Глава 17
Кай и Лили
Лето закончилось
Осень
Глупая девчонка бунтует и отказывается пить лекарства, ветер метет по мостовым опавшие листья, а в хранилище новая орита. Красивая, несчастная и упрямая. И задающая слишком много ненужных вопросов. Меня она порой забавляет, порой мне ее просто жаль. Но, возможно, Кристина появилась как раз вовремя, чтобы стать еще одной маленькой пешкой в давно надоевшей игре.
Правда, я слишком устал от партии и хочется на все плюнуть, и просто разом смести с доски все костяные фигурки…
Может, поэтому я стал ошибаться. Или я намерено оставил в коридоре ту рубашку, желая, чтобы синевласка увидела? Просто надоело врать.
Она и увидела, перепугалась, кинулась ко мне. Принялась ощупывать, искать смертельную рану, от которой я вот-вот загнусь.
— Кай! Там кровь! На твоей рубашке! Ты ранен? Что случилось? Скажи мне!
— Со мной все в порядке, Лили. Кровь не моя.
— А чья?
Когда она удивляется или боится, у нее глаза становятся круглыми, точно как у кошки.
— Имя не спросил, прости, — зло усмехнулся я.
Она моргнула, потом села на краешек кровати и руки на коленях сложила. Я все ждал, когда она догадается, сделает выводы, соотнесет с тем, что ей говорила обо мне Милинда, и отодвинется. Опустит глаза или отвернется. Но она все смотрела, и отвернулся я. А она спросила деловито:
— Тот человек… жив?
— Нет.
Лили закусила губу, подумала.
— А ты точно не ранен? И не ушибся?
Я застонал, обхватив голову руками. Вот же, бездна, и откуда она такая взялась!
— Цветочек, ты не поняла? Я убил человека. Ясно тебе?
— Я поняла, — она побледнела, и мне захотелось дать самому себе в морду. Попробовать что ли? — Зачем ты это сделал?
Неудержимо захотелось рассказать. Даже удивительно, вроде меня никогда не тянуло исповедаться. К тому же во мне нет раскаяния, лишь с каждым разом внутри больше горечи. Рассказать ей все, с самого начала, может, я даже смог бы найти слова… Но промолчал, кляня себя за минутную слабость. Вывалить на девчонку ведро грязи, и пусть в ней барахтается, пытаясь подняться? Ну уж нет. Как-нибудь сам. А Лили… она действительно достойна лучшего. Чего-то настоящего, того, что я никогда не смогу ей дать.
Я все смотрел в ее глаза, принимая решение.
— Мы расстаемся, Лили. Я позабочусь, чтобы ты ни в чем не нуждалась.
* * *
Осень
Кристина
Осень заканчивалась, и Старый Город уже ощутимо пах зимой. В первый ее день традиционно празднуется открытие янтаря, и улицы уже украсили многочисленными гирляндами и яркими цветными шарами. Теперь горожане просили богов, чтобы выпал снег и укрыл мостовые белым покровом. Но пока брусчатку лишь сковывал по утрам ледок и белый иней.
Кристина привычно посмотрела в окно, допивая утренний кофе. Спалось ей сегодня удивительно хорошо, и никакие кошмары не мучали. А осознание, что тайная дверь соединяет ее дом с домом лорда Дартера не тревожила, а напротив — успокаивала. И понять почему, девушка не могла. Она уже накинула шубку, собираясь выходить, как вдруг, поддавшись порыву, метнулась в спальню и вытащила из глубины шкафа шкатулку. Постояла мгновение, раздумывая, а потом решительно достала то, что лежало внутри, и вышла из дома.
Орин вышел на порог, стоило ей нажать кнопку звонка, словно ждал. В темных брюках и белоснежной сорочке, как всегда безупречный и собранный. Кристина сунула ему в руки тонкий браслет.
— Вот, возьмите. Это для вашего сына, — торопливо сказала она. И смутилась, опустила глаза. — Это последняя разработка Лекса… моего мужа. Очень сильная ловушка для излучения. Надевается на ногу и защелкивается, браслет не видно, и Кристиан его не потеряет случайно. Он безопасный… не беспокойтесь. И будет действовать несколько лет…
Орин молчал, и Кристина подняла голову. И покраснела под его взглядом.
— Я должен отказаться, конечно, — медленно произнес мужчина, — но… Но не буду. Я заплачу вам, Кристина…
— Не надо, — она поморщилась.
— Вы ведь понимаете, что эта вещь стоит огромных денег? Насколько я понимаю, ей нет аналогов…
— Это не важно, — она отвернулась, чуть ежась на ветру. — Я просто буду рада, если ваш сын избежит участи дознавателя. Возможно, за время, что ему даст этот браслет, вы сможете добиться отмены закона. Или каких-то изменений.
К дому Кристины подъехал экипаж, и она кивнула, все так же не глядя на Орина.
— Меня ждут.
Она развернулась и пошла по дорожке, чувствуя, что мужчина смотрит ей в спину.
— Кристина! Подождите, — он догнал через несколько шагов и замер, всматриваясь в ее глаза. — Спасибо. — Взял ее ладони, сразу обе, и прижал к губам, согревая дыханием. И отпустил. Крис кивнула и пошла к ожидающему ее водителю, стараясь не улыбаться. На душе было радостно, и ей ужасно хотелось рассмеяться.
* * *
В хранилище она приехала в прекрасном расположении духа, и по лестнице просто взлетела, уже предвкушая чашечку кофе в кабинете. И вскрикнула от неожиданности, когда ее грубо схватили за руку.
— Уже успела нажаловаться своему любовнику? — Хантер затащил ее в глубокую нишу за статуей Измененного, где царил полумрак, и голоса посетителей долетали приглушенно.
— Отпусти, — прошипела девушка, — с ума сошел? Я не понимаю, о чем ты!
— Какого демона Шелд начал меня проверять? — темные глаза мужчины зло сузились, и он снова сжал запястье Кристины.
— Руки убери, — холодно процедила орита. — Вопрос не ко мне. Меня куратор не посвящает в свои проверки!
— Что, и под одеялом не делится? — похабно усмехнулся Хантер.
Кристина вздохнула и изо всех сил наступила тонким каблуком на ногу дознавателя. Он вскрикнул и зло оскалился.
— Я сказала, руки убери! — Кристина чуть повысила голос. — А на вопрос я уже ответила. С Шелдом меня связывает только работа.
— Так я тебе и поверил! Все знают, что ты с ним спишь! Может, поделишься сведениями по-дружески? Он решил проверить весь уровень или только меня?
— Я сплю с Шелдом? — опешила Кристина. — Бред какой… Да с чего ты это взял?
— Так говорят, — Хантер пожал плечами и засунул руки в карман куртки. — С чего бы ему брать на работу такую, как ты? Он всегда работал только с опытными оритами. К тому же, я слышал, ты не справляешься. Но все еще здесь. Странно, правда? — он многозначительно улыбнулся и склонился, заглядывая девушке в глаза. — Слушай, Крис, давай по-хорошему. Ты мне поможешь, расскажешь, что происходит, а я — тебе. Подстрахую, где нужно, подскажу… со мной лучше дружить, правда, я могу быть очень полезен, уж поверь…
— Подожди, — Кристина нахмурилась, начиная понимать. — Все эти разговоры, ужин, заигрывания… Ты что, хотел, чтобы я передавала тебе разговоры с Шелдом? Секреты? Так, что ли?
— Слушай, ну не строй из себя невинность, — он досадливо фыркнул. — Сначала ты мне просто понравилась. Но можно и удовольствие получить, и — пользу. Поговаривают о больших проверках, и если ты мне расскажешь, все, что знаешь…
— Я ничего не знаю! — выдавила из себя девушка. Голова начала болеть, и она с трудом удержалась от желания сжать виски ладонями. — Я вообще не понимаю, что тут происходит. О чем ты говоришь? Да плевать мне на это!
— Тебе плевать, а мне нет! — снова разозлился он. — Если Шелд думает, что может меня выкинуть… он ошибается. Сильно.
— Я ничего не знаю! — почти выкрикнула Кристина. — Я ничего об этом не знаю! Играйте сами в свои игры, и руку отпусти!
* * *
Осень
Кай
Водителя отпустил, не доезжая поместья, и дальше пошел пешком, рассматривая дом на берегу. Родители гордились им по праву: трехэтажное здание с колоннами и широкой парадной лестницей впечатляло. Родовое гнездо семьи. Я не был здесь много лет.
Прошел по дорожке между аккуратно подстриженным кустарником, остановился у ворот. Охранник выскочил, и его эмоции были написаны на лице. Пренебрежение к пешему путнику, что стоит у ограды богатого дома, потом узнавание, изумление и страх.
— Господин? — выдавил он, пятясь. Я кивнул и прошел за ворота, отказавшись от сопровождения.
— Я знаю дорогу, Арнот, — негромко сказал я, останавливая охранника. Тот судорожно сглотнул. Страха стало больше.
— Я доложу госпоже…
— Оставайся здесь, — я почти улыбнулся, — а госпоже я сообщу о своем визите самостоятельно.
Он снова дернул горлом, но послушался. И правильно, все-таки это поместье принадлежит мне. И прислуге плачу жалованье тоже я.
До белой лестницы вела парковая дорожка, садовник, постригающий кусты, проводил меня взглядом. Его любопытство окутало меня вязкой пеленой и схлынуло, когда я отошел. Я чуть помедлил на пороге, прислушиваясь к своим ощущениям. И уверенно пошел в западное крыло дома.
Одно из неоспоримых достоинств эмпатии — умение находить любого человека по его эмоциям. Конечно, это могут не все. Я — мог. Чувства оставляют запах и цвет, словно шлейф, тянущийся за своим хозяином. Со временем он растворяется в пространстве, исчезает. Здесь шлейф вел меня через галерею на второй этаж, и я поднимался, не обращая внимания на удивленные и чуть испуганные взгляды, на поклоны, льстивые улыбки и шепотки. Толкнул дверь отцовского кабинета.
— Я ведь сказала, не беспокоить меня! — недовольно вскинула взгляд Милинда и осеклась. Медленно положила бумаги на черную лаковую поверхность стола, поднялась. Я скользнул взглядом по ее собранным в тугой узел волосам, синим глазам, бежевому платью. Ног не видно, но готов поклясться, что Мили на каблуках. Хорошо.
— Кай, — она произнесла это имя равнодушно, но легкая хрипотца и расширенные зрачки ее выдали. — Что ты здесь делаешь?
— Прикажи слугам уйти, Мили, — я прошел в кабинет, тронул пальцем хронометр на каминной полке. После смерти родителей здесь ничего не изменилось, надо же. Посмотрел на Милинду через плечо и перевернул песочные часы в серебряном ободе. Песок в них был золотой, и сквозь узкое горлышко он сыпался с тихим шелестом.
— Ты думаешь, что можешь просто прийти и приказать мне? — вспыхнула Мили. Вышла из-за стола, вскинув гневно голову. Я посмотрел на ее туфли и улыбнулся.
— Прикажи всем покинуть поместье, — повторил я. — Через десять минут здесь никого не должно быть. Я не хочу, чтобы они слышали нас. Тебя.
Снова улыбнулся, рассматривая ее лицо. Всегда удивлялся, что при такой нежной и светлой коже Милинда почти не краснеет. Лишь на скулах проявляются легкие мазки румянца, как сейчас, когда она поняла, что у меня на уме. Все же Мили прекрасно меня знала.
— Думаешь, что можешь просто так явиться ко мне и сделать, что хочешь? — она злилась, хоть и пыталась казаться равнодушной. — Не хочешь узнать мое мнение?
— Нет.
— Ты не меняешься! — Она нервно отошла к столу. — Все такой же эгоист. Просто берешь, что хочешь, и плевать тебе на окружающих, Кай!
Я без интереса рассматривал портрет родителей на стене и слушал, как шелестит золотой песок. Милинда швырнула ручку, которую вертела в руках, и с силой вжала кнопку вызова. Через несколько песчинок в дверь вошел седовласый прислужник, перевел взгляд с меня на хозяйку, склонил голову.
— Шен, велите всем покинуть поместье, — отрывисто бросила Мили, не глядя на мужчину. — Срочно.
— Но, госпожа… — изумился прислужник.
— Вы плохо слышите или понимаете? — синие глаза налились тьмой. — Кто останется в здании через десять минут, будет уволен!
— Простите, госпожа Милинда. Конечно… — пробормотал прислужник, спиной пятясь к двери. Тяжелая створка закрылась за ним.
— Не думай, что я подчиняюсь твоим приказам, — Мили оперлась бедром о стол. — Но ты прав, посторонним не стоит слышать наши разговоры.
— Я не собираюсь с тобой разговаривать.
— Ах, ты за этим явился? — Милинда расслабилась и усмехнулась. — Прости, я не в настроении.
Я рассмеялся.
— А мне наплевать. И в отличие от тебя, дорогая, я могу и не спрашивать. Но ты можешь сопротивляться, — золотой песок шелестит, и губы пересыхают. — Мне будет приятнее…
Ее губы тоже пересохли, и она провела по ним языком. Я на миг закрыл глаза. Еще немного. Надо подождать… Ждать трудно. Я рассматриваю ее лицо и молчу. Глаза в глаза, так, что кажется, еще миг — и мы оба задымимся от напряжения. Год за годом ничего не меняется, я чувствую это, как впервые: снова раздирающее нутро желание, ослепительная белая молния, выжигающая мое сознание. Я раздеваю ее взглядом, рассматриваю тонкое бежевое платье, облегающее изгибы и заканчивающееся ниже колена. Пытаюсь рассмотреть, есть ли под ним белье. Перевожу взгляд на маленькие пуговички у горла. Тонкую цепочку, что сбегает в вырез. Я даже знаю, что на ней висит. Синий камень, оплетенный золотой паутиной — мой подарок. И попутно самая сильная защита из всех возможных. Сколько раз я пытался защитить ее от себя… Или себя от нее.
Надо отвлечься…
Слушаю чувства прислуги: злость, недовольство, недоумение. У иных, напротив, радость. У всех — жадное любопытство… Большинство уже покинуло поместье, остались несколько самых нерасторопных или самых любящих горячие сплетни.
Надо подождать.
— Сними платье, Мили.
Она дергается, словно от удара. Вновь облизывает губы, и я чувствую, что сейчас сорвусь. Она нужна мне. Прóклятые боги, как же она мне нужна! Нужна вся, до самого дна, до самого темного и порочного нутра. Мне хочется заорать, что я не могу без нее жить, что я схожу с ума от этого притяжения, от этой тоски по ней, что не знаю, как вытравить ее из себя. Я слишком сильно ее люблю. Почти так же, как и ненавижу.
Но я молчу и жду. Ловлю ее эмоции. Сжимаю ладони до боли в костяшках и дышу, пытаясь расслабиться. Не могу. Милинда вздрагивает и медленно поднимает руку, дергает застежку на платье. Та не поддается, словно расплавилась от излучения нашего жара.
Последняя песчинка падает на золотую горку крупиц времени.
Я преодолеваю расстояние между нами в два шага и рывком сдираю бежевое платье, отрывая все эти пуговички и петельки.
— Сволочь, — Милинда стонет мне в губы. — Это было мое любимое…
Я вообще не понимаю, о чем она. Сметаю все со стола, толкаю ее на спину, обхватываю бедра. Погружаю язык в ее рот, задыхаясь от его сладкой влажности. Руки Мили дергают мой свитер, потом оставляют его и расстегивают ремень брюк.
— Нет, — выдыхаю ей в рот, перехватывая ее ладонь.
Нет, потому что я возбужден так, что боюсь кончить ей в руку.
— Кай… — ее стон слышно, наверное, во всем доме, Милинда не умеет сдерживать свои чувства.
Мы оба не умеем их сдерживать, потому что я тоже думаю лишь о том, чтобы скорее вколотиться в это тело… Впрочем, я уже вообще не думаю. Сжал ее ладони, прижал их к полированной крышке стола и вогнал член в ее тело. Сразу, без прелюдии и игры — какая игра, когда нас трясет от вожделения, и Мили мокрая настолько, что течет по ногам. Она кричит и выгибается, откидывает голову, и я кусаю ей шею и грудь, не переставая двигаться. Первый раз всегда такой — дикий. И второй тоже… Потом, может, наступит время ласк. Но пока лишь эта вколачивание в ее тело, с раздирающей душу страстью, болезненным острым наслаждением, хрипами, стонами, и всепоглощающей темнотой. Я не вижу ничего, кроме нее, я не чувствую ничего, кроме нее, я хочу двигаться в ее теле до бесконечности, но кончаю, потому что чувствую ее пик. И прихожу к финалу вместе с ней, все еще безотчетно сжимая ее ладони и переплетая пальцы.
Нас трясет, и тела обмякают, но мы оба знаем, что это лишь начало. Такие ночи наполнены безумием, они случаются редко, эта лишь седьмая за двенадцать лет.
Редко, но неизменно. Однажды я все равно прихожу к ней. Или она ко мне. Я не могу разорвать цепь, на которой она меня держит.
Милинда рассмеялась и оттолкнула меня, легко соскочила со стола. Из одежды на ней остались только туфли, бежевое платье превратилось в бесполезную тряпку. Но ее никогда не смущала собственная нагота. Я подобрал джинсы, влез в них и пошел к двери.
— Пойдем, подкрепимся. Я не ужинал.
Она хмыкнула, и покачивая бедрами пошла за мной, даже не подумав что-нибудь на себя накинуть. Я посмотрел, как она спускается по широкой лестнице из черного оникса на своих высоченных каблуках, даже не глядя себе под ноги, и придержал ее за руку. Развернул к себе.
— А я думала, что ты стал старше, и на этот раз мы действительно поедим, — усмехнулась Мили и застонала, когда я втянул в рот ее сосок. Я прижал ее к перилам, опускаясь на колени и прокладывая на ее теле языком влажные дорожки. Она уже дышала тяжело, но все еще старалась ужалить меня: — Интересно, что тебя заводит больше, Кай? То, что ты трахаешь меня под портретами всех наших предков, или то, что вылизываешь там, где только что имел?
Я поднял голову.
— Зато я знаю точно, что заводит тебя, Мили.
— И что же?
— Все, что я решу с тобой сделать…
Все же не зря я всегда жду, когда слуги уйдут. Милинда очень громкая.
* * *
До кухни мы все-таки дошли, и так как во всем поместье никого — пришлось довольствоваться холодными закусками. Моя сестра сроду не готовила, она даже не знает, как разбить яйцо. Странно, но мысленно я все еще называю ее сестрой.
Мили уселась на стул, чуть повернувшись и пожив локоть на спинку. Как всегда эффектно. А мне почему-то вспомнилось, как сидит Лили — ссутулившись, поджав под себя ноги и уткнувшись лицом в колени. Или выставив локти, когда ест.
Я отвернулся, укладывая на блюдо продукты. Конечно, никакой вины, я даже не знаю, что это такое.
— Покормишь меня? — Мили приоткрыла рот и провела языком по губам.
— Нет. — Сел напротив, окинул взглядом новую мебель, удобную и дорогую. — Неплохо, выглядит впечатляюще. — Обмакнул холодное мясо в соус и причмокнул. — М-м-м-м, все-таки старик Роджер — гений. Готовит потрясающе, всегда обожал его запеченное мясо.
— Ты мог бы остаться, Кай, — тихо сказала Милинда. — Это твой дом. Ты мог бы остаться.
Она не ела, лишь смотрела на меня, и на бледных щеках легкими мазками краснел румянец.
— Не думаю, Мили, — я ответил неспешно, как всегда.
— Ты прав, ни к чему. Надоешь слишком быстро, — она сверкнула синими глазами, и красные пятна усилились. Швырнула вилку, и та проскакала по столу, глухо позвякивая. — Тем более что я выхожу замуж.
— Нет, — я даже глаз не поднял, продолжая наслаждаться мясом. — Не выходишь.
Следующая вилка полетела в меня, но я уклонился и доел.
— Я тебя ненавижу! — Милинда вскочила, сжимая кулаки. — Ненавижу, понял! Ты что, издеваешься?
— Нет, — поднялся и отнес грязную тарелку в раковину. — Ты будешь есть? Или убирать?
— Ты надо мной издеваешься, — скривилась она. — Я выйду замуж, слышишь меня? Через две недели!
— Попробуй, — я пожал плечами и открыл кран, засунул руки под теплую воду.
— Увидишь, — она снова улыбалась.
— Надеюсь, кандидат живучий, — усмехнулся я. — И дотянет до брачной ночи.
— О, я уже выбрала. А брачная ночь… знаешь, мы решили не ждать. У него такое тело, что мне трудно было устоять, прости. И весьма впечатляющие умения. Рассказать, что он со мной делает? — ее губы изогнулись в насмешливой улыбке.
— Мне это неинтересно, Мили.
— Разве? А я хотела позвать тебя как-нибудь… С твоими пристрастиями тебе должно понравиться. Хочешь посмотреть, как я делаю это с ним? Он настоящий жеребец, поверь мне. Сможешь взять нас обоих! — она расхохоталась, а я поморщился. Моя порочная сестричка уже в красках представила то, о чем говорила. И ей это понравилось.
— Я не испытываю недостатка в развлечениях, Мили. И твой жеребец имеет огромные карточные долги, которые хочет выплатить за твой счет. Подумай об этом.
— О, с этого и стоило начинать! Ты за мной следишь? — кинула насмешливо, но я, конечно, уловил удовольствие.
— Присматриваю. Как всегда. За него ты замуж не пойдешь. Выберешь достойного человека — я подумаю.
— Жаль. Что ж… придется сочетаться браком без твоего благословения.
— Я уже ответил, — я тоже усмехался, рассматривая ее и вслушиваясь в ее чувства. Если бы я ощутил, что она действительно хочет этого замужества… Правда, не уверен, что сделал бы. Но нет. Мили снова играла, она никогда не откажется от меня. Так же, как и я — от нее. Никогда и никому мы друг друга не отдадим, и именно поэтому я сегодня здесь.
Она облизывает губы, и я внимательно слежу за этим движением. Милинда улыбнулась и положила ногу мне на колени, прошлась пальчиками по бедру и толкнула в грудь.
— Целуй.
Я пожал плечами и прижал ее лодыжку к губам, втянул в рот один пальчик, пощекотал языком. У Мили чувствительные стопы, и она любит такие ласки.
— Как поживает твоя зверушка? — Мили язвит, но я чувствую ее злость.
— Какая именно?
— Синеволосая и тощая, — любезно уточняет Милинда.
— Понятия не имею, — мой язык проходит по чувствительному своду ноги. И снова возвращаюсь к ее пальчикам, слегка прикусываю. — Тебя это волнует?
Поднял голову, с улыбкой рассматривая красивое лицо Милинды. Она сузила глаза, но лишь на миг.
— Нет.
— Врешь, — я тихо рассмеялся и занялся второй ногой. — Ты злишься. И ревнуешь. И пытаешься заставить ревновать меня. Зря, Мили.
— Я не ревную к безродным шавкам. Где только ты ее подобрал? Если бы не знала, что янтарь выжигает любую инфекцию, побрезговала бы тобой. Правда, Кай, мне казалось, что у тебя есть вкус. Все-таки семья дала тебе прекрасное образование! Откуда такая любовь к… отбросам? Возможно, это память о настоящих родителях, кто знает? Наша память так удивительна, правда? — она рассмеялась. — В тебя столько вложили, а ты по-прежнему ведешь себя, как уличный пес… Валяешься в дерьме и радуешься этому. Ах, прости, я забыла, что радоваться ты тоже не умеешь!
Я целовал по-прежнему мягко, даже нежнее, чем в начале, ни разу не сбившись и не вцепившись зубами в кожу до крови. Поднял голову, улыбаясь.
— Тебе пытаешься сделать мне больно, Мили? Почему?
— А ты залезь в мою голову и узнаешь. Ой, ты же не можешь. Я единственная, кого ты не можешь изменить под себя и заставить тебя любить, да, дорогой? Такая странная прихоть твоего больного разума! Какой-то там блок, забыла все эти названия! — она смеется, откинув голову. — Хотя не могу не признать… Ты хорош… Иногда. Нежнее, Кай.
— Попроси, — я сжимаю зубы, с удивлением пытаясь понять, что со мной. Желание никуда не исчезло, тьма сводит с ума, но я хочу уйти. Просто развернуться и уйти из этого дома. И поэтому я резко встаю и разворачиваю Милинду к себе спиной, зная, что она терпеть не может эту собачью позу. Но я заставляю, и она снова подчиняется, как всегда.
Уходил под утро, когда Милинда спала. Подобрал свои джинсы, пытаясь вспомнить, где остальная одежда. Неслышно вышел из спальни, прошелся по галерее, касаясь рукой полированных перил. Красивый дом. Настенные бра освещали коридор и холл приглушенным розовым светом, отбрасывая блики на гладкие поверхности дерева и металла, утопая в коврах и гардинах, уютно освещая кресла и диваны… Мои настоящие родители были нищими, и когда я попал сюда первый раз, мне показалось, что очутился в волшебном замке. Милинда тогда стояла на этой лестнице, на самом верху, в белом платьице…
— Ностальгируешь? — я повернул голову. Мили все же проснулась, хоть я и старался не шуметь. Не люблю этот момент.
— Просто вспомнил, как ты стояла здесь в тот день, когда меня привезли.
— Да, — она не подходила, так и осталась у двери — растрепанная, босая и обнаженная. Обхватила себя руками. — Я тогда устроила истерику, не желая мириться с приездом в дом неизвестного братика. Возненавидела заранее. А потом тебя увидела. Просто любовь с первого взгляда. — Сарказм она даже не скрывала, и я отвернулся.
— Иди в постель, не мерзни тут, — пошел к лестнице. — Не знаешь, где я свитер оставил?
— В кабинете, — чуть слышно сказала она. — Кай…
— Выкини, не хочу возвращаться.
Я обулся, накинул куртку, не оборачиваясь и зная, что она все еще стоит наверху.
— Зачем же выкидывать? — с усмешкой бросила Милинда. — Отдам конюшему, у вас один размер, я проверяла. И для уборки навоза сойдет.
Я вышел, так и не обернувшись. Постоял на ступеньках, с силой втягивая холодный сырой воздух и запах осенних цветов. Мили дает мне то, что не может дать ни одна женщина в мире. И каждый раз я обещаю себе, что больше не приду. Но, кажется, лишь сегодня я в это действительно верю.
Пошел по дорожке, зацепив взглядом брошенные садовые ножницы возле розового куста. Отвернулся и ускорил шаг.