Глава 12

Осень

Орин

Звонок в дверь прервал его тренировку, и Орин, накинув рубашку, пошел к двери.

На пороге застыла молодая женщина, одного взгляда хватило, чтобы распознать в ней осеннюю. Распущенные рыжевато-каштановые волосы, светлое платье до пола, кожаная обувь. Множество мягких браслетов из цветных нитей, жилет серого меха. Мило.

— Простите за поздний визит, — она стиснула тревожно свои тонкие руки, заглядывая мужчине в глаза. — Но мне очень нужна ваша помощь. Я приходила к вам в Хранилище, вы вряд ли помните… Но меня поставили в список ожидающих на год вперед, а мне нужно срочно. Очень срочно, понимаете? Я готова… расплатиться.

— Вы потревожила меня в моем доме, в такой час. Как вы узнали адрес? — с насмешкой протянул он. — Чего хотите?

— Меня зовут Анетт…

— Разве я спрашивал ваше имя?

— Простите, господин дознаватель! Мне нужно воспоминание!

Конечно. Для чего же еще она пришла. Орин окинул гостью хмурым взглядом и посторонился, приглашая в дом. Возможно, этот визит будет ему полезен. Последнее время в его окна слишком часто заглядывают посторонние, кое-кого стоит отучить от столь скверной привычки. И заодно объяснить некие звуки в своем доме. Женщина… Самое простое объяснение для любопытных. Простое, понятное и отбивающее желание заглядывать в чужие окна.

Он прошел в гостиную, зажег свет и потянулся к столику возле кресла, налил себе янтарный напиток, согрел бокал в ладонях. Девушка смотрела на его действия жадно, покусывая свои полные губы. Хороша, и знает об этом. Опустила ресницы, потеребила тонкими пальцами поясок платья, словно в растерянности. Лорд снова усмехнулся. Для того смущения, которое она хотела изобразить, слишком продуманны были действия, осенняя Анетт.

— Говоришь, готова заплатить? — он все еще держал бокал в руках, не поднося ко рту. Ее глаза расширились, темный зрачок залил голубую радужку. Облизнула губы.

— Конечно! — осенняя сорвала с пояса кошель.

— Мне не нужны деньги.

Снова быстрое движение ее языка и откровенное облегчение во взгляде.

— А… а что вам нужно? — притворное смущение, деланное непонимание. Взгляд из-под ресниц. Чуть отставленная ножка и разворот, чтобы мужчине видна была ложбинка груди. Милая Анетт. Все, что нужно он увидел в первую песчинку ее нахождения в доме.

— А что ты еще можешь мне предложить? — лорд играл без интереса, хотя, возможно, ей удастся его удивить? Нет… Увы.

— Себя… — шепот с придыханием, на щеках румянец. Еще одно облизывание губ, на этот раз настоящее. Он осмотрел на свет жидкость в бокале… Скучно. И противно. Он ненавидел продажность в любом ее виде. А особенно продажность такую — женскую.

— Хорошо, — она вспыхнула и шагнула ближе, но мужчина покачал головой. — Отойди к столу. Сядь на него. Подними одну ногу и поставь стопу на стол. Теперь подними юбку.

Она исполнила. Щеки стали пунцовыми, девушка дергалась от яркого света, что заливал комнату. Медленно подняла светлую ткань. Белья под платьем ожидаемо не оказалось.

— Раздвинь ноги. Шире.

Орин посмотрел на ее бедра, бесстыдно раздвинутые, вывернутые. На рыжие волосы между ними. На женское лоно — столь открытое, беззащитное и порочное. Анетт тяжело дышала, ее грудь вздымалась, на глазах — слезы. Лорд со злостью прищурился. Какая странная реакция. Просто заняться с ним сексом ей было не стыдно, она возбудилась от мысли, что ее будет иметь дознаватель, а вот такая поза, с раздвинутыми ногами, стала для нее унижением.

— Поласкай себя, — негромко приказал он.

— Что?

Она все еще наделась, что он просто подойдет и сделает то, что делают мужчины.

— Ты слышала. Твоя плата — оргазм. Твой. И у меня мало времени.

Она вздрогнула, неуверенно тронула себя между ног. Орин выразительно посмотрел на песочные часы. Пальцы Анетт задвигались, теребя складочки, еще неуверенно, но все больше увлекаясь процессом. Золотой песок струился по узкой стеклянной колбе, песчинки бесшумно отмеряли время. Голова девушки откинулась, она тяжело дышала, удовлетворяя себя. Ее сознание билось в клетке шор и правил, но оттого и наслаждение было таким острым. Выход из обыденности, пикантность ситуации и запретность удовольствия смешались для нее в такой коктейль, от которого она не сдержалась и закричала, взрываясь наслаждением. А ведь столько лет делала это молча и под одеялом… Орин невесело усмехнулся, отворачиваясь. Возбудила ли она его? Не настолько, чтобы присоединиться. Он любил игру с достойным противником, а осенняя Анетт слишком предсказуема для того, кто хранит воспоминания множества порочных жизней.

Она рухнула на стол спиной, даже не в силах свести дрожащие ноги.

— Какое воспоминание ты хочешь получить? — игра получилась не слишком занимательной, теперь он хотел, чтобы она ушла, и как можно скорее.

Девушка не слезла — сползла со стола, путаясь, стала поправлять юбки. Он смотрел, не моргая и не сомневаясь в том, что ей нужно. Вариант лишь один — деньги.

— Я хотела бы узнать, где мой покойный муж спрятал деньги… — пролепетала она, избегая смотреть ему в глаза. Протянула накопитель. — Это кольцо было на нем всю жизнь…

Янтарный напиток обжег мужчине глотку и камнем провалился в желудок. Вот же гадость… Боль разорвала внутренности, вскрыла кувалдой, разрезала тупой пилой. Он быстро отматывал ленту чужих воспоминаний, события жизни осенней Анетт и ее мужа. Бесстрастно рассматривал эти кусочки мозаики, которые они столь бережно лелеяли. Сразу начал смотреть ближе к концу. Неудачное замужество, жадный муж. Обоюдные измены. Милый садовник в господском доме, где она прибирает… Все это оставляло его равнодушным. Ухватил за кончик один образ: взгляд супруга. Быстро рассмотрел обстановку комнаты: кровать, стол, кресло с истертой обшивкой. Картина…

Янтарь памяти расползался по венам, отравляя кровь — все же на сегодня эта доза была лишней…

— В старой картине тайник, — чуть хрипло из-за сжавшегося горла кинул ей.

Ее глаза расширились, она бросилась к дознавателю, попыталась дотронуться до руки. Орин убрал ладонь.

— Уходи.

Анетт помялась. И вновь все понятно… Она все еще не верит, что продолжения не будет.

— Просто уйди, — приказал он, прежде чем девушка открыла рот.

— Вы… вы… — голубые глаза осенней снова наполнились слезами, и мужчина вздохнул. Он устал. Почему все люди такие одинаковые? Получила свое воспоминание, получила удовольствие, он к ней пальцем не прикоснулся, но при этом девушка чувствует себя несчастной и униженной?

— Я чудовище. Понятно. Пошла вон.

Анетт выскочила за дверь, уже в коридоре разразившись слезами.

Орин откинулся в кресле и закрыл глаза. Иногда он ненавидел людей… хотя нет. Он их не понимал. Может, от того, что понимал слишком хорошо.

* * *

Лето

Кай

Я почувствовал ее раньше, чем открылась дверь.

Лили сидела на ковре, играя с Мраком, который благосклонно позволял ей это. Кот вырос за два месяца, стал крупнее, оброс гладкой смоляной шерстью, и уже не походил на того заморыша, которым вылез из мокрой коробки. Теперь это был сильный и красивый зверь, с независимым и упрямым характером. Правда, Лили он позволял делать с собой все, что взбредет девчонке в голову, и даже готов был носить глупый бантик на шее, делая ее совершенно счастливой.

В этом вопросе мы с котом были солидарны.

Я насторожился, отложил книгу, которую пытался читать. И синевласка сразу почувствовала смену моего настроения, обернулась вопросительно.

— Цветочек, посиди немного в садовом домике, — как можно спокойнее попросил я. — У меня… гости.

— Откуда ты знаешь? — она удивленно обернулась на закрытую дверь.

— Знаю. И выйди через террасу, пожалуйста.

Лили кивнула, подхватила Мрака и ушла, тихо закрыв за собой дверь.

Милинда вошла в дом, открыв дверь своим ключом. Остановилась в проеме, рассматривая меня. Узкое белое платье, серебристый мех на плечах, перчатки. Волосы распущены, лишь с одного бока их удерживает матовая камея.

— Давно не виделись, Кай, — она шагнула в гостиную, цокая высокими каблуками. Время не тронуло прекрасное лицо Милинды, не оставило на нем за прошедшие годы ни одного отпечатка. На вид ей не больше двадцати. Наверное, время тоже было в нее влюблено, как и все вокруг.

— Не могу сказать, что рад тебя видеть, — я отошел к стойке, с сожалением вспомнил, что в доме не осталось спиртного, и достал турку. — Но так как семья потрудилась дать мне хорошее воспитание… кофе?

— Я предпочла бы бокал красного вина, — Мили села в кресло, закинув ногу на ногу и качнув узкой ступней в тонком чулке.

— То есть кофе ты не будешь? — уточнил я, насыпая молотые зерна и заливая водой.

— Все такой же грубиян под маской любезности, — хрустальный смех прозвенел идеальными острыми льдинками. — У меня к тебе дело, Кай. И мы могли бы обсудить его за ужином.

— Говори. А на ужин у меня другие планы.

Она поднялась из кресла одним гибким движением и прижалась к моей спине.

— Кай… Ну зачем ты так со мной? А я соскучилась…

Повернулся, с удивлением глядя в ее запрокинутое лицо и вслушиваясь в эмоции. Странный коктейль. Острый. И самой сильной эмоцией в нем было… желание. Она не пыталась скрыть это чувство, и даже без своей аномалии я уже видел это в ее глазах.

— Боги, Мили, — усмехнулся я. — Ты за этим пришла? Прости, я не в настроении.

— Язвишь? — она облизала губы и тоже усмехнулась, увидев мгновенный отклик в моих глазах. — Брось, у меня это всегда лучше получалось. — Подняла руку, прикоснулась к моим губам, лаская их. Я перехватил ее запястье и осторожно отодвинулся, понимая, что горло предательски свело. — Зачем ты пришла?

— Я же сказала — соскучилась, — Мили отошла, вытащила из сумочки конверт и положила на стол. Снова села в кресло. — Не посмотришь?

— А там что-то новое? Кстати, странно, что явилась сама. Последнее время ты ограничивалась своим доверенным доставщиком. С чего такие перемены?

— Может, я решила проведать любимого брата? — она усмехалась, откинув голову. Черные волосы лежали на ее плечах, словно вода в реке, сияя глянцевым ртутным блеском. Кофе зашипел, заливая плиту, но я не обратил внимания, прислушиваясь к ее эмоциям. Конечно, на Милинде была защита, самая сильная из возможных, не чета тому хрупкому шарику, что висел на шее синевласки.

Вспомнив о Лили, посмотрел в окно, что выходило в сад. Девушки там не было видно, но я чувствовал ее присутствие. И от этого становилось теплее.

— У тебя кто-то появился? — Милинда подобралась, насторожилась, хотя ее поза почти не изменилась.

— Я посмотрю, — кивнул на конверт, игнорируя ее вопрос. — И сообщу тебе решение.

— Просто оплати это, Кай, — с нажимом ответила она.

Снова поднялась, подошла, оперлась рукой о стойку. И рассмеялась.

— Какая милая зверушка. Тебя потянуло на что-то… мм… необычное?

В саду на дорожке стояла Лили, с любопытством рассматривая гнездо в ветвях дикой яблони.

— Уходи, — бросил я.

— Брось, Кай, — она скользнула ладонями по моим рукам. — Это ведь несерьезно. Ты ведь всегда любил только меня, правда? А зверушки… Сегодня с синими волосами, завтра с зелеными, сколько их было? Я не ревнивая… Почти.

— Убирайся, Милинда. И больше не приходи. Замки я сменю сегодня же.

— Кай, я глазам своим не верю! — Милинда рассмеялась. — Неужели ты поверил, что можешь измениться? Поменять свою суть и стать другим? Ты заигрался в обычного человека, с семьей и котом? — она откинула голову, блеснув белоснежным зубами. И резко оборвала смех. — Ты чудовище, Кай. И всегда будешь им. Это твоя суть, уж мне ли не знать…

Она прижалась ко мне резко, всем телом, закинула руки на шею. Запах горьких духов окутал, не отпуская, и синяя бездна глаз снова поманила обещанием.

— Ты чудовище, и ты мой, Кай, — шепот Милинды я слышу всем нутром. — Мое чудовище… Ты забыл?

Она сама отодвинулась и отошла, неспешно надела перчатки.

— Ты уже рассказал зверушке о себе? — спросила она, не поднимая глаз, сосредоточившись на разглаживании складок мягкой кожи перчаток. — О том, что тебя больше всего возбуждает? О твоих… мм… увлечениях? Оставил на ней следы своей… любви? Конечно, нет, — она подняла глаза. Синяя ледяная пустошь. — У тебя сейчас карамельный период. Что ж, понимаю. Но это ведь быстро пройдет. Как быстро ты захочешь почувствовать ее боль?

— Замолчи.

— Почему? Это ведь правда, — она прищурилась. — Как это называется? Эмоциональное выгорание. Деформация сознания. Неспособность на чувства и обычные человеческие отношения… Звучит даже красиво, если не знать смысла. Ты любишь лишь боль, только она дает тебе ощущение жизни. И это уже не изменить.

Милинда пошла к двери, покачивая бедрами. В ее движениях не было ничего нарочитого или театрального, она была сама грация и естественность, безупречная и идеальная, как морозный узор на стекле.

Развернулась в дверях.

— Подумай об этом, Кай. Ты увлечен, я вижу, но ты должен прогнать эту девочку. Ты убьешь ее. Ты ведь это понимаешь? — ее лицо вдруг исказилось. — Хотя мне плевать. Развлекайся. Может, мне стоит просветить зверушку на твой счет? Могу посоветовать пару… приемов для удержания твоего внимания. Пока она еще жива.

Я оказался рядом быстрее, чем успел подумать, и сжал ей горло.

— Не приближайся к Лили, Милинда.

— Лили… надо же, — ее голос исказился, охрип, словно от долгих слез. И сами глаза затуманились — омытые дождем летние небеса… Милинда убрала мою руку от своего горла и медленно прижалась губами к открытой ладони, не спуская с меня глаз. — Ненавидишь меня? — хрипло спросила она. — Почему? Ты сам во всем виноват. Страшная у тебя любовь, брат.

Ее губы снова прижались к центру ладони, язык мягко лизнул. Мое тело дернулось, а пальцы сжались. Мои руки помнили ее и реагировали раньше, чем я успевал запретить себе это. Мили снова провела языком, и ее снежные глаза зажглись удовольствием, когда она почувствовала мою реакцию.

— А безумие заразно, — она отпустила мою руку, развернулась и ушла.

* * *

Лили вошла, когда я уже доламывал дверцу холодильного шкафа. Вскрикнула за моей спиной и бросилась на меня, неуклюже пытаясь удержать мои руки с красными от крови, сбитыми костяшками.

— Тихо, тихо, все хорошо… хорошо… — она что-то бормотала, но я не понимал, лишь глотал ее чувства, слизывал, как одуревшая от жажды собака лижет утреннюю влагу на камнях. Ее тепло обволакивало одеялом, успокаивало.

— Все хорошо… — голос у синевласки чуть сиплый, значит, она снова кашляла. Плохо… Завтра отвезу ее к врачу. Она отшучивается, говорит, что все в порядке, а я идиот — верю. Или мне удобно верить. Ведь я чувствую ложь. Завтра же…

Лили присела рядом, сноровисто облила мне руки дезинфектором и ловко перевязала.

— Не спросишь, что со мной? — нагрубил я.

— Потом сам расскажешь. Если захочешь, — она подняла глаза, внимательно глядя мне в лицо. — Я за тебя испугалась. Не делай так.

Я коротко вздохнул. Не врет. Действительно, испугалась. За меня.

— К утру зарастет, — прохрипел я. — Это… почти не больно.

— Зато мне больно.

Я сжал ее плечи, притягивая к себе, жадно впился в губы. Меня колотило, тело дрожало от возбуждения, вызванного другой. И я хотел разрядки. Придавил синевласку к полу, сдирая ее штаны, прикусывая кожу и желая большего…

— Кай, перестань. Пожалуйста! — Лили попыталась оттолкнуть меня, но ее жалких силенок не хватало даже на легкое сопротивление. Я просто сжал ей руки, вздернул, прижимая к полу над ее головой, и разодрал другой рукой майку, обнажая острую грудь. Останавливаться я не собирался и не прекратил бы, если бы Лили вдруг не захрипела и не начала кашлять, до слез, до судорог. Безумие схлынуло, как не было, и я в ужасе прижал синевласку к себе, метнулся, разыскивая свой браслет.

— Сейчас, маленькая, сейчас, подожди… Сейчас врача…

— Не надо врача…

— Тихо.

Браслет обнаружился под диваном, и я вдавил крайнюю кнопку так сильно, что она мигнула и погасла. Сел на диван, укачивая Лили, прижимаясь губами к ее волосам. Снова торчат, словно иголки.

— Прости… прости меня! Я тебя испугал.

— Кай, — глаза теплые, медовые, солнечные. Кошачьи. — Кто она?

— Сестра. На полгода младше.

— Как это? Не может так быть — на полгода.

— Я приемный ребенок, — укачиваю Лили, и становится легче. Страх за нее вытеснил безумие. — Меня усыновили в семь лет, я это помню. Все, что было до этого — очень смутно. И очень ярко день, когда я вошел в дом приемных родителей. Милинда была первой, кого я увидел.

Синевласка смотрит спокойно, и в ее глазах нет отвращения или злости, а то, что есть, заставляет мое сердце стучать, как молот…

— Ты ее… любишь? — и упрека в ее глазах тоже нет.

Я закрыл глаза, чтобы не смотреть на синевласку.

— Я не знаю, как это назвать. То, что я к ней чувствую. Знаешь, есть люди, которые прорастают в тебя. Насквозь. В сердце. Легкие. Селезенку. В нервы, мышцы, кожу и мозг… словно сорняк. Или паразит. И избавиться от этого невозможно. Можно пытаться… выкорчевывать… но не получается. Никак не получается. Прости. Не надо тебе этого… знать.

Врачи, приставленные к дознавателям, реагируют очень быстро: наши жизни ценят и берегут, хотя мы самые здоровые люди во всех протекторатах. Эскулап поджал недовольно губы, когда понял, что лечить нужно не меня, а синеволосую девушку, но быстро сменил гнев на милость, получив щедрое вознаграждение. Он даже шутил, прослушивая легкие Лили, но меня это не обмануло. Ложь имеет неестественный лиловый оттенок, она разливается в воздухе, словно щупальца гигантского осьминога, заполняя собой тесное пространство и не давая дышать. И я порадовался, что синевласка не может видеть наших лживых раздувшихся осьминогов, что множились в комнате с каждой улыбкой. Моей и врача.

Цветочек уснула, и мы вышли в гостиную.

— Мне нужен список врачей и учреждений, где ей помогут. Рекомендации. Направления. Все, что вы можете сделать для ускорения процесса лечения.

— Не спросите, чем она больна? — врач поймал мой холодный взгляд и осекся. — Уже знаете. Конечно, запамятовал… Да, я все сделаю. Но это будет довольно… дорого.

Он снова осекся под моим взглядом.

— Какие у нее шансы?

— Любовь творит чудеса, господин дознаватель.

— Странно слышать это от врача, — сухо бросил я.

— Чем больше я работаю, тем сильнее понимаю, что не все подвластно разуму. Возьмите. Здесь рекомендации и лекарства, которые ее поддержат. Но не стоит откладывать лечение. Болезнь коварна, девушка будет чувствовать себя хорошо, даже отлично, симптомов, кроме редкого кашля — никаких. Но при этом медленно угасать. Так что стоит поторопиться.

— Разумеется.

Я проводил эскулапа и тихо прошел в спальню. Сел у кровати, глядя на освещенное ночником бледное лицо. Какая насмешка. Я столько раз искал смерти, и как никто заслужил ее, но жив и абсолютно здоров. А маленькая тонкая синевласка умирает… Несправедливо.

* * *

… — Ты убил его? — глаза Мили холодные до стужи. В них нет горя, есть злость.

— Его убил бродяга, — я неспешно наливаю себе малиновый морс с кислинкой прошлогодней клюквы. В доме кроме нас никого, лето на излете, и окна снова открыты. В них врываются порывы холодного воздуха, ощутимо пахнет надвигающейся грозой, но закрывать лень. Я люблю грозу. И вдыхаю полной грудью, улыбаясь.

Мили дергает меня за руку, заставляя повернуться.

— Не ври. Это ты! Я… знаю… А тот бродяга… Он даже не мог толком описать Ариса!

Я поворачиваюсь, заглядываю ей в глаза. Милинда на голову ниже меня и стоит, запрокинув лицо и сжимая губы. Она злится, и я пью эту злость, как горький морс.

— А даже если и так, — улыбаюсь я. — Даже если так, Мили. То что? Что ты сделаешь?

Она не отвечает, а я пожимаю плечами и ухожу наверх, в свою комнату. Нужно собираться, утром я уезжаю в академию. Все же успел замерзнуть, стоя у окна, и сейчас меня слегка знобило. Быстро разделся, прошел в душ, надеясь согреться под горячими струями воды.

— Кай, мы не договорили!

Мили ввалилась в тесную душевую и гневно уставилась на меня, уперев руки в бока. Я посмотрел на нее через плечо.

— Я — договорил. И выйди, Мили.

— А я — нет. Поклянись, что ты не трогал Ариса!

— Не собираюсь я ни в чем клясться, — фыркнул я, потянувшись к баночкам с мылом. — И если ты не заметила, я собрался помыться.

— Скажи, что не трогал его, Кай! — Милинда пихнула меня в плечо.

— Я не трогал его, Мили.

— Ты врешь. Я знаю, что это ты. Чувствую!

— Если ты такая чувствительная, то зачем тебе мои слова? — съехидничал я.

Сестра замолчала, но уходить, похоже, не собиралась. Стояла, привалившись к стеклянной дверце, и рассматривала меня, сузив глаза.

— Это сделал ты, Кай.

— Ты ничего не докажешь, — я налил мыло на мягкую мочалку и провел по груди.

— Ты сошел с ума? Ты убил его, потому что ревновал!

Я лишь пожимаю плечами.

— Тебе ведь это так нравилось во мне, Мили. Разве нет? — я швырнул мочалку и повернулся к девушке. — Тебе ведь нравится видеть, как я ревную? Конечно, нравится. Ты тешишь свое самолюбие. Тебе всегда так нравились мои взгляды, мои отчаянные прикосновения, мой стыд. Ты знала, что я схожу с ума от тебя, и делала все, чтобы это не прекращалось. Входила в мою комнату в одном белье, чтобы пожелать доброго утра. Ложилась вечером рядом, целовала перед сном. Так по-сестрински, правда?

— Прекрати! — она чуть попятилась и в глубине синих глаз мелькнула легкая паника. Моя сестра красива. Она красива так, что захватывает дух. Красивая и талантливая, и с самого детства любит играть. Со мной.

— Почему? Мне надоели твои игры, Мили.

— Не подходи!

— Так выйди. Давай, Милинда, вали отсюда, пока есть возможность. Или снова сделаешь вид, что тебе просто любопытно? — я не трогал ее, лишь жадно втягивал воздух, не пытаясь скрыть, как на меня действует ее присутствие здесь, в этом влажном и тесном пространстве душевой. Мне действительно надоели эти игры. Ее взгляд скользнул по моему телу, медленно, так медленно, что я чувствовал его, как прикосновение. Мое тело уже дрожало от желания, член прилип к животу, и мысли путались. Я снова жадно втянул воздух и прижал ладонь к влажному стеклу, возле плеча Милинды.

— Ты так смотришь, сестричка… Хочешь потрогать?

— Нет.

— И кто здесь врет? — Я чуть склонил голову и медленно лизнул ее щеку. — Ты хочешь. Не понимаю, откуда знаю это, но знаю. Прикоснись ко мне, Мили. Давай. Я тоже этого хочу, ты же видишь. Ты действительно сводишь меня с ума.

— Нет…

— Прикоснись… — еще одно движение языком. Знаю, что уже не остановлюсь. Мы оба знаем это.

— Прекрати!

— Зачем мне останавливаться? Разве не для этого ты пришла?

— Кай, перестань. Не надо. Ты все неправильно понял…

Воздух вокруг нас тяжелый, густой настолько, что можно резать ножом. Я не прикасаюсь к ней, только смотрю. Наклоняюсь ближе.

— Серьезно? А по-моему, я все понял правильно. Ты хочешь меня, Мили, я это нутром чувствую. Желаешь снова потешить свое самолюбие, а потом сбежать? Только не в этот раз. Рассказать тебе, что я сейчас с тобой сделаю? Или сама догадаешься?

— Кай…

Я резко сжимаю ее ладонь и кладу на свой орган, который уже мокрый от влаги и смазки.

— Ну так как? Ты хочешь послушать, или сразу перейдем к делу?

Я грублю ей, не понимая, зачем делаю это. И знаю, что не отпущу, даже если она захочет уйти. Не позволю. Уже — нет.

Ее ладонь соскальзывает, вырывая у меня короткий и рваный вдох.

— Еще, Милинда. Ты же любишь играть. Вот мы сейчас и… поиграем. Прикоснись ко мне.

Она смотрит мне в лицо широко распахнутыми синими глазами. И медленно проводит пальцем по моему животу, груди, обрисовывает напряженные мышцы, касается губ. Я дышу коротко и тяжело, уже почти не в силах сдерживаться. И тоже трогаю ее губы, ладонью, зная, что сорвусь как только поцелую.

За стеной поместья белая молния разрывает полотно неба на две части, и ливень обрушивается на землю. Я чувствую это, хоть и не вижу. А потом ловлю дыхание Мили, прижимаюсь к губам, жадно глотаю ее воздух и трогаю ее влажный рот языком. Потом резко сдираю ее светлое платье, оставляя на ее теле отпечатки своих губ и ладоней. И рычу, когда она пытается меня оттолкнуть.

— Кай… — она что-то шепчет, но я не понимаю. Я уже ничего не понимаю. Я безумен давным-давно, я упал в бездну, из которой уже нет возврата. И я не хочу возвращаться, в этой бездне удобно, и меня больше не пугает чудовище в отражении. Я трусь об нее, как похотливое животное, трогаю вожделенное тело и приподнимаю, обхватив ягодицы.

— Прошу тебя…

— Проси. Громко. Проси отыметь во всех позах, Милинда. Начинай, — смотрю ей в глаза, не понимая, что творю. И она просит. Действительно просит, задыхаясь от желания и похоти, выгибаясь подо мной и вплавляясь в мое тело своим. Мы похожи на двух зверей, которые то ли борются, то ли совокупляются в душевой, не в силах дойти до дивана. Я делаю с ней все, срываясь от дикой страсти к нежности, от нежности к безумию, от безумия к поклонению. Я удовлетворяю свою многолетнюю затяжную болезнь, от которой мне никак не излечиться. Милинда — синеглазая и темноволосая, невинная до меня, и такая порочная. Мое сумасшествие, мое наваждение, мой сон… Та, которую не заменить никем и никогда, потому что она часть меня, моя тьма. Запах ее крови разрывает мне внутренности и бьет по нервами, оголенным и белым, словно слепящие глаза молнии. Я хочу ее стонов и криков, хочу этой дикости. Без остановки. До бесконечности. Снова и снова.

— Скажи, что любишь, Мили.

— Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, Кай…

— Еще.

— Люблю.

— Еще!

— Люблю! Люблю тебя!

— Еще!!!

И кончаю так, что срываю горло от вопля, и лишь в последний момент успеваю отстраниться.

Утыкаюсь лицом ей в волосы. Потом медленно поднимаю голову, все еще пытаясь успокоить дыхание. Внутри так странно пусто и холодно. Меня колотит, и я не понимаю, что со мной. Я даже не чувствую горячую струю воды, что все еще бьет мне в спину. Озноб растекается по телу, словно ледяная лужа. Кончики пальцев покалывает, как бывает от обморожения. Милинду я держу на руках, ее ноги обхватывают мои бедра.

— Тебе было больно? Мили?

Она смотрит мне в глазах, закусывает губу и пытается освободиться.

— Нет, подожди… Мили? Не смотри на меня так.

— Боги… Ты заставил меня… Ты заставил!

— Ты хотела этого не меньше меня!

— Ты меня заставил! — она вырывается и изо всех сил бьет меня по лицу. И еще раз. Сильно, разбивая опухшие от ласк губы. Я не двигаюсь и не пытаюсь ее остановить, позволяя бить снова и снова. Пусть, если так ей будет легче.

— Ты сейчас чувствуешь стыд и страх, я понимаю… но это пройдет. И я люблю тебя, Мили, ты ведь знаешь!

— Я бы никогда. Сама! Ненавижу! Ненавижу тебя!

— У тебя просто истерика. Мили, послушай… Ничего страшного не случилось, слышишь? Это нормально — любить друг друга… Милинда, да послушай же!

— Не трогай меня! Чудовище! Проклятый эмпат!

— Что ты несешь? Проклятье, Мили, прекрати меня бить!

— Я тебя ненавижу! Мне было противно, понял?

Я обхватил себя руками, пытаясь хоть немного согреться, но лишь сильнее вымерзал изнутри. Хотелось других слов, и от этих было больно.

Дверь моей комнаты хлопнула, впуская родителей, и я чуть не застонал в голос.

— Что здесь происходит?

Мне даже захотелось рассмеяться от абсурдности вопроса.

— А что, не видно? Играем… — все-таки благоразумностью я никогда не отличался…