Глава 31

И сотни незнакомых глаз, Слов и целых фраз не заполнят пустоту.

Я вечно думаю только о нас, К тебе одному хочу.

© Artik&Asti "Мне не нужны"

Несмотря на кажущуюся бесконечной ночь, утро наступило точь-в-точь в отмеренный отрезок времени. Уснувшая перед самым рассветом Ника спала чутко и крайне тревожно. А услышав сквозь дрему кряхтения Лёнчика, не смогла даже веки приподнять.

— Пожалуйста, малыш, давай еще немного поспим, — пробормотала, привлекая ребенка ближе к своему боку.

Он поворочался. Вцепившись ладошкой в ее майку, потянул в рот тонкую тесемку. Причмокивая, звучно засосал вместе со своими пальцами.

"Голодный… Надо кормить…"

Однако пока Доминика морально и физически настраивалась выбираться из теплой постели, младенец тихонько засопел.

А через пару часов какое-то удивительное беспокойное чувство выдернуло из сна ее саму. Не помнила, что именно снилось, но подскочила так, словно ужасный кошмар пережила.

— Боже… — выдохнула, растирая ладонями лицо.

Разлепив же глаза, испуганно вскрикнула.

— Ты что… — резко выпрямилась, инстинктивно притягивая к груди тонкое стеганое одеяло.

Градский сидел на полу, подпирая стену напротив ее кровати. Глядя в его невозмутимое лицо, Ника прочистила горло, чтобы сиплый после сна голос звучал разборчиво.

— Господи, Сережа, что ты здесь делаешь? Кто тебя впустил?

— Твоя сестра.

— Алина, значит… Вы, что же, сговорились против меня?

— Почему против?

— Сколько ты тут сидишь?

— Пацаненок проснулся, когда я вошел.

Злясь на собственные эмоциональные реакции, ощутила, как кожа вспыхивает жаром. Даже если в глубоком вырезе пижамной майки в какой-то момент что-то и оголилось, принимая во внимание то, что прошлым вечером Градский видел ее полностью обнаженной, и учитывая все то, что они делали, ее стеснение наверняка выглядело весьма нелепо. Но именно этот мужчина почему-то всегда заставлял ее катастрофически смущаться.

— Нам нужно серьезно поговорить, — объявил Сергей, поднимаясь.

Ника невольно проследила за этими движениями взглядом и, естественно, задержалась на его высокой физически развитой фигуре дольше положенного. Сегодня он был в простых черных джинсах и темно-серой футболке. Лицо из-за чрезвычайной сосредоточенности казалось суровым, и от этого лично для Доминики особенно привлекательным. Как же! Град настроился продолжать сухое препарирование ее мозга, а она сидит, им любуется. Маньяки оба, ей-богу… Пока он в несколько широких шагов разбил небольшой метраж ее спальни, у Доминики перехватило дыхание и во рту вмиг пересохло.

— Да? А о чем? — прикинулась дурочкой.

Он не расстроился и не разозлился на эту несуразную провокацию. Лишь глянул свысока и ощутимо осуждающе, словно на глупого противного ребенка. А затем наклонился и вытащил ее за плечи из постели.

— Больно, вообще-то, — зашипела, отмахиваясь от его рук. Ноздри невольно расширились, с одуряющей настойчивостью втягивая аромат знакомого крепкого парфюма. — Неандерталец.

И вдруг… Не в силах с собой справиться, приподнялась на носочках и порывисто обняла Градского за плечи, утыкаясь носом и губами ему в шею. Он окаменел, явно не готовый к столь разительной перемене ее настроения, но, быстро справившись с удивлением, привлек ближе, оглаживая ладонями ее спину и перебирая пальцами спутанные после сна волосы.

— Как это называется? — голос, сдобренный мягкими мурлычущими нотками, прозвучал для самой девушки смущающе.

— Что? — выдохнул Сергей, касаясь губами ее виска.

— Твой одеколон.

— Не помню точно. Очередной Леськин подарок… Кажется, Tom Ford.

— Мм… Честно? Очень вкусно пахнет. Очень, — вдохнула полной грудью. — На тебе, наверное.

Услышала, как он шумно выдохнул и прочистил горло.

— Поедем со мной, Доминика.

Реальность стала приобретать суровые очертания. Чувствуя, как сердце, под воздействием необъятной массы самых разнообразных воспоминаний "до" и "после", ускоряется, позволила себе еще немного постоять, наслаждаясь теплом и запахом своего неидеального мужчины.

— Я не могу с тобой разговаривать, Сережа, — произнесла после короткой паузы совершенно ровным тоном. — Мне нельзя.

— Почему?

Благо не стал удерживать, когда Ника, легонько оттолкнувшись от его груди, прошла в противоположный угол комнаты к шкафу. Старалась не совершать никаких нелепых одергивающих движений. Пижамные шорты в любом случае остались бы короткими. Да и, в конце концов, помимо вчерашнего вечера, когда-то она перед ним бесчисленное количество раз раздевалась и переодевалась.

— Потому что это тяжело, — ответила откровенно и сняла через голову майку. — Для меня.

— Тебе говорить вовсе не обязательно, — взгляд Градского ощутимо жег ее голую спину, пока Доминика искала, что надеть. — Я прошу, чтобы ты меня послушала.

Недовольно кряхтя, заворочался Лёнчик, и ей пришлось быстро натягивать первый попавшийся хлопковый сарафан. Наспех завязав тонкий поясок, обернувшись, слегка ошарашено застыла, увидев ребенка на руках у Градского.

Видимо, существовало нечто особенное именно в этой комбинации: любимый мужчина, бережно качающий младенца. Дыхание Ники оборвалось, система самоконтроля в очередной раз дала сбой. В груди болезненно сжалось и горячо запульсировало сердце.

Сергей поднял глаза, и, когда их взгляды встретились, она забыла: что должна забрать малыша, что обязана держать дистанцию, что клялась его разлюбить…

В дверь коротко постучали, но Ника не распознала природу этого звука, пока в проеме не появилась взлохмаченная Алина.

— Давайте я заберу Лёнчика. Он уже не будет спать. Надо кормить.

Сергей молча передал ребенка матери, и они снова оказались одни. Сдавленно выдохнув, Ника обхватила себя руками. Казалось, что вся кровь, которая имелась в организме, бросилась в голову. В висках застучало, а тело ударил озноб.

— Угостишь кофе? — спросил Градский как ни в чем не бывало.

Бросив в его сторону нарочито недовольный взгляд, Кузнецова покинула комнату, даже не заправив постель. Безусловно, она не собиралась строить из себя радушную хозяйку! Вместо нее перед Градским засуетилась Алина. Не только кофе, но и завтрак ему предложила.

31.2

— Ника Лёньку своим считает. Ревнует его ко мне, представляешь? — с улыбкой выдала она, когда младшая сестра, быстро расправившись со своей порцией омлета, забрала у нее сытого малыша.

Бодька сидел в высоком стуле для кормления, увлеченно разбрасывая по столешнице рисовую кашу. Лёнчик же подобный девайс пока не принимал. Вот и приучились сестры перекидывать его с рук на руки, пока ели или готовили.

— Вовсе не обязательно посвящать Градского в нашу жизнь, — буркнула Доминика, прислоняя ребенка спинкой к своей груди.

Однако находящаяся больше двух лет в декретной изоляции Алина потеряла всякую тактичность и благоразумность.

— Я, когда залетела, рожать не хотела. Ну, представь, Боде два месяца, Дима без конца по рейсам, переезд… — тараторила она, громко похрустывая желтым перцем.

— Ничка так раскричалась! Мы все в шоке были! Мама особенно. Она врач, но не настаивала, чтобы я рожала. Даже Дима, увидев настрой Доминики, сказал: "Решайте сами". Идиот, блин… — добродушно рассмеялась при упоминании мужа.

— Будто это не ему нас всех кормить? Но, ты знаешь, он Нику побаивается.

— Что за чушь? — не выдержала девушка, хотя собиралась демонстративно отмалчиваться и не встревать в болтовню сестры. — С чего ему меня бояться?

— Ну, если мне не изменяет память, ты назвала его безмозглым спермобегемотом… И обвинила во всех смертных грехах, — продолжала смеяться старшая сестра.

Градский выразительно хмыкнул, одновременно хмурясь и улыбаясь, будто не определяясь с конечной реакцией на естественную горячность Кузнецовой.

— На эмоциях! Не стоило напрягаться… — поспешила заверить их обоих. — Дима знает, что я к нему очень хорошо отношусь.

— Знает. Но как-то все же напрягся, — пряча улыбку, Алина прикрыла ладонью рот. И снова обратилась к Сергею, не сводящему глаз с Доминики: — В общем, впервые воспитывала меня моя младшенькая, — откинулась на спинку стула и уперлась затылком в стену. — Потом и вовсе скомандовала: рожай, я его себе возьму. Так и живем теперь. Учится, работает моя Ничка, еще и с детьми мне помогает.

— Так все обставила… Со стороны два варианта: я — либо истеричка, либо идеальная.

— Идеальная, — тотчас поддакнула сестра. И вновь к Градскому: — Даже некоторые соседи думают, что Лёнька ее сын. Она часто с ним по району гуляет. Димы за год, что мы тут живем, почти не было. В общем, две одинокие бабы с грудничками в глаза бросаются. Еще Руся приезжала как-то со своим… Целый садик. У нас сосед озабоченный есть, он как-то решил за Никой приударить….

— Можно было хотя бы его оставить за кадром? — вспылила младшая, поднимаясь и проходя с ребенком к окну.

— Представь, Лёнке пару недель, Ничка коляску катит, а этот к ней внаглую подкатывает: "Мамочка, у вас такая грудь аппетитная. Можно потрогать?" Она ему: "Может, вас еще и молоком накормить?" Так теперь, когда я одна на балкон выхожу, постоянно интересуется, где кормящая мать и почему она работает?

— Да он маньяк натуральный, — вырвалось у Доминики. — Один раз меня так напугал. Я в лифт зашла, он следом влетел и давай пошлости молотить. Фу, гадкий, жуть! Один только взгляд неприятный, липкий…

— В какой квартире он живет? — резко перебивая ее, поинтересовался Градский.

— Да прям рядом с нами. Слева, как только входишь на площадку.

— Сережа, только не начинай… — попыталась остановить его Ника.

Но Градский уже поднялся и направился к двери.

— Куда ты, Сережа?

Если он хотел, чтобы она за ним побегала, сработало. Прижимая Лёньку, буквально понеслась следом. Только все равно не успела. Замерла, ошарашено глядя на захлопнувшуюся перед ее носом входную дверь. А через пару минут из соседней квартиры понесся приглушенный гомон голосов и дикий грохот, словно там кастрюлями швыряются.

— Господи… — потерянно выдохнула Доминика. И бессильно воззрилась на сестру: — Что теперь делать? Может, полицию вызвать?

— Ты что, дурная?! Он сам — полиция, — сморщилась, перекидывая с руки на руку Богдана. — Слушай… Ну, я не ожидала, что Серега прям вот так сразу среагирует. Дима бы не пошел на разборки только из-за гнусной болтовни. Хотя…

— Аля, это же Градский! Помнишь? — встречаясь взглядом с сестрой, невольно и сама припомнила его яростные разборки с Закревичем. — Боже, хоть бы он его не убил, — проскулила, уже не скрывая беспокойства.

— Да не убьет, — заверила Алина, свободной рукой слишком нервно для ободряющего жеста сжимая плечо младшей сестры. Уже в следующее мгновение обе женщины испуганно дернулись от особо громкого лязга и треска. — Наверное…

Доминика не дышала и, казалось, в принципе, не функционировала, пока Градский не вернулся. А узрев ледяную невозмутимость вошедшего, тотчас захотела треснуть его по голове. От проявления агрессии ее, понятное дело, удержало наличие в доме детей.

Сергей, пока она переводила дыхание и настраивалась на мирный лад, прошел в кухню и одним глотком допил остывший кофе. Позже, после тщательного визуального осмотра, Ника не заметила на нем никаких ссадин, повреждений или следов крови. Только ворот футболки казался слегка растянутым, будто за него кто- то цеплялся.

Под руководством каких-то неизведанных внутренних процессов, злость ушла так же быстро, как и пришла. Ей не хотелось ерничать, проявлять недовольство или еще как-то ругать его. Молчала и смотрела на Градского, с каким-то поразительным спокойствием принимая тот факт, что до сих пор готова простить ему все, что угодно.

Алина тем временем резко начала собираться на улицу.

— Погода прекрасная. Надо ловить.

— Как ты одна с детьми справишься? — растерялась Доминика, когда сестра забрала у нее Леонида.

— А я вчера с Катей Уваровой договорилась, — объяснила та по пути в детскую.

Словно в подтверждение, ее смартфон тренькнул забавным звуковым оповещением о новом принятом входящем сообщении.

— О! Вот и она, — мимолетно улыбнулась, на ходу ловя соскакивающего с дивана сына. — Уже ждет под подъездом.

Помогая переодеть детей, Ника не теряла надежды задержать сестру.

— Да куда ты без меня, Аля? У тебя, между прочим, снова один глаз накрашен.

— Ох, надо же… — поймав отражение в зеркальной двери шкафа-купе, засмеялась.

— Иди, развлеки Катюху, а я пока докрашусь.

— Ну, ты серьезно? — перешла Ника на шепот. — Оставишь меня с ним?

— Вчера ты не боялась с ним оставаться.

— Все не так, как ты видишь!

Дети усердно тарабанили и звенели игрушками, которые всучила им мать, но Доминике казалось, что стук ее сердца стал заглушать все эти звуки.

— Зато я поняла, что только он способен сделать тебя счастливой, — качнув головой, Алина поймала младшую сестру за руку. В ее светло-зеленых глазах появилось невыразимое напряжение. — Такой, как с ним, ты ни с кем никогда не была.

— И столь же несчастной, как после него, тоже никогда!

— Никуля, — на мгновение крепко прижала ее к себе Алина. — Дай ему хотя бы объясниться. Он был молодым и дурным. Все ошибаются! Но правда в том, что сейчас он смотрит на тебя точно так же, как и шесть лет назад. А ты — на него.

— Прекрати. Даже не начинай…

— Находясь рядом с вами, у меня внутри все переворачивается, будто в мясорубке. Если это не любовь, то я тогда не знаю, как еще назвать эту энергию.

— Просто выброс гормонов, — Ника попыталась изобразить безразличие, прежде чем подняться и выйти из комнаты.

Мимо Градского прошла с непроницаемым лицом. Выглянув с балкона, заметила во дворе Уварову. Та замахала ей сразу обеими руками и заорала, как одержимая:

— Кузя, привет! Как оно?

— Супер!

На соседний балкон в то же время вышел курить сосед-извращенец. Бегло оценив его физическое состояние, Доминика с неким маниакальным удовлетворением отметила гематому на его лбу, фонарь под глазом и красное, словно ожог, пятно на щеке.

— Приготовил супчик, — угрюмо заметил тот и тут же отвел взгляд в сторону. — Крепкий рассольник получился. Без обсценных слов рецептом не поделишься.

— Извините. Но вы сами виноваты.

— Тихо. Не говори мне ничего, — зашипел он, бросая нервные взгляды ей за плечо. — Мне с тобой нельзя разговаривать, — и, забывая о подкуренной сигарете, забежал обратно в квартиру.

— У тебя новая юбка? — прокричала Кате Ника, стараясь не анализировать, что за чувства просыпаются у нее в груди при мысли, что совсем скоро они с Градом останутся наедине. — Крутая! Выглядишь отлично!

Кожа незаметно налилась горячим теплом, но и тут девушка убедила себя, что это лишь результат солнечного воздействия. Балкон у них находился с восточной стороны, и утром, как сейчас, на него попадали прямые лучи.

— Спасибо! Заезжай завтра после работы. Мама о тебе спрашивала. Говорит, что-то Кузя нас совсем забыла.

— Богдан болел, а тут еще новый семестр. Времени мало было. Передавай привет. Постараюсь заехать завтра.

— Окей. Попрошу маму что-нибудь испечь. Так что давай, не "наверное".

Градский помог Алине с коляской, и вскоре они с Катей ушли, двигаясь в направлении парка. Ника едва успела убрать всю грязную посуду в раковину. Мыть уже не стала. Услышав, как хлопнула входная дверь, напряженно замерла, вцепляясь пальцами в столешницу позади себя.

31.3

— Где тебе будет удобно?

Обменялись красноречивыми взглядами.

— Разговаривать, — уточнил он. — Где тебе удобно разговаривать?

— Здесь, — уронила нарочито безразличным тоном.

Град прошел к окну и собрал все ее внимание каким-то удивительно- многозначительным молчанием. По ощущениям, прежде чем начать предполагаемый диалог, он, как будто погружаясь в прошлое, начал немой монолог с самим собой.

— У меня всегда были проблемы с эмоциональными реакциями. Не знаю, является ли это конкретным психологическим заболеванием или, что скорее всего, какой-то неразбавленной смесью. Пытались диагностировать в юности, когда совсем пацаном был… В общем, ничего не получилось, потому как, при необходимости, у меня получалось играть ту или иную эмоциональную реакцию. Психологи, конечно, с уверенностью не окрестили меня здоровым, но и конкретных патологических отклонений не обнаружили. Заверили отца, что некоторые изменения в моей лимбической системе возможны с возрастом.

Посмотрел на притихшую, едва дышащую от впечатлений, которые вызвали его слова, Доминику в упор и коротко объявил:

— До двадцати лет- ничего не происходило.

Ее шею и лицо обожгло теплом. Дыхание, неизбежно набирая частоту, спровоцировало быстрое вздымание грудной клетки. Переместив руки вперед и опустив взгляд, Ника с повышенным интересом принялась их разглядывать.

— Совсем ничего? — выдала взволнованно, забывая о старых обидах и должной настороженности.

— Когда дрался, гонял или занимался сексом — казалось, что-то получалось, — продолжил Градский после небольшой паузы. — Работая с психологами, я научился распознавать чужие чувства, и иногда они, как эхо, в слабой форме отражались внутри меня. Но, встретив тебя, понял, что все эти ощущения — так… легкий сквознячок.

Подошел совсем близко. Остановился взглядом на ее лице, и Нике пришлось поднять к нему глаза.

— Я жил, как умел. И меня все устраивало. Пока не встретил тебя. Республика, ты с первого дня — мощный электрический разряд, — говорил в своей естественной манере, ровно и спокойно, предельно серьезно. — Приземлило.

А Доминику пробрало нервным ознобом. Дыхание сорвалось. Чтобы сделать следующий шумный вдох, пришлось прибегнуть к вынужденной физической концентрации.

— Я просто охренел от того, какими сильными могут быть эмоции, — поджимая губы, осторожно взял в ладони ее лицо. Застыл на мгновение, будто рассчитывая, что она начнет отбиваться. Но Ника уже не могла пошевелиться. Своими словами он словно парализовал ее. — Моментами я чувствовал себя так, словно схожу с ума, моментами — будто моя физическая оболочка вот-вот не выдержит, и меня тупо разнесет на куски. Не понимая, в чем причина, я, конечно, пытался справляться. Но стоило столкнуться с тобой где-то в коридорах, поймать один взгляд, да даже просто услышать твое имя, твой голос — вся выдержка летела к черту. Меня замкнуло. Я хотел только тебя, Плюшка. А если ты смущалась и без пауз молола какую-то миленькую сопливую чушь — хотел предельно сильно.

Вздрогнув, она опустила взгляд и медленно-медленно выдохнула.

— Я не умею красиво говорить. Но, если по-простому и без мата: все то время, что мы были вместе, я был счастлив. Думал о тебе сутками. Мечтал проводить каждую секунду вместе.

Замыленным взором поймала в фокус его губы. Он слегка улыбнулся, и Ника подсознательно отразила эту эмоцию.

Своими словами Градский сотворил невозможное — вырвал у вселенной практически целый год их совместного прошлого. Воспоминания обрушились резкими красочными вспышками. Вроде как и до этого момента все, что связано с ним, помнила и периодически, вопреки всему, перебирала в памяти. Но именно слова Сергея сделали события прошлого настолько яркими и живыми, будто они заново все это переживали.

— Я хотел, чтобы ты смотрела только на меня. Да и требовал это от тебя. Я был необыкновенным придурком.

— Ну да, такое-то я тоже помню, — хрипловатым голосом согласилась Ника.

Облизав пересохшие губы, почувствовала, как Градский прижался к ним своим ртом. Надавив ей на затылок, открыл их осторожно, но настойчиво. Толкнулся в чувствительную полость ее рта своим влажным языком, скрепляя важные для них обоих слова поцелуем. Крепким и терпким. Сладким и отчаянным. Горячим и колючим. Дрожа всем телом, Доминика вдохнула все его чувства в себя, словно горькую целебную микстуру.

Боль, слезы, шрамы и незаживающие раны — все это являлось неважным.

Только разделяя свою жизнь с Градским, становилась счастливой.

Иной любви она просто не знала. И не узнает никогда.

Они забылись, когда ее руки забрались ему под футболку и огладили крепкие напряженные мышцы живота. Град хрипло простонал, шумно вдохнул и тяжело выдохнул. Тогда Ника, пробегая кончиками пальцев по жесткой полоске волос, скользнула ниже, просовывая ладонь за пояс его джинсов.

И все пошло против планов.

Жизнь, конечно, воспитала его воином, но с Плюшкой, за каких-то ничтожных пару секунд, его в который раз выбросило из реальности. Выше неба.

Она не решилась забраться под белье, ласкала член через ткань и сама же так часто дышала и сладко стонала, что Сергей забыл обо всем на свете. Некоторое время не двигался, лишь жадно, словно во сне, ловил кайф визуально.

A потом, решив, что приятная пауза не помешает их важному разговору, выдернул из штанов руку Ники и, заведя ее ей за спину, задрал короткий сарафан до самой поясницы. Она резко выдохнула и, в поисках опоры, со звонкими шлепками несколько раз переместила ладонь по столешнице позади себя.

Прихватывая губами, принялся влажно и беспорядочно целовать шею девушки. Сжал ладонями ягодицы и немного грубовато впечатал ее в свой каменный от напряжения пах. Приподнимая голову, заметил, как по ее нежной коже побежали мурашки, а глаза широко, с каким-то забавным изумлением, распахнулись.

— Не бойся. Я не буду тебя тр*хать. Еще нельзя. Может быть больно, — выдохнул, прикусывая ее нижнюю губу.

— Не будет. Все уже хорошо. Я чувствую. Я хочу… Пожалуйста, Серёжа.

— Бл*, Ника… Нельзя так.

Но она уже отбросила все здравые мысли. Лихорадочно представляла, как сейчас, в эту самую минуту, случится их второй раз. На самом деле, как именно, ее мало заботило. До безумия хотелось только лишь ощутить его снова внутри себя.

Волнение и неуверенность, чистый неразбавленный страх и еще масса других эмоций толкали Нику требовать от Градского то, что совершенно точно перекроет абсолютно все.

— Пожалуйста, пожалуйста, Сережа… Вдруг после разговора мы… уже никогда… Вдруг окончательно рассоримся. Навсегда. Давай сейчас… второй раз, пока ничего непонятно.

— Что тебе, бл*дь, непонятно? — психанул на ее предположения. — Для меня все понятно стало еще вчера.

— Да… Пожалуйста, Сережа…

Настаивала тр*хнуть ее прямо в кухне. Неважно, на какой поверхности или даже стоя у стеночки. Откуда только столько фантазий у вчерашней девственницы? Мотнул головой и, подорвав девушку на руки, унес в спальню.

Бросил на разобранную постель, стянул через голову свою футболку и тут же навалился сверху. Дернул лиф ее сарафана вниз, оголяя сморщенные от возбуждения соски.

Замер взглядом, будто впервые увидел обнаженной. Огладил вершинки кончиками пальцев.

— Сережа… — нетерпеливо потянула его на себя Доминика.

Врываясь языком в ее рот, не рассчитав силы, слишком грубо сжал чувствительные полушария руками. Она выгнулась и застонала.

— Прости. Прости.

— Продолжай. Продолжай.

Быстрым движением сдернул с нее трусы. Они остались на ее левой ноге, и Ника попыталась стряхнуть их до конца, но забыла, едва Градский прикоснулся к нежным складочкам ее промежности пальцами. Выгнулась и промычала что-то неразборчивое прямо ему рот.

— Сейчас, сейчас, девочка…

На мгновение Нику охватило смущение, ведь он еще ничего толком не сделал, а она уже была очень мокрой. Его пальцы, размазывая влагу, буквально выбивали из ее плоти пошлые чавкающие звуки.

— Моя, — растягивая гласные, прохрипел Градский. — Моя. Слышишь, Плюшка? Навсегда же?

— Не знаю…

— Что ты, бл*дь, не знаешь? Намеренно меня доводишь??? Мало тебе моей крови? Никак не напьешься? Ну, че уж… Мочи уже, мать твою.

— Ой, Сережа… Заткнись… Ах… Пожалуйста, хватит говорить… По-о-том…

А потом рука Сергея исчезла. Зажмурившись, Ника услышала, как звякает пряжка ремня, и с характерным шорохом стаскиваются остатки одежды. Горячие спазмы предвкушения, пронизывая ее живот, заставили его мышцы мелко и часто дрожать.

— Сними платье, — грубоватый голос Градского завибрировал в районе ее виска. Он прижался к нему губами, а затем и вовсе, будто нащупывая пульсирующую височную артерию, закусил и лизнул тонкую полоску кожи. — Хочу тебя видеть полностью.

Сжав указательным и большим пальцами ее щеки, всосал в себя выпяченные этими нехитрыми манипуляциями губы.

— Ну? Раздеваешься, Кузя? Будем трах*ться? Или ты уже передумала?

— Да… Сейчас…

Распахнув глаза, поймала его темный взгляд. Прошлась своим по его обнаженному телу: крепким, напряженным, словно вылитым из стали, мышцам, массивному, слегка покачивающемуся от каждого перемещения мужчины, члену.

— Ну? Еще долго ждать? — насмешливо вздернул брови.

— Ты такой романтик, Градский! Я прям поражаюсь!

— А ты что хотела? — склоняясь к ней совсем низко, понизив голос, зашептал в самое ухо: — За член меня хватаешь, тр*хнуть просишь и ждешь, что я нежничать стану? Сказок не будет. Я не умею. Ты же знаешь самое важное, Кузя? Я люблю тебя.

— Знаю!

Когда она выполнила указание и, наконец, полностью разделась, Сергей, пройдясь одурманенным похотью взглядом по ее телу, устроил его именно так, как ему будет удобно. Раздвигая ее бедра, раскрыл Нику и сдвинул согнутые в коленях ноги вверх.

Она дрожала от возбуждения и смотрела лишь ему в лицо. Дышать перестала, когда и Град поднял взгляд. Глядя ей в глаза, пристроил член между ее влажными складками. Отыскав вход, резко толкнулся. И, войдя в нее до основания, с хриплым выдохом замер.

— Больно?

— Нет.

— A глаза почему зареванные?

Казалось, что каждое слово давалось ему с трудом. Ждал и был готов к тому, что она его остановит.

— Не из-за боли, — тихо шепнула Ника, помотав головой. — По другой причине.

Понимая и принимая ее ответ, наклонился и страстно поцеловал ее распахнутые на выдохе губы, одновременно невольно смещаясь внутри нее.

Девушка тотчас дернулась под ним и уже вполне ощутимо задрожала. Замирая, Градский несколько раз успокаивающе прошелся по ее трясущимся плечам и груди ладонями.

— Если будет больно, скажи… Не вздумай мне тут терпеть… Геройствовать ни к чему, ты же понимаешь?

— Угу… Продолжай…

Его руки переместились. Одна прижала ее раскрытое бедро к матрасу, а вторая сжала грудь. Когда же он начал двигаться, Доминика до крови прикусила губу и часто с сипловатым шумом задышала, откидывая голову назад. Не успела ни на чем толком сконцентрироваться. Волна наслаждения толкнула к низу ее живота приток горячей крови и обилие густой влаги в лоно. Взорвалась буквально за пару- тройку толчков. Тем не менее, оргазм оказался мощнее и продолжительнее, чем в первый раз. Он разбил ее тело на яркие горячие атомы.

— Да, маленькая… Умница… Красивая моя девочка…

Его голос доносился до Ники словно издали. Но она все равно неосознанно подстраивалась под него, словно для Сергея, не для себя, кончала. Сжимала его изнутри и беспорядочно стонала.

Выплывая из слепого дурмана головокружительного удовольствия, ощутила, как его ладони, максимально раскрывая ее, надавили на бедра с двух сторон. Хрипло и как-то невыразимо грубо простонав, Градский вышел из ее лона и, по инерции скользя тяжелым членом по клитору между влажными складками, начал бурно кончать. Сперма брызнула мощными теплыми струями на живот и грудь Доминики, пара капель достигла шеи и подбородка.

Прослеживая за всем этим темным и горящим взглядом, Сергей поразил ее какой- то незнакомой самодовольной улыбкой. Не успела она хоть немного прийти в себя, найти слова и отреагировать, как он вновь сунул член внутрь нее и, наклонившись, со страстным голодом смял ее губы в новом поцелуе. Ника осознавала, что так делать нельзя, и Градский, несомненно, тоже прекрасно это знал, но зачем-то поступал подобным образом, а она, на пике безграничной любви и удовольствия, не способна была ему возражать.

31.4

После совместного и не менее увлекательного душа, в кухне, поймав хмурый и сосредоточенный взгляд Градского, офонаревшая Кузя показала ему средний палец.

— Без комментариев, Серёжа. Просто продолжай.

И он, подсознательно желая ее вновь смутить, подошел к самой щекотливой теме:

— Ты не понимала, почему я не довожу дело до конца, почему не тр*хаю тебя по- настоящему…

Как и ожидал, Нике стало трудно удерживать зрительный контакт, но он, конечно, не облегчил ее положение. Приподнял пальцами подбородок, удерживая ее взгляд.

— Думаешь, я тогда не хотел? Я фантазировал о сексе с тобой сутками напролет. Я хотел тебя. Полностью. Хотел быть твоим первым и единственным. И… Я не должен такое говорить, потому что это звучит не особо круто, но один раз, чтобы расставить все точки, скажу: я боялся того, как это произойдет. Твоей боли и своих эмоций. Меня из нутра выбрасывало, когда я только лишь представлял, как это будет. Кроме того, трудно объяснить, потому как намешано, правда, очень много; но тогда, видя твои наивные глаза и миленькую улыбку, я хотел, чтобы ты подольше оставалась моей незапятнанной принцессой.

— Серёжа, — выдохнула она с мягким сарказмом. — Ты и без дефлорации прилично так меня запятнал.

— Да? — якобы удивился он. — Да вроде нормально. В рамках.

— В рамках? — фыркнула Ника, мягко толкая его кулаком в грудь. — Какой же ты придурок…

— Ладно тебе, Плюшка… С тобой у меня никогда не получалось однозначно. Всегда была куча всего. И всегда надо было делать выбор. Последний я сделал неправильный, — признал уже серьезно.

Доминика сглотнула и на мгновение отвела взгляд. А потом уставилась на него с такой уязвимостью, что у Градского все внутренности скрутило.

— Когда я уехала в деревню… Ты тогда был с кем-то? Просто скажи всю правду, раз уж разговариваем… Теперь-то уже неважно.

Если бы было неважно, не спрашивала бы.

— Никого не было, — ответил, как и просила, честно. Обхватывая ладонями ее лицо, коснулся лбом щеки. — Я думал только о тебе.

— Почему не звонил? — ее голос упал до едва различимого шепота.

— Не потому, что не хотел.

— Что же изменилось за неделю?

Градский тяжело вздохнул и, медленно отстранившись, прошел на несколько шагов в сторону окна.

— Могу я закурить? — спросил, маякнув пачкой.

— Сейчас.

Поднявшись, Доминика закрыла дверь в кухню и жестом показала, чтобы он открыл окно. Теплый влажный ветерок ворвался мгновенно, но и он не разбавил стремительно сгущающегося в помещении напряжения.

Остановились бок о бок. Глядя перед собой, высматривали в морской дали крохотные с такого расстояния корабли.

— Была авария. Я за рулем. Карпа не спасли.

Ника так стремительно повернула в его сторону голову, что затрещали шейные позвонки.

— Что? — тяжело сглотнула.

Прочитав в его глазах подтверждение того, что его последние слова ей не послышались, задышала поверхностно и шумно.

— Перелом позвоночника в трех местах. Обширное кровоизлияние в мозг. Многочисленные повреждения внутренних органов, — Градский говорил так сухо и медленно, словно ему приходилось напрягать память, чтобы все это вспомнить.

Не удивилась бы, если бы он сказал, что вытащил все эти подробности только ради нее. Потому как жить с этим в памяти постоянно, должно быть, адски сложно.

— А у меня ничего. Какие-то пустяковые ссадины и гематомы, — резюмировал, глядя на горящий кончик сигареты, и замолчал.

Затем сделал долгую глубокую тягу. Выдохнув, как-то совсем невесело хмыкнул.

— Это случилось во время заезда?

— Да, — рубанул грубо.

Но не нарочно, само по себе так выходило. Затянувшись, выпустил густое облако табачного дыма и посмотрел на Плюшку с искренним сожалением.

— Прости.

Она лишь резко махнула головой из стороны в сторону.

— Алина говорила, что ка защите вас двоих не было. Но… — голос Ники задрожал. Ей пришлось перевести дыхание, чтобы закончить. — Никто не обмолвился, что Карп погиб.

— Потому что его отец все замял. На самом деле, по-скотски получилось. Закопали, как с лица земли стерли.

— Почему ты не сказал мне тогда?

— Это вряд ли смогу объяснить, Ник. Много причин было. С тобой я начал чувствовать. Постепенно, чувствовал много и разное. Но то, что я ощутил, когда погиб Макс… Вина, словно могильная плита, придавила меня к земле. Тащить с собой еще кого-то? Тебя? Сама понимаешь… Я же тебя больше жизни. Всегда.

Доминика начала плакать, не предпринимая ни единой попытки как-то бороться со своими эмоциями. Сбросила последние щиты. Обломала все колючки. Сама к Градскому устремилась, прильнула крепко-крепко. Если бы кто-то захотел оторвать — не получилось бы. Слепо прижалась мокрым лицом к его плечу.

— Ты должен был сказать мне… Ты должен был сказать мне… Должен был сказать… — повторяла, как заведенная, когда Градский, уронив сигарету, обхватил ее поверх плеч. Ревела так истерично, что захлебывалась и кашляла между словами, горестными всхлипами и подвываниями. — Я же… не знала, что он погиб… Я ничего не знала… Как ты пережил это в одиночку? Се-рёжа, как???

— Все нормально. Уже все нормально, — с трудом выдохнул.

Думал, что пережил все, что можно.

Но…

Она сломала ему ребра. Да что там… Ее эмоции выбили у него в груди огромную дыру. Ее боль влетела внутрь него целенаправленно и метко, в самую уязвимую мышцу — сердечную. А резонировала, казалось, во всех остальных, даже самых мелких.

— Ничего не нормально, Серёжа! Я все это время злилась на тебя… Я не понимала… Я ругала тебя… Я и сейчас злюсь… Потому что ты должен был сказать… Ты… Се-рё-жа???

— Что?

— Ну, почему??? Почему ты не сказал? — бормотала сумбурно, бездумно ласкаясь мокрым и соленым от слез лицом о его лицо.

Закусывая до крови губы, крепко жмурился и старался дышать глубоко и размеренно, хотя понимал, конечно, что от эмоций Ники ему не скрыться.

— Потому что не мог. Не хотел, чтобы тебя коснулось, — чтобы сохранить хоть какое- то равновесие, заговорил сухо и отрывисто. — Не хотел, чтобы ты варилась во всем этом, как пришлось мне. Хватило того, что мать с отцом и Леська… Я такой человек, Ника. Их страдания только добавляли перца мне. С тобой… я бы точно не выдержал.

— Шесть лет, Се-рёжа! Шесть… лет…

— Прости, — вышло вовсе не просительно, однако это все, что у него получилось.

Доминика еще долго не могла успокоиться. Слова и слезы постепенно сошли на нет, но ее продолжало сильно трясти. Градскому даже пришлось заставить ее укутаться в одеяло. Правда, согласилась она, лишь когда он лег в постель вместе с ней.

Ее трясло, а у него кости от жара ломило. Терпел, глядя ей в лицо, следил за тем, как меняются на нем эмоции. Моментами она морщилась или вздрагивала, начинала снова плакать, сильнее прижималась к нему, вцепляясь в его руки и плечи пальцами и ногтями.

— Тихо, тихо, маленькая… Тихо, все хорошо…

Истерика пошла на спад, когда у него в груди уже огнем жгло.

Ника затихла, ее дыхание выровнялось, веки стали чаще опускаться и большую часть времени удерживаться закрытыми. Тогда Сергей снова заговорил, тихо, сдержанно и неторопливо:

— Хочу, чтобы ты была моей женой, Доминика, — ее глаза лишь на миг расширились, слабо реагируя на его слова. — Сейчас говорю на полном серьезе. Подумай. Не обижу больше никогда. Сам твоим бронежилетом буду. А ты, Республика, моим солнцем.

— Так… Тяжело теперь… Я шесть лет… Се-рёжа… Меня до вчера в этой реальности и не было.

Закусывая язык, тяжело, со странной дрожью втянул через ноздри воздух.

— Ника… Меня ведь тоже. Все, чем я живу-это ты.