Глава 33

Аварийный выход на высоте 30 тысяч футов — иллюзия безопасности…

© к/ф "Бойцовский клуб"

— Ну, теперь-то расскажите, госпожа будущий кандидат экономических наук, не страшно вам было к незнакомым людям в гости идти? — спросил Титов, с глухим хлопком открывая бутылку красного вина.

Ника метнула быстрый взгляд на сидящего справа от нее Градского, непреднамеренно, но весьма красноречиво демонстрируя разгадку такой своей смелости и тем самым вызывая у хозяев понимающие улыбки.

Звонок Евы Титовой, безусловно, вызвал у нее изрядное удивление. Однако говорила та, несмотря на ореол дурной славы, достаточно благожелательно и слаженно, сходу проинформировав, что интерес ее к Доминике обусловлен исключительно Сергеем Градским.

Кузнецова и сама, безусловно, желала его увидеть, но никак не решалась нарушить тишину своего молчания. Бегала кругами. Каждую ночь, отправляясь спать, убеждала себя, что с утра ему обязательно позвонит. И… не находила в себе смелости.

После всего, что было и есть, эта робость курам на смех!

— Немножко. Но любопытство все же пересилило, — пытаясь расслабить спину, крепче вцепилась пальцами в подлокотники плетеного из натурального ротанга кресла. To ли на террасе становилось холодно, то ли Нику начинала бить нервная дрожь. По коже пошла первая волна озноба. — О вас, знаете, какие слухи ходят?

— И какие же? — заинтересовалась Ева, переглядываясь с мужем.

— Что вы детей на ужин едите.

— Врут. Только на завтрак. И то по половинке, — не моргнув, отозвалась она. — Вам положить утку? Не бойтесь, это не я готовила.

На последней фразе губы Доминики непроизвольно сложились в улыбку. Тряхнув завитыми в мягкие локоны волосами, она мягко рассмеялась и кивнула хозяйке, соглашаясь на угощение.

— В таком случае, пожалуй, рискну.

— А тебе, Град? Пить что будешь? — подключился Адам.

Невольно вслед за ним повернулась. И, конечно же, забывая о хозяевах и остывающей аппетитной утке, неприлично засмотрелась, с лихвой наверстывая потраченное на собственное восстановление время и утоляя возникшую попутно с этим процессом сумасшедшую тоску.

— Утку буду. Пить — ничего, — поддевая и освобождая две верхние пуговицы, Сергей слегка распахнул ворот рубашки. — Разве что — минералку.

Трепет в груди возрос. Закусывая губу, девушка буквально заставила себя отвернуться.

— Мать честная, в нашей веселой компании трезвенник, — воскликнул Титов, подмигивая женщинам. — Вы-то, Доминика, я надеюсь, вино будете?

— Буду, только немного. Чтобы трезвенники потом не воспользовались, — сама не поняла, как шутка "ниже пояса" сорвалась с языка.

Не планировала ничего подобного говорить и как-либо провоцировать Града. Возможно поэтому получилось вполне естественно и весело. Видимо, специфический юмор радушного хозяина способствовал раскрепощенному и свободному общению.

— Разумно, — хохотнул тот абсолютно несдержанно, без свойственного людям его статуса пафоса и скепсиса. — Град, соглашусь с вами, тип беспринципный и очень наглый. Своего не упустит. Будет догонять, — снова подмигнул, только теперь уже исключительно Доминике. — Классное кино получается, правда, госпожа кандидатка? И на экране твой любимый герой. Держи билетик в первый ряд[1], - подал бокал с вином.

— Спасибо, — скупо поблагодарила и, наконец, решилась оценить реакцию того самого главного героя.

Внешняя собранность и хладнокровие Градского всегда вызывали у нее скрытое восхищение. Но сегодня брошенный в ее сторону темный и горячий взгляд выдавал нестройные амплитуды его душевных колебаний и способность на ходу выскочить из равновесия.

Выглядел он идеально. Темно-вишневая рубашка удачно оттеняла смуглость кожи и черноту коротко стриженных волос. Нике очень нравились четкие линии их роста у висков и возле ушей. Ей хотелось целовать его там, прижиматься губами и носом, чтобы на всю полноту легких вдыхать столь будоражащий ее лично мужской запах.

— Попробуйте салат, Ника. Его я сама делала. Но с душой.

— Спасибо, — выдохнула повторно, ощущая нарастающую неловкость. — Только давайте уже как-то на "ты" перейдем.

Разгладив вспотевшими ладонями подол тонкого шерстяного платья, потянула со спинки кресла на плечи клетчатый плед.

— Что, и без брудершафта? А с Серегой вы в какой плоскости? Уже на "ты"? — продолжал посмеиваться Титов.

— Хорош, Тит. Перегибаешь, — голос Градского прозвучал сурово.

А Доминику особая харизма и естественная привлекательность Титова обезоруживали. Какими бы словами он ни выражался, порыва оскорбиться у нее не возникало.

— С Серегой? — в этот раз брошенный на Града взгляд — чистая провокация с ее стороны. — С Сереженькой — мы самые близкие друзья. Привязана я к нему, словно веревкой. Многие годы. Даже обижаться никак не получается.

Губы Градского поджались. Челюсти сошлись плотнее и жестче, обрисовывая напряженность лицевых мышц. На очередном вдохе расширились и заметно затрепетали ноздри.

— Я жениться на тебе хочу. Какие, к черту, друзья?

Вроде бы ровно и медленно распилил ее шутливое признание, а у нее вновь, невзирая на теплый плед, дрожь по телу пробежала.

— Кто сказал, что друзья не могут пожениться? Зависит только, захочу ли я…

— Я бы заметил, даже враги, и те — могут, — вставил Адам с широкой ухмылкой, оглядываясь на жену.

Ева развела руки в стороны и неопределенно двинула плечами. А потом, оторвав от грозди несколько виноградин, со смехом запихнула их в рот.

— За вами так прикольно наблюдать… Слов нет!

— Вы простите. Ни утка ваша мне не лезет, ни вы, Титовы, — для извинений слишком резко и грубо прозвучал Градский. Поднимаясь, посмотрел на Нику в упор. — Едем домой, Республика.

С ее лица враз все краски сошли.

— Сережа, ну ты что? Нельзя так.

— С Ситовыми можно.

Хозяева рассмеялись, подтверждая его теорию.

— Нет. Я еще не готова, — вцепилась в подлокотники, словно боялась, что Сергей ее силой потащит. — Я вина хочу. И вообще… — подняв бокал, отпила больше половины содержимого.

— Присядь, господин турбодвигатель. Дай девушке настроиться.

Градский вернулся на место. Неловкость постепенно сгладилась. Титовы всячески этому содействовали, подливая Нике вино и предлагая то одно, то второе блюдо, задавая вопросы и разбавляя возникающие периодически паузы смехом.

— А вы в курсе, как похожи? — спросила Ева, поочередно указывая на мужчин. — У вас даже выражения схожие имеются. И вот это яростное движение ноздрями, — попыталась продемонстрировать, но быстро сдалась.

Тогда ее потуги повторила Доминика.

— Вот-вот! Да! Что-то такое.

Градский лишь пожал плечами.

— Допускаю такую возможность. Со стороны наверняка виднее.

— Виднее, виднее, — закивала хозяйка. — А знаешь, Доминика, как мы с Адамом познакомились? Почему я его вообще из толпы выделила?

— Что? На минуточку, чтобы внести ясность, ты втрескалась в меня с первого взгляда, дорогая.

Титова закатила глаза.

— Как я могла втрескаться в тебя, дорогой? Тогда я еще дружила с головой. А ты вел себя, как дикарь. Нагрубил мне. Оскорбил. Угрожал. И ты исковеркал моя имя!

— Ну, я ж говорю, втрескалась, — Адам улыбнулся так по-мальчишески искренне, что Ника сама на мгновение подвисла, проникаясь его настроением.

И рассмеялась, поворачиваясь к Градскому. В груди тотчас сделалось тепло и щекотно.

— Лучше пусть наши гости расскажут, каким было их знакомство. Доминика?

— Я? — растерялась девушка. — Я уже и не вспомню, — соврала, конечно.

И снова над столом воздух взорвал шквал громкого хохота.

— А ты, Град, что скажешь? — отсмеявшись, Адам с насмешкой посмотрел на друга.

— В нашем случае угрожала и оскорбляла Доминика. И исковеркала мое имя тоже.

— Что? — краснея, возмутилась Ника. — Все было совсем не так. Ну… не совсем так.

Титовы засмеялись, а Градский застыл, внимательно ловя каждое ее слово.

— Сергей мне с первого взгляда понравился, — призналась она, не глядя в его сторону. — Но его поведение… Как бы правильнее выразиться? Я увидела, как он разговаривает и общается с другими людьми. Это было ужасно. Поэтому я запретила себя даже думать о нем. Вот и вся история.

Ева прикрыла пальчиками губы, скрывая улыбку.

— И как, получилось? Не думать?

— Не особо, — вновь честно призналась Доминика. — И мое поведение было едва ли не хуже. Ты пугал меня, — посмотрела, наконец, и на Градского.

— Поэтому ты угрожала мне? И всячески провоцировала? Третий дан по дзюдо — я до сих пор помню.

— Лучшая защита — нападение, как говорится. Я тогда этим руководствовалась.

— Не похоже, что сейчас что-то сильно изменилось, — тихо заметил Сергей. — Ребенком ты меня конкретно приземлила.

— Ну, мог бы, Серёженька, хотя бы у матери поинтересоваться, ходила ли я когда- нибудь с животом.

— Вот как-то вообще не думал о твоем животе. Да и не особо знаком со всей цепочкой этого процесса. Меня больше беспокоило, как именно ты оказалась беременной, зачем и почему? 06 этом я и думал.

— Ну, еще бы! — фыркнула Ника.

Ощущая неимоверную сухость во рту, сделала очередной большой глоток вина.

— Да. Спасибо за удушающий "вытрезвитель".

— Всегда, пожалуйста, Серёженька.

[1] Отсылка к песне "Билетик в кино" группы "Иванушки Int".

33.2

Переступив порог квартиры Градского и пробежавшись по уже знакомому интерьеру взглядом, Ника моментально ощутила, как ее закружило в безумном водовороте неуправляемых эмоций.

Стремительно обернувшись, бросилась к идущему позади нее мужчине. Поднявшись на носочках, скользнула ладонями по твердой груди и сильной шее, сомкнула пальцы на затылке. Порывисто приникла губами к его губам. Крепко. Без какого-либо заигрывания и баловства. Сходу по-взрослому. Жадно и влажно. Со вкусом. Безмерно упиваясь одним лишь этим процессом.

Сердце разогналось до максимума. В груди острыми и мощными перекатами задрожали вырвавшиеся из-под гнета разума чувства. Слепые слезы изнутри обожгли сжатые веки. Воздуха стало критически мало. Пространство завертелось, вращая земной шар совсем иначе, как случалось только лишь рядом с Градским.

Сдавливая ладонями ее талию, он напирал, инстинктивно перехватывая главенство. Трогал ее. Стискивал до боли и хруста. Зарывался руками в пышные волосы. Впивался в губы Доминики с такой жаждой, словно дышать без нее не мог.

Не мог же…

И правда, не мог.

Отстранившись, она заглянула Сергею в глаза, выражая все свои неприкрытые эмоции. У него от этого ее взгляда сумасшедшим вихрем скрутило все внутренности. А она еще додумалась спросить:

— Скучал по мне, Серёженька? Плохо тебе без меня?

Молчал. В тот момент не получалось сложить все чувства в слова. Как их вытащить, не разодрав себе глотку? Эта болючая груда без того распирала и жгла грудь. Куда ее еще наружу?

Смотрел на Доминику, словно околдованный. Впитывал в себя ее образ. Ее беззащитность, открытость, искренность и безумную тоску. Наполнялся ею.

— Я тебя сегодня когда увидела, внутри что-то взорвалось, — выдавая волнение, вцепилась пальцами в воротник его рубашки. Закрывая глаза, прижалась губами к подбородку. — Горячо так… Больно… Невыносимо! И хорошо, Се-рёжа… Так хорошо!

Его пальцы непреднамеренно с неоправданно силой стиснули платье на ее пояснице и слегка растянули ткань в противоположные стороны. Приглушенный треск шерстяных ниток быстро смазал шумный и сиплый выдох Ники.

— Что же ты делаешь, маленькая? — в хрипоту его голоса просочилось слишком мало мягких ноток нежности, в нем преобладала грубая мужская сила, которая не настроена на откровенное проявление чувств.

И этот рычащий хрип вовсе не являлся тем, что могло бы Нику обесточить и успокоить. Чувствовал, как она заволновалась еще сильнее. Подбираясь к пику напряжения, затряслась, прижимаясь к нему всем своим телом.

— Сейчас я буду падать, Серёжа… Ты лови… — прижалась губами к его шее, обожгла частым дыханием. — В этот раз ты должен меня поймать, слышишь? Пожалуйста, не дай мне снова разбиться. Мне так страшно. Так страшно… Поймай меня…

— Поймаю, — одно слово, которое стоило ему титанических усилий.

Титанических, но посильных. Хуже стало, когда Доминика, наконец, начала говорить. Когда она начала падать.

— Мне было плохо, Серёжа. Я без тебя не могу. Не знаю, как продержалась столько лет… Ты мне нужен. Без тебя сердце разрывается. Без тебя все неважно и неинтересно, — замерла, резко заглатывая воздух. Неосознанно царапнула его шею ногтями. Прижалась еще теске. И продолжила тем же убийственным рваным шепотом: — Я помню все-все, что с тобой связанно. Все! Что и когда именно ты мне говорил, как смотрел и прикасался… Я… Ты прав. Я никогда тебя не забывала. Никогда, никогда, никогда, никогда… — оборвала этот эмоциональный поток, лишь когда воздух закончился. Снова шумно вдохнула. — Всегда твоею была. Всегда. Ты — единственный. Ты — мой. Навсегда.

После этих слов сжал ее с такой силой… Думал, переломит.

Выдохнул.

Вдохнул. Выдохнул.

Вдохнул.

Запирая весь огонь внутри своей груди, медленно расслабил руки. Обнял ее максимально осторожно, но все же ощутимо крепко.

— Моя маленькая, любимая девочка, — вышло по-своему ласково, насколько Градский только умел. — Все уже. Все. Выдыхай. Поймал. Держу. Вместе теперь. До последнего вздоха.

— Да… Не отпускай меня, Серёжа.

— Не отпущу.

Оглаживая затылок и спину Доминики, дождался, пока она расслабилась и задышала ровнее.

— Все. Идем успокаиваться, — подтолкнул в сторону кухни. — Ты у Титовых на вино налегала. Сейчас, давай, чем-то чуть покрепче облагородимся, иначе у меня башню сорвет.

— А у меня? Я боюсь напиваться.

Усадив ее за стойку, сам прошел к мини-бару. Выдернул из разноцветной батареи алкоголя бутылку вермута.

— Напиться я тебе не позволю. Напиваться — плохо. Кроме того, у меня на тебя еще планы сегодня.

— Это какие?

— Закреплять перемирие будем, — улыбнулся, заметив, как она краснеет. — Нравится мне, Кузя, как ты цвет меняешь. Всегда нравилось. Розовый тебе к лицу.

В порыве того же смущения она прижала к пылающим щекам ладони, но заулыбалась, к сильнейшему облегчению Града, уже без опаски.

Подливал ей раза три, на самое донышко, но она умудрялась цедить и цедить, большую часть энергии выдавая на свою привычную болтовню. Наблюдал за ней с улыбкой и жадно ловил каждое слово, признавая, что крайне сильно скучал по ее непревзойденной эмоциональной тарабарщине.

В какой-то момент дернул барный стул, на котором сидела Кузнецова, притягивая ее между своих широко разведенных бедер. Она резко умолкла, опуская взгляд и судорожно сжимая колени, вцепилась пальцами в мягкое сиденье.

— Ну что, Плюшка? Берем выше? Закрепляем? Будешь Градской?

Ожидал от нее чего угодно, только не следующего:

— Давай, как в первый раз, в меня, — посмотрела прямо ему в глаза. — Я за тебя замуж пойду только по залету. По-другому не решусь… Страшно.

Сказать, что Градский охр*нел… Весьма посредственное и слабое слово, чтобы охватить весь спектр его эмоций.

— Я за тебя только по большому залету, Серёжа.

Смотрел на нее и пытался понять… Он и сам, конечно, оба раза с Никой испытывал судьбу, поддаваясь какому-то варварскому собственническому порыву наполнить ее, пометить, сделать своей во всех смыслах.

Вашу мать, она уже могла быть беременной.

И пусть! Он хотел бы. Это казалось, безусловно, чем-то ненормальным, но Градский хотел, чтобы внутри Доминики была часть его, чтобы она родила ему ребенка…

Месяц назад ни о чем подобном не подумал бы. Просто в голову бы не пришло. Где Градский, и где дети? Они для него всегда были странными, быстрорастущими, забавными и громкими существами. Не более.

А сейчас…

Хотел, чтобы у них все получилось.

— По большому, это как? Сразу на двойню стрелять? — посчитал нужным уточнить, будто весь этот разговор имел хоть какое-то научное обоснование и адекватность.

— Не знаю… Может, — тихо, но серьезно отозвалась девушка. — А можно просто на сына. Я готова. Хочу от тебя сына, Серёжа.

— Я, конечно, не сомневался.

Убирая волосы от ее лица, заправил пряди за уши. Оглядел внимательно, любовно и ласково.

Сдерживая улыбку, Доминика хмыкнула и слегка вздернула подбородок, как делала всегда, прежде чем бросить ему очередной вызов.

— Можно замуж по большой любви выходить, а я выйду по большому залету.

— Гордец, как мило. Просто расп*здос, — проговорил он медленно.

И вновь сдавил ее сильнее, чем хотел. С таким успехом наставит ей до утра синяков, но, черт возьми, ничего не мог с собой поделать.

— Мне нравится, Кузя. Вывезем.

Наклонившись, прижался к ее шее ртом. Скользнул языком. Жестковато всосал кожу.

— Сына, да? Или все же дочку? — обнимая его, продолжала рассуждать.

Как будто он способен фильтровать, кого в нее вливать… Нет, ради Плюшки, конечно, способен.

— Сына давай, — шепнул Градский между поцелуями. — Через пару лет дочку.

— Ой, Божечки, Градский! А у меня же аспирантура и диссертация, — искренне забавляясь над своей забывчивостью и оторванностью от реальности, рассмеялась Ника.

— Правда, что ли? — с нехилой иронией подхватил ее веселье. — Забудь пока. Я уже сына хочу.

— Ну, не знаю… Не знаю…

— Что ты не знаешь? В спальню идем, Республика. Готова?

— Давай прямо здесь…

Огладив через хлопок рубашки его каменный живот, скользнула ладонью вниз, к рвущему плотную брючную ткань члену.

Громко выдохнув, подняла на Града глаза, полные милого и забавного изумления.

— У тебя ого-го эрекция!

— Тоже мне новость, — вяло отмахнулся, неотрывно следя за сменой эмоций на ее лице.

— Ах, Серёжа… — прижалась губами к его щеке. — Что же ты медлишь? Давай уже мириться.

Он хрипло хохотнул, отводя ее руки в стороны и сплетаясь с ней пальцами.

— Я подумал, надо нам еще маршрут на балкон проложить. Я покурю, ты проветришься. А потом в душ. Прохладный, — вдыхая, жестко двинул ноздрями. — А то до спальни не дойдем.

— Брр… Я прохладный душ не люблю. Наоборот, погорячее давай. Вдвоем.

— Сначала балкон, — решительно потянул за руку.

33.3

A устроив ее у перил перед собой, забыл закурить. Прижимаясь к изящной спине, вдохнул ее запах, который на свежем воздухе ощущался еще вкуснее и острее. Сминая тонкую шерсть платья, жадно огладил руками узкую талию и выделяющуюся округлость бедер. Скользнул ладонями на живот, мучительно медленно прощупывая напряженные мышцы, поднялся к груди. Накрыл осторожно, замечая, как окончательно сорвалось и крайне взволнованно участилось дыхание Ники. Задержался, слегка сжимая через слои одежды налитую и упругую плоть. Затем прошелся ладонями по плечам, спустился по рукам к запястьям.

— Скучал, Республика. Скучал. Безумно. С ума сходил.

И снова поднялся вверх.

Трогал ее. Метил руками.

Дыхание Ники становилось все чаще и громче. Выгибаясь, она льнула к нему спиной и ягодицами. Накрывая его ладони своими руками, прижимала их сильнее, двигала по своему телу, направляла, просила не сдерживаться.

— Ну все… Теперь в душ, — скомандовал Градский, кусая ее за ухом.

— Ты не покурил, — напомнила ему Ника.

— Накурился уже.

— Бросаешь?

Такого он явно не планировал. Но, если подумать, курение — ничтожная мелочь. Разве никотин — это зависимость? Нет. Республика — вот его одержимая зависимость.

— Бросил.

Подхватив девушку на руки, внес в квартиру. Прошел через просторную спальню в ванную. Шагнул в душевую, как был, в одежде. И Доминику внес в ее красивой упаковке. Опустив на ноги, загнал в угол. Хрипловато рассмеялся, когда она изумленно и чуть испуганно заморгала.

— Мы же в одежде…

— Да.

Провернул кран.

Распылитель захватил их в клетку водяного купола, мгновенно пропитывая влагой волосы, кожу и одежду.

Хотел поцеловать Нику нежно и мягко. Но она, дернувшись под прохладными струями, слегка толкнула его в грудь, и вышло, как обычно, жестко и с напором.

Скользнув ладонями по потяжелевшей мокрой ткани, Градский задрал подол ее платья и в два рывка стянул его с нее через голову. Машинально огладил смягченное водой кружево бюстгальтера.

"Готовилась, моя любимая девочка…"

А он не успел заценить.

Быстро, практически на ощупь, высвободил Доминику из белья. Она же с готовностью помогла ему справиться с рубашкой и брюками.

Замерли под прохладными струями, полностью обнаженные, тяжело дыша и настойчиво глядя друг другу в лица, в действительности мало что различали и понимали.

Сердце Градского рвануло куда-то далеко за пределы анатомического положения. Настырно застучало в горле и голове, гулкими ударами сбивая работу всех возможных органов чувств.

Ему стоило вести себя как-то отличительно. Не по-бл*дски, не по-скотски… Ведь Доминика — его будущая жена. Мать его будущих детей. Женщина, с которой он собирался спать до конца дней своих. Успеет еще насытиться. Успеет… Надо было проявлять уважение. Надо было…

"Стой же!"

"Стой…"

Но вся выдержка легла на кафель вместе с остатками мокрой одежды.

Собирался ее тр‘хать.

Толкнув Доминику за пределы душевого водопада, огладил подернутую мелкой дрожью влажную кожу.

— Се-рёжа…

— Да, маленькая… Сейчас все будет.

Подняв ее ногу, обвил ею свое бедро. Отрывисто и шумно выдыхая, прижался членом к нежной и горячей плоти. Подхватывая вторую, аккуратно притиснул Доминику спиной к запотевшему мату стекла, попутно представляя, какие охрененные отпечатки оставит там ее тело.

Вставил, и она так невероятно сладко дернулась. Резко выдохнула, словно он воздух из нее выбил, хотя в этот раз действовал достаточно осторожно. Откинув голову назад, часто и в то же время словно заторможенно заморгала.

Завис на ней визуально, забывая о том, что огненная кровь до боли распирает член, что весь низ живота горячим узлом связан, что все его звериное существо требует двигаться, рвать вперед, к финишу нестись…

Ее припухшие губы распахнулись, а он замер, ожидая тот самый стон, который вибрировал в ее груди. Но Ника словно дышать перестала. Тогда Град, мало соображая, что именно от нее добивается, хрипло выдохнул:

— Кричи…

И она, выдыхая, разошлась надсадными стонами.

Глаза закатила.

Толчок. Второй. И… она кончила.

"Да будь же ты милосердной, Плюшка!"

Градский и сам, то ли стонал, то ли хрипел, отлетая от того, как она пульсирует и стискивает его плоть. Продолжал двигаться на инстинктах. Не понял, в какой момент начал кончать. Мощно и долго, отрывисто вбиваясь в ее влажную и горячую плоть. Если бы нужно было вытаскивать, определенно, не успел бы…

На второй заход пошли буквально через несколько минут, уже в спальне. Сбросив Нику на покрывало, только тогда сообразил спросить:

— Не болит у тебя?

— Нет. Только как-то непонятно тесно.

— Тесно? Ты меня убиваешь, Кузя… Я хренею… — почти простонал Градский. — To есть кончила ты со второго толчка, потому что тесно тебе было?

— Ты такой дурак, — толкнула его в грудь, пряча улыбку.

— Тесно мне, Плюшка. Глаза на лоб. А тебе должно быть только приятно.

Прикусывая верхнюю губу и размазывая расфокусированный взгляд по потолку, она на долгое мгновение задумалась.

— Ну, мне приятно. Очень, — подытожила, в конце концов. — Просто не рассчитывала, что каждый раз так тесно будет… Ты, наверное, слишком большой.

— Молчи уже, — накрыл ее рот ладонью. — Не взрывай меня.

Ника сверкнула глазами, без голосовых связок транслируя ему все, что думает. А его мозг разбили воспоминания, как шесть лет назад он ее так же затыкал и зажимал. Грудь будто огненной стрелой пронзило, вздохнуть с трудом получилось.

Наклонившись ближе, заменил ладонь ртом. Поцеловал достаточно мягко и осторожно, прихватывая ее губы кожно и ласково. Но Ника, подавшись навстречу, абсолютно некорректно смазала все старания Града. Обвиваясь вокруг него руками и ногами, прижалась всем телом. Толкнулась в рот языком.

И все… Мысли, короткими неясными вспышками, в сбитую кашу. Дальше на голых инстинктах.

А стоило проникнуть внутрь ее тела, контроль окончательно дал сбой. Откуда в ней столько страсти? И как она уживалась с этой, *б вашу мать, оглушающе-прелестной стыдливостью? Почему даже там она ощущалась совершенно иначе, чем другие? Охранительно нежной, обжигающе горячей, ох‘ительно ароматной и влажной.

Она вновь раскидала его на куски.

— Серёжа, — сладко выдохнула Ника ему в губы уже после финиша. — Серёжа, я должна тебе сказать…

— Говори.

Посмотрел на нее с ожиданием. Но тут она вдруг зажмурилась и отрицательно замотала головой.

— Нет?

— Нет. Не могу. Может, потом…

А у него нутро разодрало тревогой. Что такого она не могла ему сказать? Ее еще что-то беспокоило? Ему с этим что сделать? Снова зашить по живому и подождать, пока она созреет и раздавит его своими новыми страхами?

— А мне что думать, пока ты сможешь? — не мог не спросить.

— Что все хорошо. Сейчас все хорошо, — заверила его Доминика. — Честно.

Градский приложил все усилия, чтобы не накручивать себя. Нельзя было развивать скорость. Нельзя было… Существовал большой риск снова уйти в кювет. Ему ли не знать, как это было в последний раз.

Еще раз смяв губы Ники в ненасытном поцелуе, заставил себя с нее слезть. Откинувшись на спину, привлек девушку к своему боку. Она сама устроилась удобнее, поворачиваясь к нему спиной и прижимаясь, мать вашу, к его паху ягодицами. Сплела свои пальцы с его и, тихонько вздохнув, прижала их к животу.

— Спокойной ночи, Сережа, — закрыла глаза.

Он несколько раз напомнил самому себе собственный возраст и разнообразие женщин, с которыми ему за зрелую часть этих лет пришлось тр*хаться.

"Хватит ее трогать…"

"Пусть отдыхает…"

"Завтра…"

Планомерно выравнивая дыхание, заторможенно смотрел на изгибы обнаженного тела. И ничего не мог с собой поделать. Он был прямолинейным, ненасытным и свободным от каких-либо *бучих моралей. Но Доминику следовало беречь. Для нее подобная нагрузка еще непривычна. А завтра ей на работу. Не хотел, чтобы она их секс с каждым телопередвижением вспоминала.

Вскоре сердцебиение вернулось в норму. Закрывая глаза, Градский решил, что сможет заснуть.

У Кузнецовой же были свои виды на ситуацию. Дождавшись, когда его дыхание стало глубоким и размеренным, осмелилась сказать то, что давно выжигало ее изнутри:

— Я так люблю тебя, Серёжа… Очень-очень.

Едва успела закончить, как Градский внезапно, к ее тихому и необъятному ужасу, крепко сжал ее в кольце своих рук.

— Я тебя тоже, Республика.

Подскочив, оглянулась. А поймав его довольную ухмылку, спрятала лицо в ладонях.

— Я думала, ты спишь! Зачем? Зачем ты притворялся?

Его счастливый смех отразился от стен и прошелся по ее нервам наждачной бумагой.

— Я не притворялся. Собирался спать. Не успел, — потянув за руки, попытался заставить Доминику открыть лицо.

"Ни за что на свете!"

— Мне так стыдно! Так стыдно… Немедленно погаси ночники! Иначе я умру.

— Да ты чего? Какой умру? Прекращай, Плюшка.

Она лишь жалобно пискнула и быстро-быстро замотала головой.

— Ну, хочешь, я помогу тебе справиться с неловкостью? — со вздохом предложил ей помощь.

Видел, как девушка притихла, явно рассчитывая на сказочное чудо с его стороны.

— Ты перемотаешь время назад?

Посмеиваясь, Градский придвинулся к ней ближе. Поцеловав подрагивающие на лице пальцы, тихо прошептал:

— У тебя на попке есть такая миленькая сексуальная родинка, с левой стороны, ближе к…

Шумно выдохнув, Доминика оторвала ладони от лица, чтобы с возмущением толкнуть его в грудь.

— Ты такой придурок! Такой придурок!

А Градский хохотал уже на всю комнату. Поймав ее руки, прижал их к своей груди.

— Я больше никогда не разденусь! Я больше никогда, слышишь? Никогда!

— Я люблю тебя, Ника, — продолжал смеяться он. — Я люблю тебя. Ты сказала, что и ты меня тоже. Я слышал. Все.

— Дурак… Дурак же…