Глава 32
Весь этот мир — не ты…
© HammAli & Navai "Прятки"
После всех эмоциональных потрясений, которые Доминике пришлось пережить за последние сутки, к разговору с Олегом она подошла с каким-то непривычным для нее, едва ли не преступным, хладнокровием. Он явился, как и всегда, точно к условленному часу. Увидев ее в домашнем костюме, заметно удивился, но быстро взял себя в руки. Конечно же, Олег не стал бы злиться или раздражаться, если бы пришлось дожидаться, пока девушка соберется и будет готова к выходу. Он бы ждал и час, и полтора. Такое случалось отнюдь не единожды.
— Привет, малыш, — у Олега очень красивая улыбка, и Нике всегда нравилось, что улыбается он часто, не пытаясь строить из себя, как нынче модно, угрюмого мачо. — Не успела собраться?
Вот только сегодня при виде его улыбки у нее не стало теплее на душе. Потрепанное нутро практически никак не отозвалось. Единственное чувство, которое вяло шевельнулось — ничтожная досада.
— Привет, Олег. Проходи.
— Не переживай. Если что, я подожду, сколько нужно, — продолжал улыбаться мужчина. — Вечер важный, я же понимаю.
Она и не переживала. Больше не могла хранить свою любовь исключительно внутри себя. После всего — не получилось бы… Не убежать. Не закрыться.
— Олег, — начала Ника, после того как проводила гостя в кухню и предложила ему кофе. Питала надежду закончить разговор достаточно быстро, но не держать же парня на пороге. — Я должна тебе сказать кое-что очень важное.
— Да? — заметив ее опустошенность и усталость, мужчина заметно встревожился. — Что случилось? Тебя кто-то обидел?
От этой бездумной инстинктивной заботы с его стороны у Доминики сжалось сердце. Ведь в этот момент именно она целенаправленно приближалась к тому, чтобы причинить ему боль.
— Нет, — качнула головой, на короткое мгновение зажмуриваясь. — Нет, дело не в этом.
— А в чем?
Не желая больше растягивать эмоциональные потуги, решительно выпалила на одном дыхании:
— Олег, я разрываю с тобой отношения.
Не хватило бы слов, чтобы описать свет и тьму, отражающиеся на лице человека, у которого за пару жестоких секунд рушится мир. Однако Ника досконально знала, как именно это ощущается.
— Что? Почему?
— Прости, — малодушно выдохнула, хотя и понимала, что рациональнее и даже гуманнее оставаться твердой. — Прости. Мне очень жаль, но я тебя не люблю.
Лицо Савраня вмиг, словно у хронического гипертоника, сделалось красным. Глаза воспалились и наполнились влагой. Тонкие и мягкие губы дрогнули. Раздувая ноздри, он шумно вдохнул и закрыл ладонями лицо.
— Прости, — вновь заговорила Доминика, хотя собиралась молчать, оставляя за своим признанием жирные многоточия. — Я понимаю, это сложно. Возможно, даже невозможно. Никакие слова не помогут. Но мне, правда, очень жаль.
Саврань тем временем успел овладеть эмоциями. Сделав широкий решительный шаг, приблизился к девушке едва ли не вплотную. Обхватил руками лицо.
— Зато я люблю тебя, Ника. И сделаю все, чтобы ты была счастлива, — надавил интонациями чуть сильнее, чем она ожидала. — Все сделаю!
— Олег… Олег… Олег, пожалуйста, — дернув головой, увернулась от мягких, но настойчивых мужских губ. — Ну как же я могу быть счастлива, если не люблю тебя?
— с сожалением выдохнула сорванным на эмоциях голосом. И понимая необходимость вместо многоточия ставить жирную точку, добавила: — Если люблю другого? Очень сильно и очень давно.
Глаза Савраня неестественно расширились и сверкнули каким-то лихорадочным блеском. Лицо исказилось болью и неожиданной злостью. У Ники вдруг мелькнула мысль: если бы в квартире не находилась Алина, она бы испугалась такой его реакции.
— Градский, — и это не являлось вопросом.
Сглотнув, она постаралась оставаться сильной и непоколебимой.
— Неважно.
— Важно, — голос Олега достиг неестественной высоты. — Я так и знал, что что-то не так! Что он своего добьется, раз уж позарился на тебя! Какая же ты глупая и наивная… Неужели такая же, как все???
— Я не собираюсь вести разговор в подобном ключе! Ты меня оскорбляешь. Уходи, Олег.
Но Савраня уже понесло.
— Градский — натуральная сволочь! Начальство ему слишком многое позволяет. И он чувствует эту вседозволенность и безнаказанность. Особенно после того, как прикрыл Сараевскую банду. А если бы не Титов, хрен бы у него что вышло! Я не завидую. Я осуждаю. Несправедливо, я считаю. Градский — самоуверенный бездушный мудак. В Киеве в "Соколах" летал, вот и все его заслуги. А крутость… Так ее другие подпитывают. Сестра у него в определенных кругах приблатненная. А батя так и вовсе тридцатый год подряд пачками штампует замки и башни по южным берегам… Ну и, Титов. У Градского с ним вообще какие-то темные противозаконные дела. Я уверен. Он потому и убрал меня из своего отдела, что я подозревать стал!
— Что ты несешь, Олег? — возмутилась девушка. — Вот что ты несешь??? Успокойся. Перестань. Уходи.
— Нет, Ника, как ты не понимаешь? Он — не тот, за кого себя выдает. Он тебя обманет и бросит!
— Хватит. Уходи. Олег, мне очень неприятно то, что ты говоришь, — на самом деле, стало неприятно даже смотреть на него. — Ты ставишь меня в ужасное положение!
— А ты меня в какое ставишь??? Я любил тебя! Так любил! Дышать на тебя боялся… А ты с другим! С Градским! Сегодня хотел делать тебе предложение. Жениться. Создать с тобой семью! Мои мать с отцом, брат с семьей уже едут к твоим! Что я теперь всем сказать должен?
— Олег, я тебе ничего не обещала. Ничего! Зачем ты их звал? Без них спросить не мог? Что за смехотворные королевские замашки? — высказала то, что давно не давало покоя.
— Сейчас ты говоришь очень жестоко, — ощетинился Саврань. — Не ожидал от тебя такого.
— Я от тебя, взрослого мужика, тоже такой истерики не ожидала.
— Ника… — снова попытался поймать ее за руки и как-то приблизиться, но она упорно уворачивалась и отходила. — Ника, неужели мы вот так разойдемся?
— Олег, пойми ты, других вариантов нет. И не будет.
32.2
Начался второй режим тишины.
Доминика не позвонила Градскому ни через день, как обещала, ни даже через неделю. Благо он тоже не объявлялся. Не хотела, чтобы настойчивость Сергея ее сломала. В этот раз чувствовала, что должна действовать исключительно по собственному принятию. А она пока не ощущала той самой безапелляционной готовности двигаться дальше. И без того за несколько дней произошло больше событий, чем за шесть лет. На Нику обрушился чрезвычайный объем впечатлений. Первые сутки чувствовала себя откровенно паршиво. Причем и душевно, и физически. Однако, одновременно с этим, появилось внутри нее и какое-то абсолютное ощущение умиротворения.
Безусловно, понимала, что будет с Градским, несмотря ни на что. И очень сильно по нему тосковала.
Но все же… Нуждалась в небольшой передышке. Поэтому, закончив рабочую неделю, метнулась на пару-тройку дней вместе с семьей старшей сестры в родной городок.
К вести о расставании с Олегом Савранем родители Доминики отнеслись с поразительным одобрением. Отец выразил общую мысль, заявляя, что он им никогда не нравился. А уж после того скандала, который произошел в день предполагаемой помолвки, так и вовсе все семейство Савраней выбросило за рамки его понимания и какого-либо человеческого уважения. Родители не пересказывали Нике всю ядовитую суть в фразах и репликах, но она и так догадалась, что основную бучу подняла Марина Ростиславовна — мать Олега и по совместительству ее бывший классный руководитель.
— Безмозглая визгливая хабалка. А еще — учитель года и претендент в директорское кресло. Чудо, что я не удушил ее в этом самом доме. Человекоподобное чмо, — если уж отец позволил себе так высказаться о женщине, Ника с тихим ужасом представляла размеры произошедшей в их доме заварухи.
Испытывая смешанные чувства из благодарности, стыда, вины, облегчения и безусловной детской любви к родителю, Доминика молча прижалась к теплой и надежной отцовской груди. Зная его сдержанный и скупой на эмоциональные проявления характер, постаралась не расплакаться. Он ведь даже не сразу обнял ее в ответ. Но вскоре сильные и крупные ладони отца легли на хрупкую спину дочери, тогда она все же заплакала и заговорила сбивчивым шепотом:
— Я же всегда хотела быть похожей на тебя, пап. Не такой яркой и шумной, как Аля, не такой нежной и рассудительной, как Руся. Я хотела быть сильной, смелой и сдержанной на эмоции. Я столько всего настоящего в себе запирала! Проявляя не то, что мне хотелось… Вздорность, упрямство, вредность, независимость… Папочка… Теперь я понимаю, что видела в тебе совсем не то. Перенимала ложные представления. Сейчас я, наконец, понимаю суровость в воспитании и твои скрытые переживания. Нет, погоди, дай договорить, не останавливай меня, — выдохнула, чуть повышая голос, когда отец попытался отстранить ее. — Вот… Папочка, возьми меня за руку, — попросила, изворачиваясь и перехватывая его широкую ладонь обеими руками. Заглянула в застывшее лицо. Заметила в родных глазах непривычную влажность и выдохнула совсем не то, что собиралась: — Спасибо за то, что любой меня любишь, что всегда защищаешь, понимаешь и прощаешь… Маленькой, у меня возникали дурацкие мысли: я последняя, и снова не сын… Ты мне в шесть мяч купил, а я же со спортом вообще никак… Пыталась…
— Глупая… — хрипло выдавил Андрей Иванович. — Я такого даже не помню, а ты зачем-то ненужный смысл искала…
Махнув головой, Ника решила закончить все, что засиделось в голове.
— Ты хвалил меня за хорошие оценки. За первое призовое на олимпиаде в пятом классе сказал, что я молодец. Меня тогда распирало от счастья, что ты за меня порадовался! Я все годы в школе для тебя и старалась. Тянула все, что только можно: и учебу, и культурно-художественное, и внеурочные занятия, и кружки, и олимпиады, чтобы только призовые… Ночь перед этими интеллектуальными состязаниями не спала, переживала. Изводила себя порой… В универе тоже. Я хотела как папа! Чтобы гордостью твоей быть, идти по твоим стопам. Я — учитель, папочка. Я — молодец. У меня гранды и награды, знаки отличия, мои научные статьи где-то там кем-то важным отмечены, я добилась уважения среди коллег и студентов… Все сложилось. Но сейчас, папочка, мне хочется поплакать. Сжаться. Стать снова маленькой. Извлечь из своей души совсем другие ресурсы. Перестать бежать к тому, что на самом-то деле не столь важно… Я теперь жить по- настоящему хочу, пап. Женского счастья, семейного… Ты меня такой принимаешь?
— Ну конечно, принимаю, — после протяжного медленного выдоха обнял дочь, прижимая к груди, чтобы спрятать собственные эмоции. — Я тебя всегда приму, милая. Любой.
— А другому мужчине меня отдашь?
— Смотреть надо на твоего мужчину, — так же серьезно, но быстро, ответил Андрей Иванович, явно готовый к такому повороту. — Но, если уж ты сама решила… Предполагаю, что это не какой-то Олег Саврань.
За ужином обстановку смягчали Алина с мужем и дети. Дима много шутил и травил морские байки. Дети попеременно требовали внимания и заботы. А ближе к ночи, когда у Кузнецовых уже шел второй круг заключительного чаепития, прибыла Руся с семейством, и заскочил прознавший о приезде Доминики Васятка. В доме Кузнецовых сделалось оглушающе громко и душно. Никто из собравшихся алкоголь не употреблял, но у благодушных людей на волне позитивных эмоций тоже могут идти разговоры на повышенных тонах. Ника безмерно радовалась тому, что, невзирая на какие-никакие перемены в личной жизни и разразившийся по ее вине скандал, не находилась в эпицентре всеобщего интереса. Сама больше отмалчивалась, но смеялась много и от души. Под конец застолья даже щеки разболелись и начало ломить в висках.
Дома спалось хорошо и спокойно. Нырнула в белые накрахмаленные простынки и мгновенно отключилась. А утром старый будильник ее едва растолкал. Без Лёнчика, спросонья, в своей детской кровати, вернулось давно забытое ожидание, что вот-вот в комнату войдет отец и поторопит собираться в школу. Из кухни уже тянулся тонкий аромат чего-то ванильно-сладкого и молочно-воздушного. Ника могла бы смело предположить, что мама испекла свою фирменную творожную запеканку с сухофруктами. Потягиваясь, продлевала момент беззаботности и абсолютного беспричинного счастья, который можно поймать лишь в родительском доме.
— Расскажешь, почему все-таки разорвала отношения? — тихонько допытывалась Светлана Константиновна после завтрака, когда остались в кухне одни.
Сестры с семействами до вечера разъехались по родственникам, отец заперся с очередной научной статьей в кабинете. А Ника с мамой взялись за лепку огромного количества вареников с картошкой, капустой и грибами.
— Потому как поняла, что не могу связать свою жизнь с нелюбимым.
— Что совсем-совсем никак не любим?
— Нет, мам. Ноль, — вздохнула Доминика, перекладывая готовые вареники на присыпанную мукой доску. — Ты прости, что так получилось. Городок маленький, вас с папой многие знают, а Саврани уже, наверное, вовсю слухи нехорошие распускают.
— Пусть только попробуют, — отмахнулась мать, продолжая раскатывать тесто. — Я чужих детей не осуждаю, хотя мне ли не знать… Каждый может оступиться. И моих девочек пускай лучше не трогают. Не дам в обиду.
— Роська не строит папе козни на работе? Не паскудничает в школе?
— Не посмеет, — усмехнулась Светлана Константиновна краешком губ. — Она здесь, у нас, разошлась вульгарщиной с поросячьими визгами и брюзжанием слюной… Сыновья и супруг, три здоровых мужика, стояли и наблюдали, как она за них последнюю жилетку рвет. Видимо, нормально у них вот это, — поднимая голову, посмотрела прямо на дочь. — Я, как увидела, батюшки, мне вмиг морально поплохело. Думаю, какое счастье, Бог миловал мою дочь от такого родства! Так папа… Знаешь, я сама не ожидала. Поднялся из-за стола и молча за шкирку ее выволок, не просто из дома, аж за калитку выставил и сказал, если посмеет хоть раз явиться к тебе, ноги топором перерубит.
— Папа? — выказала удивление и Ника.
Притихла, замирая с кружком теста в руках. Смотрела на маму во все глаза, не веря, что та реальные события пересказывает, а не телесериал.
— Да. У него давление серьезно подскочило. Капли свои принял и молчал целый вечер. Включил этот политический канал, как обычно, встал по центру комнаты, руки сложил на груди и делал вид, что смотрит. А я же вижу — переживает! Плохо ему. Предложила тебе по видеосвязи набрать, он как глянул… Ох! И отрубил: "Не стоит эта ситуация никаких обсуждений. Слава Богу… Какая она Саврань? Не Саврань она. И точка".
— Ой, мам, надо было мне самой вам позвонить и как-то объясниться. А я о себе думала…
— Мы переживали, конечно, — вздохнула, выдерживая небольшую паузу. — Но все прошло, а что не прошло — скоро пройдет, — уверенно произнесла Светлана Константиновна. — Я прямо спрошу, дочка. Вот Олег сказал, ты его бросила ради другого. Это правда?
Признание вырвалось у Ники на удивление легко.
— Да, мам. Правда.
— И… Кто он? Мы его знаем? — вновь переставая раскатывать тонкий пласт, мать замерла, слегка напряженно вглядываясь в лицо младшей дочери.
— Знаете. Это… — наплевав на испачканные мукой пальцы, отбросила кусок теста и нервно заправила волосы за ухо. Бурно выдохнула и жестом остановила готовую еще что-то добавить мать. — Мамочка, ты только не осуждай меня, пожалуйста… И не ругай. Я не выдержу. Сейчас я не выдержу, честно.
— Ну что ты?! Никуша… — отложив скалку, притянула младшую дочь к груди. Привычным движением пригладила светлые волосы. — Обижаешь ты меня сейчас… Неужели я давала повод, чтобы ты боялась моего осуждения? Разве может мать своего ребенка истязать?
— Просто у меня сил не осталось сражаться. Я только… Мам, я хочу быть счастливой. А получается только с ним… Только с ним.
— Это Градский, да?
В груди Доминики словно сто лампочек зажглось при одном лишь озвучивании имени любимого. Не в силах вымолвить ни слова, лишь часто закивала матери.
— И… Какой он сейчас? — искренне поинтересовалась та. — Как он?
— Замуж зовет.
— Так это хорошо, — моментально воодушевилась Светлана Константиновна. — Зовет, значит, любит?
— Да.
— А ты?
— Ну конечно, мам! Больше жизни…
— А что же… Как же тогда так получилось? Он как-нибудь объяснил?
— Он меня защищал. По-своему, мам… Произошла трагедия. Не могу… Сейчас не расскажу. Но я поняла причины.
— Это главное! Мне можешь вообще не объяснять. Если сама приняла и поняла, мне достаточно.
А пару секунд спустя Светлана Константиновна, продолжая обнимать дочь, неожиданно рассмеялась с видимым облегчением и небывалым восторгом.
— Я же смотрю, ты другая приехала. Притихшая и рассеянная, но счастливая, моя ромашка! Глаза другие! Живые. Горящие. Влюбленные!
Поднимая лицо к матери, Доминика расплылась в улыбке.
— Ой, мамочка… Я так люблю… Он такой родной — не оторвать. Теперь поняла вообще никак! Мой он, мам. Мой.
32.3
— Утро доброе, капитан, — поздоровался Титов с порога, бегло оглядывая кабинет. — Один? Не помешал?
— Работы охрена, — ответил Градский на оба вопроса разом.
На заваленном папками и бумагами столе не просматривалось ни сантиметра свободного места.
— Работа не х**, две недели стоять может, — широко ухмыляясь, резюмировал Адам, уверенно проходя в помещение. — Хотя я тоже вроде как по важному делу, — опустился в кресло напротив друга. — Ева требует тебя на ужин. Говорит, спать не сможет, если ты сегодня не явишься.
Градский прищурился, но вербально не отреагировал на это странное приглашение.
Девять дней прошло, как не виделся с Плюшкой. Вновь жилось с натяжкой. Дышалось вполсилы. Хоть бы полслова написала… Нет же, в себя ушла мадам. И его заблочила, по всем фронтам. Видел ее. Подъезжал к университету. Наблюдал издалека. Она с коллегами к остановке направлялась, по сторонам даже не смотрела. Болтала и улыбалась. А у Градского лишь от одного ее вида земля из- под ног вырывалась. Но, как ни странно, теперь не на дно тащило. Теряя сцепление с поверхностью, выше неба взлетал.
"Ты счастлив? Я тоже, Сережа, выше неба…"
Помнил эти ее слова и так отчаянно, по-звериному, желал, чтобы она когда-нибудь снова их повторила.
Потому и продолжал ждать. Но каких же чудовищных сил, нечеловеческих ресурсов ему стоило это ожидание…
А Доминика, как звезда, все ярче становилась. В темноте маячила. Далекая. Недосягаемая. Манящая. Его.
Хотел видеть ее рядом, смотреть в горящие эмоциями глаза. Касаться, когда только вздумается, говорить все, что в голову придет, прижимать к себе ночами, слушать ее возмущения, бессмысленную тарабарщину, забавную ругань и звонкий смех. Чувствовать, как она дрожать начинает, стоит только дотронуться, ловить, как дыханием замирает, целовать, всю ее целовать…
Сердце распирало грудь невероятной по своей силе энергией, словно подключили его одномоментно к тысяче самых мощных источников. И казалось, что эта сила расходилась и накрывала километры площадей.
"Чувствуешь, Плюшка?"
"Не можешь не чувствовать…"
С виду Градский — все та же глыба каменная, но внутри душевной пустыни разметался, развернулся сверхмощный буран.
— Получилось с этой замужней? — нарушил Титов затянувшуюся паузу.
Упираясь ладонями в стол, Градский несколько раз качнул спинку массивного кожаного кресла назад.
— Она не замужем, — бросил сухо, предвидя последующие за этим вопросы и возможные насмешки.
Со стороны и правда выглядел, как лох. Ему следовало хотя бы желать придушить Доминику за ложь и безжалостное жонглирование его чувствами. Однако подобной тяги у Града не возникло, он и не пытался ее искусственно культивировать.
Если Кузя протащила его через весь этот морок, значит, заслужил.
— Уже?
— Еще. В ближайшем будущем надеюсь все же сменить ей фамилию.
— Быстро, — присвистнул Адам. — А девушка, как? Получила официальное извещение?
— Получила. Но пока не выражает бурных восторгов.
Кратко обрисовал Титову всю ситуацию, опуская, конечно, самые интимные подробности.
— Сука, Тит, вот что мне еще сделать? Посоветуй, может, я на фоне своей отбитости хреново соображаю? Почему она медлит? Я чеку сорвал, на куски себя перед ней разложил. Сказал, что люблю и хочу разделить с ней жизнь и фамилию… Она и сама любит, вижу. Так что не так? Что еще требуется? Чего она ждет? Что сделать? Обставила меня всухую. Так добивала бы уже! Нет же, оставила додыхать самостоятельно. Еще Саврань этот… — медленно перевел дыхание и помолчал, чтобы не сорваться на чистый мат. — Жених недоделанный, твою мать. С ним пришлось порешать. Ника, конечно, не в курсе. Если бы прознала, что я к нему наведывался, разозлилась бы… Но он, п*дла, тут в отделении сопли развел, что она его бросила, слухи гадкие распустил. Гнусная вонючая тварь. Пришлось объяснить доходчиво, чтобы не смел даже имя ее трепать.
Задумчиво поджав губы, Титов кивнул, давая знак, что все озвученные действия правильные и разумные. Он бы также действовал.
И Градский уже от одного этого бесхитростного и скупого жеста свободно выдохнул, только сейчас осознавая, насколько нуждался в том, чтобы высказаться, доверить свои мысли и чувства независимому наблюдателю.
Адам прижал кулак к губам и, выдерживая паузу, застопорился на Граде внимательным, чуть прищуренным взглядом.
Выпрямившись, заговорил серьезно и по факту, не приплетая в свою острую как бич речь привычную иронию и яркие метафоры.
— Смотри, Серега. Вот ты перед девушкой извинился. Объяснил все, да… Она приняла. Поняла. Простила. Любящие женщины — они, на самом деле, отходчивые. Но вот эта пауза, — раздвинув большой и указательный пальцы, показал наглядно. — Она ей нужна. Ты же и сам понимаешь? Понимаешь, потому и даешь ей эти передышки, хотя у самого земля под ногами горит.
Растерев ладонями лицо, Градский, откидывая голову на спинку кресла, медленно выдохнул и уперся взглядом в непогрешимую белизну потолка.
— Понимаю, — согласился сиплым, будто сорванным, голосом. — Я и так с ней немного по беспределу пошел… Не знаю, надеюсь, поймет. Отойдет. Иначе, я не знаю… — повторялся, сам не замечая того. — Не могу я без нее, Тит. Подыхаю. Все условия уже готов принять, лишь бы позвонила… Пришла. Дала хоть какой-то знак, черт возьми…
— К слову о знаках, — улыбнулся Адам, отбрасывая важность и серьезность. — В голове муть, да? В теле свинцовая тяжесть? Псиной к ней бежать готов?
— Готов. И что?
— Сейчас тебя удивлю. Ева через твою мать с ней связалась и… в общем, сегодня на ужин приходи. Не расстраивай мою жену.
— Доминика будет? — дождавшись кивка Титова, Серега вспылил. — Сука, завернул все как! Прям "Жди меня[1]"! Не мог не вымотать из меня душу, да? Западно с порога озвучивать такие козыри?
— Я вообще-то и начал с приглашения.
— Только не упомянул о том, что Республика тоже в теме.
— Хотел для себя кое-какие уравнения решить.
— Уравнитель х*ров.
— Какой есть… — развел Титов руками, ухмыляясь шире и добродушнее. — Ты неординарный мужик, Град. Сложно сходу понять: до краев у тебя или так, яркая вспышка…
— Я тебе когда еще сказал, что готов ее даже с чужим ребенком забирать? Это, сука, не до краев, по-твоему?
Схватив со стола сигареты, Серега поднялся и прошел к окну.
— Ну, кто ж тебя поймет сходу? Серьезное это заявление или шумовой выброс хронического спермотоксикоза по Доминике Кузнецовой?
— Вали ты нахрен, Титов! Серьезно!
Адам громко расхохотался, свободно откидывая голову и на мгновение зажмуривая глаза.
— Валю, валю… — отдышавшись, действительно пошел в отступление. — Давай, до вечера, господин старший уполномоченный.
— До вечера, господин мозгоразрушитель.
Уходил "мозгоразрушитель", раскачивая воздух "нежнейшим" мужским пением:
— Do уои want те оп ту knees?
Таке ту love never dying!
Таке ту love never encling!
Таке ту love never dying!
Give те yours[2]…
To ли еще будет! To пи еще будет, ой-ой-ой[3]1
[1] "Жди меня" — международная телепередача, ток-шоу и в то же время народная служба поиска людей.
[2] "Take my love", Plazma. Примерный перевод: Ты хочешь, чтобы я встал на колени? Возьми мою бессмертную любовь. Возьми мою бесконечную любовь. Возьми мою вечную любовь. Отдай мне свою.
[3] "Песенка первоклассника", Алла Пугачева.