некуда… Давление крови зашкалило. Эрекция стала болезненной. Глядя на совершенную нежно-розовую плоть, инстинктивно взял член в руку. Несколько раз провел, не задевая головку.

Наверное, и внешне не получилось сохранить невозмутимый вид. Доминика пугливо выкатила глаза, едва он опустился на матрас и двинулся в ее сторону:

— Не бойся ты так. Сама же пришла, — шепнул, накрывая ее своим телом.

Страх не ушел, но она, вполне ожидаемо, запротестовала:

— Я не боюсь.

— А дрожишь тогда почему?

— Просто нервничаю.

— Не нервничай. На реакции мои не смотри. Я умею себя контролировать, — скользнул губами за ухо. — Аккуратненько тебя тр*хну. Обещаю, больно не будет.

Влажно прошелся по нежной коже языком. Прихватил губами. Снова лизнул. Пробежался поцелуями по плечам. Спустился ниже. Тронул губами напряженную вершину груди. Ника вздрогнула уже от наслаждения. Вцепившись пальцами ему в плечи, выгнулась навстречу. Телом быстро отозвалась. Запылала неприкрытым возбуждением. Забурлила изнутри, высекая воздух сладкими рваными стонами.

Но стоило Градскому приподнять ладонями ее лицо, пройтись пальцами по бархатной коже, испуганно распахнула затянутые поволокой глаза.

— Ты только не целуй меня, Серёжа, — размыкая губы, обожгла дыханием огрубевшую кожу мужских пальцев. Поймал в ее горящих и влажных глазах приступ непонятной паники. — Пожалуйста, не надо.

В груди у Сергея неприятно засаднило, но он не стал напирать.

— Не буду.

Тогда Доминика, притянув его ближе, зашептала уже в самое ухо:

— Не привязывайся, хорошо? Просто секс.

Какое, нах*й, не привязывайся, если он уже привязан! Куда это, бл*дь, засунешь?

Но, учитывая сложившуюся ситуацию, чтобы не спугнуть Плюшку, приходилось засовывать, обвешивать замками, действовать, полагаясь на опыт, а не на проклятые чувства.

29.3

Потоп у нее между ног оказался знатный. Стоило коснуться промежности рукой, заметалась под ним, словно в бреду, выгибаясь навстречу и нашептывая бессвязное:

— Да, да, да… Пожалуйста, Серёжа… Пожалуйста, пожалуйста, Се-рёжа… Се- рёжа… Се-рёжа…

Всем телом дрожала, будто Град являлся ее собственным переходником к бесперебойному источнику энергии.

Как же невыносимо трудно ему было контролировать себя!

— Да, маленькая… Помогу… Все сделаю… Так тебе нравится? Вижу… Хорошо… Покричи…

Естественный секрет ее удовольствия окутывал его пальцы вязкой теплотой и наполнял воздух дурманящим ароматом, от которого Градский, казалось, буквально заторчал.

Трогал и трогал ее. Как голодный зверь, везде и сразу. На самом деле без какой- либо тактики. Делал то, что ему хотелось, и то, на что острее всего отзывалась Ника.

Она утверждала, что их близость — чистый секс, но взгляд ее выдавал совершенно иное. Смотрела на Градского непрерывно, интенсивно, выказывая не только плотскую потребность. Отдавалась ему. Отдавалась телом и душой.

Как ее не поцеловать? Как?

Успел поймать во взгляде Доминики ту самую дикую панику, перед тем как, наваливаясь всем весом, впился в ее рот губами. После секундного замешательства она метнулась в сторону. Судорожно брыкнула руками и ногами, отчаянно пытаясь вырваться. Когда и таким путем ничего не получилось, яростно хлестанула Градского по щекам. И сама же заскулила ему в рот, словно это он ей боль причинил.

— Не надо, пожалуйста… Я же… Серёжа…

— Тихо, тихо, Доминичка… — в собственном шепоте уловил новые, незнакомые ноты. — Тихо, маленькая… Не отбивайся. Доверяй…

— Нет, пожалуйста… Серёжа… Не целуй… Се-рёжа…

Билась в его руках с неподдельным лихорадочным беспокойством. Но Градский уже не мог ее отпустить. Ощущая, как в груди все внутренние органы затиснуло в одну бесформенную палящую груду, руководствовался интуитивными соображениями, что надо додавить — шагнуть с ней через край.

— Сдавайся, Доминика, — напирал, припадая к ее распухшим от такой грубой ласки губам.

— Нет, нет, нет… Се-рёжа… Сё-режа…

— Да, маленькая.

Действовал в рамках своей силы, но максимально осторожно. Поймал пятерней оба запястья Ники, завел ей за голову и пригвоздил к сбившемуся в борьбе покрывалу. Растянул девушку под собой стрункой. Придавил всей тяжестью. Пальцами второй руки зафиксировал подбородок. И, наконец, вторгся во влажные глубины ее рта языком. Пока ласкал, она, продолжая сопротивляться, пыталась вытолкнуть его своим языком. Извивалась всем телом и, будто дикая кошка, свирепо сдирала кожу на тыльной стороне его руки. Позволял, хотя мог бы перехватить по-другому, полностью обездвижить. Осознавал, что эта яростная бойня нужна Доминике.

— Давай, Доминика… Подчиняйся… Знаю, что больно… Мне тоже… Подчинись, маленькая… Прими меня…

Целовал, впервые за долгое время вкладывая в этот интимный ритуал все свои чувства. Страстно. Жадно. Сильно. С напором… Пил ее беспорядочные горячие всхлипы, вздохи, слова и стоны. Поэтапно отмерял, как сопротивление становится меньше, и меньше.

Жар внизу живота подогрело еще одно, возможно, неуместное, но такое пьянящее чувство власти. Потому что Доминика тоже хотела его целовать. Дрогнула губами, захватывая совсем несмело.

И тут же с коротким всхлипом втянула носом воздух.

Еще раз попробовала. Открылась, с опаской приняла язык Сергея. Слегка прикусив, коснулась его своим — горячим и влажным. А потом и вовсе, сводя его с ума, отозвалась на поцелуй с безудержной лаской, столь же сильной по эмоциям, как до этого было сопротивление.

Хлесткая сладкая судорога стянула грудь Градского. Опалила нутро совершенно другими ощущениями. Сердце расширилось, словно его целенаправленно накачали воздухом, и, отказываясь возвращаться в свою привычную форму, свирепо толкнулось в ребра.

Чем глубже становился их поцелуй, тем разительнее менялось положение тел. Чувствуя, что Ника снова расслабляется, Сергей ослабил тиски. И она, оглаживая его лицо, шею и плечи руками, обернула вокруг его бедер ноги.

Градский плохо запомнил момент, когда приблизил к ее нежному жаркому входу свой член. Собрав густую влагу, протолкнул в нее на пробу одну головку.

Растягивал. Смаковал. Кусая припухшие губы своей Плюшки, не позволял ей отвести взгляд.

— Не сжимайся… так сильно, — скомандовал сиплым и отрывистым полушепотом. — Давай ноги выше и пошире… Черт, какая же ты… тугая и горячая…

Доминика подчинилась и раскрылась, но, как ни странно, процесс вхождение не стал легче. Мучительное наслаждение. И то, что первое в словосочетании, аккурат в тот миг, было сильнее. Проталкивался, на ходу выхватывая ослепляющий звездопад перед глазами.

Скачок давления, как в четвертом реакторе Чернобыля.

Стремительный обвал удовольствия, словно снежная лавина.

Жарко до выступающей испарины и вместе с тем холодно до дрожи.

Отстраненно слышал, как дыхание Ники перешло на высокое частое всхлипывание, но, действуя на звериных инстинктах, вогнал до самого конца, упираясь пахом в ее лобок. И вот тогда-то она дернулась под ним уже чересчур болезненно и закричала, впиваясь ногтями в его окаменевшие плечи.

До последнего отталкивая очевидное и логическое объяснение ее и своим ощущениям, подавшись назад, выскользнул из нее. Слегка приподнявшись, скосил взгляд вниз.

— Что за… твою мать… что за… мать твою… Ника… твою мать…

Когда первоначальный момент шока прошел, грудь разорвали уже совершенно другие эмоции.

Разнесло изнутри. На куски разбросало.

За секунды все, что успело сформироваться в, казалось бы, четкую картину мира, разрушилось. Противоречивые ощущения вытолкнули наружу то, что Градский пытался держать за замками.

Замер над девушкой на вытянутых руках. Неотрывно пытал ее взглядом. Старался понять, как она все это провернула? Зачем? Мыслей рой, а озвучить что-то не получалось. Да и что в такой ситуации спросишь?

"Что же ты, бл*дь, наделала???"

Нет. Это потом.

А в момент, когда она отдала ему свою девственность, взглядом требовал, чтобы и Доминика молчала.

"Замри и смотри в глаза".

Словами бы вышла очередная ложь, глазами — не получится.

Накаленные секунды духовного откровения. Нашел внутри нее все ответы.

29.4

Вдыхая его тяжелое прерывистое дыхание, Доминика инстинктивно подчинялась всем требованиям Градского. Неотрывно смотрела в его темные бездонные глаза. Видела в них свое отражение. Мечтала остаться там навсегда. Если бы можно было… Если бы в жизни все происходило так, как хочется…

Свисающий с его шеи серебряный крестик раскачивался над ней и косвенно напоминал, что все это временно. А проклятая живучая любовь отчаянно билась в ребра, требуя выхода на бис. Истерзанная, глупая мученица!

"Когда же ты, в конце концов, подохнешь?"

Затаив дыхание, наблюдала за тем, как Град медленно наклоняется. Задрожала от разрывающих грудь эмоций, когда он с той же неторопливостью, словно намеренно, себя и ее мучая, прикоснулся губами к ее приоткрытому рту.

Поцелуи — сладкая, но верная смерть. Думала, получится без них. Но нет же, сломал Градский сопротивление. Всполошил всех мурашек и бабочек. Более того, пробудил что-то похуже — странное голодное существо, которое по каким-то причинам подчинялось исключительно ему.

Больше не смела противиться. Понимала, что не позволит: не отпустит, домучает, выжмет по максимуму.

Скользя языком по ее губам, проник в рот, захватывая власть с каким-то вкрадчивым и осторожным напором. Доводя своими ласками до безумия, дождался ее несдержанного отклика. Забилась под ним. Заметалась. Сама стала ластиться и с упоением тереться об него.

На первых толчках боль обожгла с повторной силой, но буквально через пару минут ее вытеснило зарождающееся удовольствие и абсолютно сумасшедшая смертоносная мысль:

"Боже, наконец-то, я принадлежу ему…"

Какой же сладкой была эта боль! Какой сладкой…

"Мамочки…"

Выстрадала это наслаждение. Пусть миг мимолетный, она готова была застрять в нем навечно, как одна из бабочек в лепидоптерологической коллекции[1].

— Долго не смогу, — хрипло прошептал ей на ухо Градский, прижимаясь всем телом.

А ей ведь так хотелось продлить этот момент, остановить время, умереть вот так, с ним внутри.

— Хорошо, — покорно кивнула.

— Ты сможешь кончить?

— Не знаю…

— Очень больно?

— Нет. Совсем нет, — лгала, конечно.

В груди болело нестерпимо сильно.

Град выскользнул и, немного приподнявшись, потянул ее к краю кровати. Подложив под ее ягодицы плоскую прямоугольную подушку, сам опустился коленями на пол. Раскрыл так, как ему было удобно. На долгое мгновение задержал взгляд. Щеки Ники отчаянно вспыхнули смущением, когда она представила, насколько уязвимо выглядит ее покрасневшая припухшая плоть с такого близкого ракурса.

Дернув ее еще ближе к самому краю, расположил член возле ее входа. Рывком двинулся внутрь.

— Прости… Не собирался так резко.

Пробежавшись взглядом по ее животу и груди, заглянул в глаза.

— Так хорошо?

Закусывая губы, покивала.

— Хочу, чтобы тебе было хорошо, маленькая.

— Не надо.

— Что не надо?

— Себе хорошо делай, — виски внезапно обожгло слезами.

Мазнув по лицу руками, постаралась относительно контролировать себя. Сосредоточилась на движениях Градского. Внутри нее он ощущался очень большим. Ничего удивительного в этом, конечно, не было. Сергей сам по себе был крупным мужчиной. Особенно сейчас, в двадцать семь.

Безусловно, у нее против него не было никаких шансов. Осознавала, что чувства ее к Градскому больные, но не могла не признать: ей очень нравилось ему подчиняться.

Глотая последние минуты их близости, кусала губы в кровь.

Наблюдать за тем, как именно действует его тело, как сокращаются и напрягаются внушительные мускулы, как удовольствие отражается на его лице — для нее уже являлось высшим наслаждением. Не отводя глаз, запоминала каждую черточку, каждое движение, каждую мимическую реакцию.

— Если хочешь, чтобы я тебе сегодня выпустил, кончай, моя ненаглядная Плюшка.

Это шутливое прозвище сорвало с нее очередной слой кожи.

— Я не…

— Плюшка, — продолжая двигаться, прошелся грубыми широкими ладонями по чувствительной груди. — Моя. Плюшка.

Потянул за соски, и Ника застонала, слегка откидывая голову назад. Почувствовала его руку уже на своей шее. Чуть сжав ее, Градский поднялся еще выше. Тронул пальцами распахнутые из-за затрудненного поверхностного дыхания губы, поддел большим мягкую нижнюю плоть. Скользнул в рот, и она тотчас с инстинктивной готовностью лизнула его языком. Тогда застонал уже Сергей. От этой хриплой протяжной звуковой вибрации у Ники по коже побежали мурашки.

— Ну же, Плюшка… С меня уже семь потов сошло… Может, тебе полизать?

Тронул тем же, мокрым от ее слюны, пальцем клитор. Мягко и энергично надавливая, круговыми движениями помассировал. Ника, конечно, и сама прибегала к этому нехитрому способу сексуального освобождения, но пальцы Градского ощущались совершенно иначе. От острой волны удовольствия ее буквально подбросило.

— Нет… — выдавила вместе со стоном. — Так нравится… Просто двигайся…. И продолжай трогать меня…

— Продолжать тр*хать, Плюшка?

— Да… да… да…

Чувствовала, что он старается не слишком резко в нее вколачиваться. Забываясь, срывался, конечно, но сразу же сам себя тормозил, и тогда толкался уже с размеренной и особенно приятной для нее силой.

Оргазм накрыл Нику как-то неожиданно. Знала же, какие ощущения предшествуют… Но с Градским в один момент ощутила, как внизу живота напряжение становится болезненным и горячим, а уже в следующий — ее тело пронзил острый и жгучий разряд.

Все еще дрожала в потрясающем удовольствии, когда Градский протолкнул ее выше по постели и полностью накрыл своим телом.

— Еще чуть-чуть потерпи, хорошо?

Поцеловал коротко, но с какой-то ощутимой жадностью.

— Хорошо.

— Куда ты хочешь, чтобы я кончил?

— Куда хочешь ты.

Хотел он внутрь нее.

По звериному примитивно, но, казалось, наполнив ее своим семенем, переступил крайнюю черту.

Еще толком не отдышавшись, ощущая, как сердце бешеными ударами разбивает ребра, приподнявшись, поймал пальцами Никин подбородок. Заставил посмотреть в глаза. Дождался, пока она поймает фокус, прежде чем оповестил жестким безапелляционным тоном:

— Все. Моя.

[1] Лепидоптерологическая коллекция — коллекция мертвых бабочек.