Глава 30

Он словно магнит, я так же, как обычно… Вновь делаю вид, что мне все безразлично.

© Artik & Asti "Под гипнозом"

Градский прижимал ее к постели, пресекая какие-либо попытки высвободиться, не меньше десяти минут. Удерживая вес на предплечье одной руки, вторую распластал под левой грудью Доминики, словно разговаривая с ее сердцем и убеждая его успокоиться. А ей казалось, что оно неудержимо бьется уже на выходе

— где-то в глотке. Гулко. Часто. Отчаянно. Благо хоть взглядом Сергей ее больше не терзал. Уткнувшись лбом в матрас рядом с головой Ники, возможно, и сам использовал время, чтобы прийти в себя.

Дыхание плавно успокаивалось. Только тело продолжало звенеть от напряжения, претерпевая необратимые глобальные изменения. Вместе с тем неизбежно менялась атмосфера в самой спальне.

А ведь изначально не планировала она с ним спать. Легенду с замужеством поддерживала, чтобы Град на старте отстал и даже не пытался налаживать какие- либо контакты. Вот только в том самом, памятном для них, парке он так смотрел на нее… Совсем как раньше. И позже, по дороге в университет, тоже. От одних лишь этих взглядов у Доминики внутри все расстроилось. Попав под воздействие силовой энергетики Градского, будто в один миг обезумела. Делала все, что можно… И все, что нельзя.

Сергей поднялся и, бесстыдно продефилировав к выходу на балкон, открыл настежь дверь. В спальню просочился суровый ночной воздух, тотчас стремительно пробираясь зябким холодом под кожу. Ника попыталась заблокировать физические реакции, подстроиться под новый температурный режим, но тело все же начало ощутимо потряхивать.

Подхватив пачку сигарет, Градский так же неторопливо вернулся к кровати. Присел на угол. Перекатывая между пальцами незажженную сигарету, направил в ее сторону взгляд. Сходу в упор. Яростно, пронзительно, нагло — пробирался в самую душу!

— Теперь, давай, нормально поговорим.

— Одеться хоть можно? — хотела, чтобы голос прозвучал раздраженно, но даже на этот окрас не хватило сил.

— Вперед, — пожал мужчина плечами, напоследок окидывая ее с головы до ног жадным взглядом. — Я тем временем покурю.

— Лучше тоже оденься. А то я… так не смогу.

To ли у Градского нервы не выдержали, то ли ее слова действительно показались ему смешными, — он засмеялся. Раскатисто и хрипло, смущая Нику пуще прежнего.

Путаясь в эмоциональных реакциях и никак не определяясь с тактикой дальнейшего поведения, она поспешила спрятаться в ванной, чтобы выкупаться, согреться, духовно окрепнуть. Но уже по пути во временное убежище вытекание густой теплой жидкости из промежности спровоцировало у Кузнецовой новый приступ паники. Убеждала себя, что этот процесс естественный и абсолютно безобидный, в конце концов, она, как дочь врача-гинеколога, понимала подобные вещи лучше других женщин. Но на эмоциях реагировала, словно глупый подросток. Боялась взглянуть вниз, рисуя в своем воображение какие-то дикие и странно- волнующие картинки. Подмывалась на ощупь, с плотно сомкнутыми глазами. И отстраненно надеялась, что последствия этой близости не настигнут ее через две- три недели.

Когда шла к Градскому, немного по-другому воображала то, что должно случиться. Да что там немного… Он ее размазал. Все ее чувства, принципы и представления.

Вернувшись в спальню, не без опаски заметила, что теперь горит весь верхний свет. Не спрячешься, будто на сцену вышла. Градский, ожидая ее, стоял у окна. Убрав руки в карманы брюк, смотрел в темноту. Ника замерла по центру комнаты, не решаясь его даже окликнуть. Взволнованно натягивая манжеты платья на кисти, глядела на мощную мужскую спину и чувствовала, как само по себе сбивается дыхание. Мысли становились откровенно пугающими. Одна, поразительно ясная, разнесла сознание буквально на щепки: любить его будет до последнего вздоха.

Что бы ни делала, чем бы и кем бы ни заполняла свою жизнь — ничто не изменит того, что случилось с ними шесть лет назад.

Эту любовь невозможно пережить.

Такие чувства проносят через всю жизнь. С ними умирают.

— Начинай, Республика. Я тебя внимательно слушаю.

Слушал, но видеть, очевидно, не хотел.

— Ты… злишься? — ее голос дрогнул.

Но на фоне всего, что происходило с ними в каком-то совершенно неправдоподобном онлайн-режиме, это казалось совсем незначительной мелочью.

— Злюсь. Но это мои проблемы. Тебя не коснется.

Обернулся.

Глянул так, что Нику горячей волной накрыло. Эмоции пошли разноплановые, даже не пыталась вычленить какую-либо конкретную и определить более значащую. Широко распахнутыми глазами следила за тем, как Сергей медленно, крадучись, будто зверь, запугивающий свою добычу, приближается.

— Сейчас я хочу понять тебя, Доминика. Будь добра, вывернуть все, что имеется в твоей прелестной головке. Зачем ты, мать твою, это сделала? Что за цирк с замужеством устроила?

Склонив голову, Кузнецова заговорила едва слышно, от усталости удивительно беспристрастно, уже не пытаясь окрасить голос какими-либо эмоциями, которые продолжали сотрясать ее душу:

— Ребенок — не мой. Саврань — не муж. Пока. Очень старается им стать. Завтра мы вдвоем едем к моим родителям. Его родня тоже появится на ужине. Наверное, Олег сделает официальное предложение. Знаю, что он уже купил кольцо, случайно Алине проболтался, а она — мне… — пожала плечами, словно ей плевать. Хотя в какой-то степени именно в тот момент так и ощущалось. — Олег очень хороший. Правда. Порядочный и добрый. Улыбчивый, любит пошутить. С ним легко и нескучно. Он никогда не переходить границы, не заставляет меня чувствовать себя дискомфортно. Он… даже никогда ко мне не приставал. Очевидно, решил, что свадьба — единственное, что позволяет сократить дистанцию.

Не стала добавлять, что именно она своей холодностью и отчужденностью удерживала его на этой дистанции. Стыдно было признаться даже себе самой, что у Олега о ней сложилось какое-то слишком возвышенное представление: будто она, наперерез современным реалиям, этакая последняя непорочная дева. А ведь Ника даже до этого вечера ею не являлась. Градский пробудил ее женскую чувственность и показал ей взрослый мир еще шесть лет назад.

Олег целовал нежно и осторожно. Не впечатывался в тело Ники с одержимой страстью. Никогда не проявлял грубость, даже ненароком за грудь не прихватил. Мягкий и обходительный, он Нику порой немного раздражал. Очень редко, но все же случалось… В остальном же ей нравилось болтать с ним обо всем на свете, смотреть фильмы, ходить в кафе, гулять по городу и просто проводить время.

Все было относительно хорошо, пока в ее мир не врывалась какая-либо информация о Градском. Порой, чтобы участилось сердцебиение, хватало увидеть новый рекламный щит "СтройГрада" или столкнуться в университете с Валентиной Алексеевной. А уж если видела самого Сергея в городских новостях или слышала о нем какую-то конкретную информацию — ток по телу проходил.

Точно такая же реакция возникла у нее сейчас, когда Градский, выслушав ее откровенные и серьезные пояснения, попросту рассмеялся. От этого низкого ощутимо невеселого звука ей вдруг враз сделалось страшно.

— Сука… Я хренею просто, — закрыл ладонями лицо, растирая пальцами глаза.

Мазнув ими еще и макушку, опустил руки, чтобы через мгновение сжать в кулаки. Замер, напряженно глядя ей в глаза.

— Ты, хотя бы примерно, представляешь, что сделала? — по его жесткому напряженному тону предполагала, что Градскому не нужен ее ответ незамедлительно. Он продолжал погружать ее глубже, на самое дно холодного сознания, чтобы сама осмыслила всю мощь ожидаемых последствий. — Если по правде, не стоило тебе сегодня приходить. Ты же меня знаешь, Ника. Знаешь… — и не было ничего удивительного в том, что у него это получалось. Видя его суровые темные глаза и заострившиеся черты лица, осознавала, что остановок больше не будет. Никаких отсрочек и времени, чтобы подумать. Поблажки закончились. Он целенаправленно понижал голос, углубляя их общее погружение. — Ты же меня, черт тебя побери, Республика, очень хорошо знаешь… Я, бл*дь, не позволю, чтобы он даже дышал рядом с тобой! Ты это, мать твою, понимаешь? — рявкнул с такой силой, что Нику заколотило. — Понимаешь???

— Понимаю!

— И?

— Я теперь не знаю… Не знаю, что теперь делать, — в голос проступила та самая паника, которой он добивался.

— Не знаешь, так я тебе подскажу, — заявил Градский, тяжело и шумно выдыхая. — Завтра ты позвонишь этому хрену и в убедительной форме сообщишь, что все кончено. Все. Точка.

Получив этот бескомпромиссный принудительный "совет", Ника неожиданно для самой себя разозлилась.

— Тебя шесть лет не было, Сережа! Шесть лет! Ты меня вышвырнул! Думаешь, я сейчас жизнь свою перечеркну и буду делать все точно, как ты велишь, только потому, что тебе вдруг снова интересно со мной стало??? — задыхалась между словами. Совершала слишком шумные и резкие глотки воздуха. Срывалась между словами. Но продолжала. — Да кто ты такой? Кто тебе дал право указывать мне, что делать? Пошел к черту!

Попыталась развернуться и гордо покинуть место, где отдала ему свою девственность. Но стоило ей повернуться к Градскому спиной…

— Стоять!

Вовсе неделикатно вцепился пятерней ей в шею и, резко разворачивая, подтащил обратно к себе. Прижался лицом к ее лицу. Горячо задышал в губы.

— Зачем же ты столько лет целку свою берегла, а, Плюшка? — хрипло и жестко заговорил, одномоментно раздражая абсолютно все ее нервные окончания. — Я тебя силой не волок. Время тебе давал. Ты же сама пришла. Не к нему. Ко мне! Хочешь теперь сказать, что все просто так случилось? Совпало?

30.2

— Ничего больше я тебе объяснять не собираюсь!

— Объяснять она не собирается… — Напряженно отметила, как разительно упал и замедлился его голос. — Да ты себе, бл*дь, объясни. Ника… — растянул гласные, в попытках достучаться. — Включи голову и подумай, что натворила!

— Тебе же легче, Серёжа? Теперь все у нас было. Можно закрывать.

— Какая ты все-таки дура… — выдохнул с явственной усталостью и расстройством. А у нее сердце расходилось мощнее, чем когда он орал. — Прекрати ты уже эту мышиную возню. Хватит.

— Хватит… — повторила полушепотом. — Градский, я же так хотела, чтобы ты отстал от меня… Хочу! С коляской к тебе пришла! А ты… все равно не отступил! Я не понимаю, почему? Зачем, после всего? После стольких лет…

— А ты, зачем?

Этот простой, в целом беспристрастный, вопрос заставил Доминику сгруппироваться и выпустить все свои защитные колючки. Трудно было не реагировать, когда Град с какой-то губительной и мучительной для нее лаской прошелся ладонью по ее шее и затылку. Отшатнулась, словно от удара, когда второй рукой он заправил растрепанные пряди ей за ухо. Скользнул большим пальцем по щеке, подбородку, к уголку ее губ.

— Зачем, м? Скажи честно, Ника, и я тоже отвечу на твой вопрос.

Сипло выдохнув, прикрыла веки, на миг прячась от пронизывающего жгучего взгляда.

— Уж точно не затем, чтобы завязывать с тобой отношения, Градский, — выпалила мгновение позже. — Может, это месть моя продуманная, м? — с издевкой повторила его мягкие интонации. — Тебе больно, да? Мне было больно, Сережа! Тогда, шесть лет назад! А теперь можешь думать обо мне все, что угодно! Мне, правда, плевать! Я устала. Я не собираюсь еще раз все это переживать! Может, лет через шесть, за каким-нибудь новым углом встретимся… А сейчас…

И в этот момент, глядя ей прямо в глаза и не давая отвернуться, он вдруг очень серьезно спросил:

— Ты любишь меня?

Ударил этим вопросом предельно точно. В самое сердце полоснул.

— Что за… Я не собираюсь… — Резко вдохнула, чтобы крикнуть. А вышло нервно, но тихо: — Ты — дурак!

— Я тебя люблю, — уверенно обрушил Градский, и Доминика задохнулась на следующем вдохе. — Всегда любил. Больше жизни. Больше жизни — тебя! Хватит уже, Республика. Знаю, что и ты меня тоже.

Из ее сознания исчезли все слова, которые способны были сформировать хоть какую-то более-менее достойную реакцию. Позорно прижимаясь к нему ближе, чтобы спрятать лицо, Доминика попросту начала плакать.

— Я не отступлю, маленькая, — в суровом грубоватом голосе Градского появилась непривычная дрожь. — Ты — единственное, чего я по-настоящему хочу в этой жизни. Как думаешь, что может меня остановить? — помолчал, глядя в ее переполненные слезами глаза. К облегчению Ники, улавливала лишь направление, эмоции за пеленой влаги распознать не могла. — Правильно. Ничего. Теперь навсегда моей будешь.

— Я твоей никогда не буду, — сама не поверила своим словам, но упрямо замотала головой.

— Куда ты денешься? — хрипло выдохнул Градский, фиксируя ладонями ее лицо, чтобы остановить хаотичные движения. — Признай уже, наконец, что всегда моей была. Шесть лет этого не изменили! И сто не изменят.

— Нет, нет, нет… — бормотала лихорадочно, мало заботясь о том, какие именно чувства транслирует столь бурное отрицание.

— Да, Ника. Да.

— У меня, между прочим, по твоей вине мир тогда рухнул! А ты теперь хочешь, чтобы мы вместе были? Я тебе никогда не прощу этих шести лет! Никогда, Серёжа! Отпусти меня, — выпалила отрывисто. — Пусти. Иначе я кричать буду.

— Начинай.

Она и заорала. Во всю силу голоса. Пронзительно и долго, под конец срываясь на хрип, словно вышедший из строя механизм. Градский выдержал этот крик с каменным лицом, а когда у нее дыхание оборвалось, спокойно спросил:

— Легче?

В этом вопросе не слышалось издевки. Спросил на полном серьезе, со сдержанной заботой. Нике, безусловно, все еще хотелось послать его в задницу, но к тому моменту силы иссякли полностью. Израсходовала все ресурсы, даже голова закружилась. И тело мелко-мелко, словно на дефиците энергии, задрожало.

— Пожалуйста, отпусти. Пожалуйста… Пожалуйста. Пожалуйста, Серёжа… Мне домой надо. Я хочу домой! Отпусти меня. Сейчас. Отпусти. Потом… Договорим в другой раз. Пожалуйста.

— Хорошо. Хорошо. Отпускаю, Ника, — позволяя ей, наконец, отстраниться, осторожно провел ладонями по дрожащим плечам. — Стой. Стоишь? Не двигайся. Сейчас возьму куртку и что-нибудь для тебя, и пойдем. Провожу. Стоишь?

— Да, — сама едва услышала свой слабый шелестящий голос. — Да.

— Хорошо. Стой.

30.3

Позволив Градскому проводить себя, по дороге домой Доминика все еще не решалась признать, что жизнь ее изменилась окончательно и бесповоротно. Он, чувствуя ее разбитое состояние, молчал. Подстраиваясь под медленные и неширокие шаги, просто шел рядом. Ника же, с силой вцепляясь пальцами в отвороты одолженной им куртки, старалась смотреть исключительно себе под ноги.

Выкипела. Расплескалась. Выгорела. Слишком много эмоций получила за один вечер.

Когда вошли в квартиру, на шум из кухни показалась Алина. Удобнее перехватывая Лёнчика, она в немом изумлении вытаращила на них глаза.

— Привет, — поздоровалась машинально, скорее с Градским, чем с сестрой.

— Привет, — тихо отозвался мужчина, останавливаясь в дверном проеме.

— А что случилось? Вы откуда такие измордованные? Во дворе хулиганы напали? — все еще не справляясь с удивлением, пошутила.

Они оба проигнорировали ее вопросы, и веселья не поддержали.

— Лёнчик — младший сын Алины, — сказала Ника, невольно оглядываясь на Сергея.

Обстановка прихожей была для нее знакомой до мелких деталей. Могла бы описать ее с закрытыми глазами. Градский же смотрелся здесь нереально. Чужеродно и… так желанно.

Он удерживал ее взгляд, не подозревая, что внутри нее от одного этого контакта происходит сумасшедший переворот.

"Неужели правда любил?"

"Любишь?"

— Спасибо, что проводил, Сережа.

Он лишь сжал челюсти, заиграв желваками. И Ника поспешила отвернуться.

— Лёнчик поел?

— Да, поел. Теперь уложить никак не могу. Тебя, наверное, ждет.

Мальчик, и правда, едва услышав голос Доминики, завертелся на руках у матери, а поймав ее глазами, и вовсе, восторженно пискнув, просиял.

Протягивая руки, собственническим жестом отобрала у Алины ребенка. Порывисто прижалась губами к шелковистой макушке, вдохнула его запах. На самом деле, в тот момент нуждалась в нем больше, чем он в ней.

— А Бодя, как?

— Нос промыли. Сделали ингаляцию. Дышит значительно легче. Буквально вырубился, прошлой ночью же рывками из-за насморка спал.

— Мы тогда тоже спать пойдем. Отдыхай. Спокойной ночи, Сережа, — не повернулась в его сторону. — Еще раз спасибо, что проводил.

Пройдя в свою комнату, плотно закрыла дверь. На долгое мгновение прислонилась спиной к двери, задышала тяжело и разорванно.

Из глаз вновь побежали горячие слезы.

Лёнчик икнул и, не мигая, уставился на нее. Бездумно скользнул маленькой ладошкой по ее щеке. Прогулил что-то на своем языке.

— Прости, малыш. Прости, — шумно перевела дыхание. — Не пугайся. Все хорошо. Это… не страшно. Сейчас. Вот… — дрогнула голосом. — Я улыбаюсь.

Леонид с рождения был неспокойным ребенком и чутко реагировал на любые эмоции взрослых. Даже небольшой крик способен был напугать его до плача. Но и на улыбки он отзывался охотнее Богдана. Ника приучилась забирать младшего сына сестры к себе на ночь, так как часто просиживала допоздна за научной работой. Не составляло большого труда приготовить смесь и покормить малыша, либо же покачать, если плакал. Алина с подрастающим Богданом хоть немного отсыпались, а самой Нике забота о Лёнчике дарила невыразимую радость.

Наперед тосковала, зная, что на следующей неделе вернется из плаванья муж сестры. Они планировали всем семейством выехать на пару месяцев за город к родителям. Девушка не представляла, как останется в городе одна, без сестры, без детей, в пустых стенах. Но у нее-то на работе самый пик начался, не вырваться даже на неделю.

Лёнчик уснул практически сразу, стоило лишь минут пять покачать его на руках. А Ника еще долго лежала и предавалась тревожным и мучительным думам.

В груди все дрожало. Низ живота ощутимо тянуло. Одеяло мешало, и даже пижама раздражала ставшую вдруг слишком чувствительной кожу.

Смартфон коротко пискнул, оповещая о пришедшем по мессенджеру сообщении.

Олег Саврань: Скучаю по тебе, малышка. Не спится. Жду завтра.

Нике захотелось провалиться сквозь землю. Худшую ситуацию невозможно было и вообразить. Не знала, что ему ответить. Саврань в курсе ее режима дня, раньше часа она никогда не ложилась спать. Нужно было отозваться. Вот только Доминика, ощущая, как в груди кровоточит сердце, не могла придумать ничего нейтрального.

С Олегом они были вместе каких-то полгода, а до этого долгое время общались, как друзья. Ей с ним всегда легко было. До этого вечера. Не представляла, как завтра в глаза ему посмотрит? И что скажет? To, что настрой Градского агрессивный, не сомневалась. Он правильно заметил, она знала его. Изучила, как никого другого, все его плюсы и минусу, потому как сама безумно к этому когда-то стремилась. Впускала его внутрь себя и сама внутрь него пробиралась. Знала, конечно… Знала.

Смартфон пиликнул второй раз, и Ника, нервно жуя губы, решилась набросать Олегу что-то вроде: "Плохо себя чувствую сегодня. Ложусь спать пораньше. Спокойной ночи".

Но второе сообщение пришло не от него.

Сергей Градский: Доверься мне. Больше не подведу.

А за ним посыпались и другие. Ника дышать забывала, так напряженно следила за движущимися точками нового набора.

Сергей Градский: Спокойной ночи.

Сергей Градский: Завтра заеду.

Сергей Градский: Люблю.