ГЛАВА 17

Он не пошел к Витгерду справиться о его впечатлениях о сегодняшнем вечере. Да и так понятно, что после произошедшего остался неприятный осадок у доброй половины собравшихся.

Не пошел он и к Ауро. Не видел смысла усугублять сложность ситуации всякими туманными изречениями.

Остаток ночи Майло Вардас провел в моральных спорах с самим собой.

Все же годы служения своей покровительнице и пост канцлера со всей ответственностью за судьбу королевства сделали его слишком черствым человеком.

Жестоко ли он обошелся с этой девочкой?

Да!

Но другого выхода не было. Сегодня он услышал песню ее сердца, а это значило, что для него обратной дороги нет. Но как это было прекрасно — слышать ее в начале вечера, и как больно — в конце.

Однако пусть лучше будет так. В чужих грехах нет ее вины, дочь Инге не заслужила участи своей матери.

Гинтаре Браггитас.

Девушка-солнце.

Эх, как Майло ее недооценил!

Увидев Гинтаре, почти до неузнаваемости изменившуюся, в платье утонченного вкуса, с украшенными жемчужными нитями волосами, Вардас утратил дар речи. Нет. Не потому что она напоминала призрак Инге. Тому, кто знал Инге очень хорошо, было ясно — мать и дочь разнились, как свет звезды и жар полуденного солнца. Нежная, мягкая, лучистая Инге и порывистая, стойкая, пусть и такая же яркая, но все равно другая — Гинтаре. Она ворвалась в его жизнь и перевернула все с ног на голову, даже не подозревая об этом. Сегодня он услышал ее, услышал ее зарождающиеся чувства к нему. Казалось бы, зачем ему такое счастье? Чем он заслужил это? Но у любви свои законы, возможно, боги создали любовь вообще ради забавы, чтобы потешаться над глупыми людишками.

Это чувство не подарило счастья ни Герде, ни Удвигу, ни кроткой Инге, которая заслужила счастье больше других в этом мире, хотя бы тем, что до последнего не оставила его сестру в момент отчаяния. Не забывала о нем и Бригги, когда они совсем осиротели и вынуждены были отправиться в Ивелесс к родственникам.

Любовь Гинты была бы ему наградой за долгие одиночество и боль, но что получила бы взамен сама девушка? Он не сможет подарить ей присущие юности нежность и ласку, не потому что жаль или нерасторопен в делах сердечных, а потому что часть своей души он пожертвовал богине теней для обретения знаний и силы, без которых его жизнь могла прерваться уже сотню раз.

И все же мимолетное чувство, робким ростком коснувшееся его сегодня на вечере, будет греть сердце в моменты полного одиночества, как сейчас. Воспоминания о минутах, проведенных в этом злополучном шкафу, останутся с ним до конца жизни.

Было что-то в этой нелепейшей ситуации, что заставляло глупую ухмылку не сходить с его лица. Когда она полуодетая рухнула в его объятия, он опешил. Даже испугался, что, возможно, кто-то воспользовался ее доверчивостью и расстроенными чувствами. Разозлился. Боги! В эту секунду он ее приревновал к половине присутствовавших на приеме мужчин. Готов был даже убить того, кто поступил так подло и непорядочно. Но коридоры замка были полны разгоряченных гостей, Майло не хотел, чтобы она снова была опозорена.

Все же глупец!

Гинтаре одна забралась в тот злополучный чулан, зачем она разделась — одним богам известно, но, скорее всего, ее сильно сдавил корсет, и ей не хватало воздуха. Модные веяния!

К своему незавидному положению она относилась довольно легко, даже не подозревая, в шаге от какой опасности находится. И дело здесь не только в вездесущих гильтинийцах. Чего стоило Майло сдержаться и не прикоснуться губами к обнаженной шее, отсвечивающей во мраке манящей снежной белизной. Даже потом, оказавшись в тесном пыльном шкафу, он мысленно рисовал перед собой ее плечи и талию, непослушные локоны. Такие близкие и такие запретные. Все-таки она была абсолютна невинна. Невинна и доверчива.

Нет. Пусть лучше Гинтаре обходит его десятой дорогой. Это правильно.

А еще он сильно ошибся, полагая, что она купится на уловку и со страху или в погоне за тенью своего родителя выболтает всю правду о произошедшем в Лизке.

А ведь все было слишком серьезно. Служители Гильтине шли по следу той, которая носила дар богини-отступницы. Очень скоро они настигнут ее. А Гинтаре, которая находилась в слепом неведении о пропасти, над которой ходит, могла пролить свет на объект их поисков. Ответить на вопрос: существует ли на самом деле девушка с даром смерти?

Кто она? Где ее искать?

Но юная леди Браггитас была упряма и несговорчива. А ведь Каррег так и не связался с ним больше, и старик вайдил исчез после нападения на обитель.

Дочь Инге занимала все его мысли. Он не мог перестать думать о ней даже тогда, когда явился его подопечный, чтобы сообщить, что все готово для завтрашнего утра.

Пусть Гинтаре Браггитас еще больше возненавидит его за это. Так тому и быть. Однако более подходящего момента просто представить себе нельзя. Она примет это, пусть и обидится, станет презирать, но это уже другая история. Скоро Гинтаре отдаст свое сердце другому. А ему — неприкаянному Майло Вардасу — останутся воспоминания о том, что он слышал мимолетную, пусть и короткую, песнь любви от солнечной девочки. Это будет его сокровищем и проклятием на всю оставшуюся жизнь.

Впервые в эту ночь ему не приснились кошмары прошлого. Во сне он видел ее… застывшую в мягких лучах, объятую светом, словно в янтаре.

И это было прекрасно.

Жила-была Силике — простая девушка. Добрая и нежадная. Ее все знали в деревне, знали и любили, потому что не было на свете добрей человека, чем Силике. Случилось, что осталась девушка одна — отец замерз в лесу зимой, мать не пережила этого горя. Люди жалели Силике, поддерживали. Больше всех поддерживал и помогал Ракас — сын местного старосты, видимо, любил ее. Силике ответила взаимностью на чувства.

Говорят — это страсть, когда между людьми пробегает искра и они, влюбляясь, теряют голову, тогда двоим ничего не страшно и безразлично, что о них подумают окружающие. Возможно, страсть — это хороню, но длится она недолго. За любой страстью грядет искупление. Так случилось и в этой истории. Отец Ракаса сговорил за него другую — дочку местной ткачихи, девицу с богатым приданым и деловитой матерью. Не способный противостоять отцу Ракас женился.

В горе своем Силике была безутешна — осталась она одна. В тот день, когда у возлюбленного родился сын, несчастная кинулась в воду — ведь своего ребенка ей пришлось выморить из чрева, чтобы избежать позора. Но не так легко избавиться от боли и страданий, решив покончить со всем самоубийством. Так и с Силике.

Ее спасли люди, выловили из омута, вытащили из цепких лап смерти. Гильтине. Ведь в светлый мир после смерти может провести только Велюмате, а вот тех, кто сам не хочет жить, либо натворил при жизни слишком много злого — именно проклятая богиня тащит за собою в Навь. Вот и Силике почти побывала в Нави, а может, она там и осталась, а из реки выловили только тело.

С тех пор несчастная перестала походить на саму себя, надолго уходила в лес, бродила по улицам, как неприкаянная. Странная, с глазами, смотрящими сквозь людей, как будто бы видела Силике то, чего другим видеть не дано.

И все-таки люди жалели Силике, все понимали и жалели. Как не пожалеть заблудшую душу, потерявшую покой? Лишь старосте не нравилось, что девушка живет в той самой деревне, что его сын с семьей. То и дело засматривался Ракас в сторону Силике с печалью да тоской в глазах, не люба ему была вздорная ткачихина дочка, нескладная и некрасивая даже в богатом убранстве.

Тогда староста, подговариваемый невесткой, заманил Силике в дремучий лес, подальше от людей, туда, где жили волколаки. Не учел только староста, что даже нечисть боится тех, кого облагодетельствовала проклятая богиня.

Вскоре вернулась Силике обратно в деревню, что разъярило старосту и его невестку. Но на следующее утро, после безлунной ночи, темной и непроглядной, старосту нашли мертвым у его же дома. Растерзанного неведомым существом.

По деревне пошли слухи про волколаков, но они никогда не нападали на деревни, обитали в самых темных чащах старых лесов. Вслед за старостой стали погибать дети — не ночью, а днем. И никто не знал, откуда шла эта напасть. Только Силике тихо пряталась в своем обветшавшем доме, как будто знала, что нечто из леса пришло за ней самой…

Напасть обрушилась на деревню. Погибло слишком много детей. И тогда люди стали просить помощи у одной из близлежащих обителей, где обитали — как говорили в народе — чистые девы, видящие истину. Так в деревню вошли трое — жрица и две послушницы. Никто не верил, что они справятся с волколаком, там такая силища, а супротив — две девочки и одна престарелая женщина.

Ошиблись люди. Все же истину и правда даровано видеть не всем. Да и кто хотел видеть правду за грузом собственных грехов?

Никто ведь не остановил Ракаса, соблазнившего сироту, воспользовавшегося ее доверчивостью, никто не надоумил Силике не впускать сына старосты в свой дом ночью. А когда у девы зародилась под сердцем жизнь, старая знахарка Каане сама предложила избавить Силике от бремени, ведь серебра, которое ей дал староста, еще надолго хватило. Лишь потом расплатой стал единственный внук самой Каане.

Люди молчали. Боялись и молчали. Зато считали себя праведниками — ведь никто из деревни Силике не гнал, и все о ней заботились. Из реки вытащили. Спасли. И потом… волколаки ведь днем не охотятся.

Не охотятся. А вот вилктаки — монстры-перевертыши… про вилктаков никто, поди, и не слышал, так, сказки-россказни. Их и не видели-то ни разу, вот и не верили.

Только волколак — это монстр, пусть и бывший когда-то человеком, а вот вилктак — это все же человек под личиной монстра. И не узнаешь, не поймешь, что перед тобою чудовище, отдавшее свою душу на вечные муки в холод Нави, в цепкие пальцы Гильтине.

Пожалела проклятая богиня Силике и взамен дала ей волчью шкуру, в которую можно было облачиться только на мертвую луну, когда боги не увидят непотребство, и только Брекста стоит на страже ночной тишины, не давая прорваться злу на волю. Однако человека, творящего зло, остановить невозможно.

Так и Силике. Слишком долго болело ее сердце, одинокое и преданное, чтобы простить лицемерие людей. Перекинулась она через пень и обернулась в волчью шкуру, сделалась вилктаком — не человеком и не зверем, нечистью, способной оборачиваться по желанию, как днем, так и ночью. Первой жертвой стал староста деревни. К нему был особый счет, да и самоуверенность подвела. Но проще было нападать на детей, ведь они доверчивы, а от убогой Силике никто не ждал обиды. На взрослых кидаться все же опасно. А дети — это своя собственная боль, ведь их у Силике больше никогда не будет, так зачем они нужны остальным? Все равно их предадут, как предали когда-то ее.

— Куда ты лезешь? — Людя упиралась, страшилась. Место ей не нравилось. — Видишь, дом заброшенный, убогий. Давай нашу бабулю дождемся!

— Нет же! — Я была неумолима. — Проверить хочу. Чую я, что-то тут нечисто.

— Я тоже чую, вот давай и оставим все как есть.

Избу мы нашли случайно. Просто решили заглянуть в дом на отшибе. Он был заброшенный и смотрелся неопрятно среди других — ухоженных и аккуратных. Проверить надо было все — на наличие темных печатей и следов, пока вайдела Беата осматривала очередного мертвого ребенка.

Людвика к нам попала недавно. Сложная, непокорная, испуганная. Вот ее и отправили младшей лекаркой для воспитания и опыта. Вообще волколаки — нечисть буйная и неприятная, но в деревни в одиночку так далеко не заходят, поэтому можно было обойтись охранными амулетами и тайными письменами на окраинах селения. Вот нас всего трое и вышло. Решили, что справимся.

На месте же все оказалось куда сложнее. По предположению наставницы — кто-то из жителей чинил лютые непотребства.

Солнце стояло высоко, жара была неимоверная. То лето выдалось слишком душным. Казалось, что под ногами тлеет трава. Жару я не то чтобы не любила, но уже хотелось легкой дождливой прохлады, а мы еще и в льняных длинных хламидах пешком несколько километров от ближайшего подвоза шли.

В сыром доме стоял неприятный дух, как будто там уже давно никто не жил и даже крысы передохли. Людя даже нос зажала.

Нам бы сразу сообразить, что все нечисто. Никто не предостерег нас. Вместо того чтобы выйти на улицу да поглазеть на обительских, как оно обычно в деревнях бывает, народ по избам попрятался.

— Г-гинта… — окликнула Людя, глядя куда-то в сторону. — Что… это?..

Отвлеклась от груды хлама, валявшегося в углу бесформенной массой, и посмотрела туда, куда указывала спутница.

Из-под печи, откуда вылезали растрепанные полосы ветоши, раздалось грозное рычание. Я и сама со страху онемела. Но стыд и вина, что притащила Людю в логово не пойми чего, встряхнули и прибавили храбрости. Посох — моя защита — оттягивал руку. Приготовилась отразить атаку, скомандовала:

— Вылезай! — Людвику предусмотрительно заслонила собою. — Все равно тебе уже не уйти.

Вонь как будто усилилась, а жаркий воздух стал стремительно леденеть. Лоскуты ветоши зашевелились, подались вперед, оказались клоками шерсти на длинной оскаленной морде. Вот уже длинное тело вылезло на середину горницы, оттеснив нас к стене.

— Думаешь? — прошипела тень с вращающимися и смотрящими в разные стороны красными глазами и дернулась вверх.

Я только и успела, что махнуть посохом, вызвав слабый сноп голубых искр. Но все равно оказалась опрокинута навзничь. Людя заверещала и бросилась к двери, но выбежать не успела — чудище ударило ее лапой, отбросило в сторону.

— Что ты такое? — У меня из рассеченной губы потекла струйка крови, но я встала и подобралась, ожидая еще одного броска.

Передо мной был не волколак, на которого посох с серебром и рунами действовал, как огонь Пречистой. Да, серая шерсть клочьями на боках, но тело меньше в размерах, как у изломанной псины. Что-то было не так…

Существо осклабилось и зарычало.

Точно! Человеческие зубы, вывороченные наружу! Вот оно что! Еще не мертвое, поэтому посох и не подействовал.

— Тебе не справиться… — проскрежетало существо.

— Это, знаешь ли, как посмотреть! — Пальцы покрепче перехватили орудие. — Руны, может, и не подействуют, но отхватишь ты от меня знатно!

— Меня не убить, я пожертвовала душу проклятой богине взамен на бессмертие.

— Фу, как низко! Связаться с отступницей и продешевить. Хотя вопрос, кто еще продешевил? Другого способа не нашлось, чтобы стать бессмертной?

— Скоро… вся деревня заплатит мне…

— За что? Столько детей погибло, тебе не надоело?

Я крутанулась и врезала чудищу аккурат между глаз. Пока оно, мыча, крутило головой, кинулась к Люде, лежавшей в серой груде хламья.

— Боги… — отплевывалась Людя громко и с чувством. — Это же детская одежда. Ты только посмотри!

Я тащила ее к выходу.

— Некогда! — рявкнула ей на ходу.

В голове и без того билось гонгом: «Во что мы влезли?! Куда ввязались?!»

Тварь перегородила нам дорогу.

— Не пущу…

— Что это такое?! — Людя от ужаса стала белой и без своих обожаемых белил. — Я на такое не подписывалась!

Глаза выпучены, волосы растрепаны, еще чуть-чуть, и в обморок грохнется.

— Мне нехорошо!

— И мне тоже! — Ох, и было же мне стыдно, что сама влипла и Людю втянула!

— Это оно детей убивало, да?

Мы пятились, прижавшись плечами друг к другу. А оно на нас наступало. Жуть неимоверная! Того и гляди накинется.

На наш крик в двери вбежал обезумевший селянин с деревянными вилами наперевес. Успел ли он различить в полумраке нас и неясную тень, метнувшуюся к нему? Но от первого хлесткого удара рубаха на его животе лопнула, внутренности спутанными шнурами вывалились наружу. Второй удар отсек от шеи голову с искаженным от ужаса лицом. Мертвое тело с грохотом упало на пол. Морда вновь повернулась к нам, только уже окровавленная. Довольная бурая морда. Ее жажда крови была удовлетворена, надолго ли?

— Я его любила… больше жизни… — Чудовище стало сжиматься и перевоплощаться в женщину, нечесаную, неопрятную, с волчьей шкурой, накинутой на плечи.

Она плакала. Лицо ее было ужасно из-за гримасы боли и страдания. Окровавленный подбородок и шея казались сплошной раной.

Я боялась отвести взгляд и посмотреть на притихшую Людю.

— Ребенка своего… во чреве умертвила… а он предал… все предали и заплатят за это! — плакала женщина.

— А дети-то тут при чем? — У Люди резко проснулся интерес к чужой нелегкой судьбине. И тут она отпрянула от меня. — Ты щиплешься?!

— Что?! — посмотрела на себя, а у меня по рукам плясали огоньки пламени.

В ужасе попыталась сбить с хламиды огонь, а он уже принялся за мое плечо.

— Да что тут творится-то?! — Моя спутница бросилась к двери, только та оказалась заперта. Снаружи ее подперли поленом и подожгли дом.

Чистая жертва, вон оно что!

Так жители хотят избавить себя от проклятия — вместе с чудищем сжечь чистую душу, тогда зло покинет деревню. Привыкли мы, что в нашей собственной деревне чтут служительниц Живы, вот и расслабились, попали в ловушку.

Доверчивые…

Дом загорался снаружи, а я горела внутри дома.

Да что со мной не так?! После того случая в Сунагере больше ведь это не повторялось!

Чудище приняло прежний облик, стало рычать и метаться. Испуганная и одуревшая от ужаса Людвика билась о дверь.

Еще один миг, и… растрепанная визжащая тварь кинулась на меня. И в эту секунду, надо же, как вовремя, я вспомнила, как это чудище называется — странное, похожее на оборотня, но другое. Когда-то читала в пыльных библиотечных фолиантах.

Вилктак…

Так мы и покатились по полу. Я горю, а эта тварь рычит, укусить меня пытается. Древко уперлось в лохматую шею, а колени колотили по впалым бокам. Отбивалась я от души, а огонь, объявший меня, жег шерсть вилктака, отчего тот выл еще сильнее.

Холод, исходящий из пасти монстра, схлестнулся с жаром и обжег мое лицо, черной рукой потянулся к шее, груди, сердцу. Ледяные пальцы самой Гильтине вцепились в мою душу. Я слышала в ушах ее шепот: «Будь моей, поддайся мне, служи мне…» Как хотелось поддаться, разжать руки, подставить шею под жадные кривые зубы.

Но я не могла. Неужели я больше не служительница Живы? Не ее дитя, что греется в лучах ее любви? Могла ли я ее предать? Могла и хотела, жаждала отдаться неотвратимости черной бездны. И от этого становилось противно. Нет, не противно. Страшный всепоглощающий гнев проснулся и заревел, вихрями пламени поглощая душу, сердце, память о том, кем я была и кто я есть!

Огонь…

Огонь везде. В голове, животе, руках, ногах. Еще немного — и я сгорю… а мне не страшно. Там ведь Людька сейчас задохнется.

Вилктак отвалился от меня, обессиленный и обгоревший.

Я и не заметила, что дом больше не горит. Мне было трудно дышать, огня не стало, а боль осталась. Людя подняла меня сзади за плечи и поставила на подгибающиеся ноги. Я дрожащими руками выставила перед собой посох, понимая, что на эту защиту уйдут мои последние силы. Тварь прыгнула, руны сложились в бесполезный защитный круг, а Людя с криком выставила перед собой раскрытую ладонь, напрасно пытаясь защититься. Тьма окутала иас, перед глазами все поплыло, и я уплыла в небытие, сожалея, что так и не смогла защитить свою подругу.

Очнулась лежащей на щербатых досках пола. Рядом лежала Людя с открытыми глазами и завороженно смотрела на меня.

— Все… за-кон-чи-лось? — просипела я, пытаясь приподняться, но тяжелая голова потянула непослушное тело обратно.

Людя согласно кивнула.

— А… ты… как… так вышло? — Она подползла ко мне.

— Приют… Когда акынджеи каганатские его сожгли, а я не добежала… Потом рассказывали, что я спалила вокруг себя все деревья и кусты, но я не помнила.

Тогда все равно акынджеи все жгли, никто не придал значения тому, что есть обгоревшая воронка. Но сами басурмане сбежали в страхе.

— Надо уходить отсюда, — поднявшись, Людя протянула мне руку.

Посреди горницы лежало бесформенное скрюченное почерневшее нечто, бывшее когда-то брошенной девушкой.

— Надо, — согласилась я, все еще лежа на обгоревшем полу. — Только я голая.

Крестьяне встретили нас очень душевно. Кто с вилами, кто с топорами, а кто и вовсе с косами. Вайдела Беата была связана, с заплывшим глазом и кляпом во рту. Одно хорошо, настоятельница оказалась жива.

М-да.

Одним словом, народные чествования проходили чинно и благородно. Даже не знаю, чем бы все закончилось, если бы не люди барона Чаплиса, к которому вайдил Фьерн тогда, почуяв неладное, обратился.

Перепуганные жители Лиэке нас отпустили. Да и проклятие было снято. Но историю эту я запомнила навсегда. Потом нам рассказали про саму Силике и про то, что с ней произошло. Да и мы к тому времени о многом догадались. С тех пор мысли о страсти любовной у меня вызывали страх и недоверие.

В деревню ту мы больше не наведывались, а если бы и пришлось наведаться, не знаю, согласились ли бы пойти туда еще раз. Историю ту постарались забыть, похоронить под пластом времени, нам с Людей строго-настрого приказали молчать и без повода даже своим не трепаться. Ракас, как потом выяснилось, в тот же год утопился в реке. Вода ему свинцом.

Ну а нас обеих вайдил с вайделой отчитали как следует за то, что полезли, куда не следует. А потом тщательнее занялись обучением. Научили более-менее контролировать себя, только многое упустили и о многом умолчали. Потому что не такими уж и обширными оказались знания обители о врожденной магии. Многое было утеряно. А искать мастера тайных знаний на стороне — себе дороже.

Главный вопрос остался для меня открытым: кем я была, и кем я стала после того страшного случая?

А в итоге получается, чтобы спасти и защитить, вайдилу все равно пришлось отправить меня в столицу. Видно, он тогда уже что-то подозревал.

Так я размышляла, пока мы шли к саду, чтобы отыскать там этот самый фонтан роз, будь он неладен вместе с лордом Вардасом.

— Туман какой-то сгущается, — тихо подытожила Людя, оглядываясь. — Что-то мне это не нравится.

Мне тоже это нравилось все меньше и меньше, поэтому я и не рискнула тащиться сюда одна.

— Сейчас мы отыщем фонтан с названием, подходящим для столичного дома всяческих сомнительных удовольствий, и спросим у лорда Вардаса, что все это значит.

Точнее, допросим его с пристрастием. Уж я-то не пожалею посоха, который предусмотрительно захватила с собой. Только фонтан нам найти, видимо, была не судьба, как и дойти до сада. Яблоневого.

Навстречу из тумана вышли двое в темных плащах и нахлобученных на самые глаза капюшонах. Это, видимо, для устрашения. Ага. А мы и устрашились, прям очень сильно.

— Доброе утро, юные леди, — послышался вкрадчивый голос.

— Утро добрым не бывает! — весьма нелюбезно отозвалась Людвика. — Полагается для вежливости представиться, перед тем как к леди обратиться.

— Придется без излишней вежливости попросить прекрасных дам последовать за нами.

— А нас в обители учили, — тут и я внесла свою лепту, — что разговаривать с незнакомцами порядочным девушкам неприлично. А уж если пойти с ними, так и вовсе кое-что потерять можно.

Послышался легкий, как дуновение ветра, смех.

— А языки-то остренькие! Мне нравится, а то я тут было заскучал, пока дожидался вас.

Стало не по себе и от смеха и от слов. Выходит, они знали о том, что мы придем. Получалось, что либо наш разговор с Вардасом подслушали, либо канцлер сознательно направил меня в какую-то западню.

— Гинта, — ткнула меня в бок подруга. — Они какие-то странные. В них… я в них души не чую…

— Понятное дело, что утро для нас так просто не закончится. — Я обреченно вздохнула.

Да, я тоже не чувствовала нормального потока жизни в этих телах. Только у меня был целительский навык, а вот Людя, наверное, просто чуяла как выгоду, так и неприятности, за версту.

— Марионетки! — в один голос проговорили мы.

— Какие умные девочки! — пропела одна из фигур. — А, главное, сколько всего знаете! Много знать — опасно для самочувствия. Ваш старик тоже много чего знал, вот и сгинул в небытие.

— Сволочи, — прошипела я, но меня услышали. Тела придвинулись ближе, стали заметны припадочные подергивания дрожащих конечностей.

— Видите ли, он не хотел разговаривать, поступил крайне некрасиво. Заманил в свою обитель и поджег ее вместе с нами. Ну кто так делает?

Фигуры в плащах стали расходиться в разные стороны.

— А мы вам для чего нужны? — Мы с Людей переглянулись и тоже разошлись в стороны.

— Это бесполезно, — сказал один из пришельцев, который двигался в мою сторону. — Все равно не убежите.

— Это почему? — Людя храбрилась, но от страха стала бледной, что первый иней.

— А вы не заметили, погода нынче туманная.

— Вы, конечно, постарались.

— Это туман забвения. Никто не пройдет сквозь него, отсюда вам не выбраться.

— Морок. Конечно, — проговорила я, вспоминая, что вайдил рассказывал нам на занятиях. — Снаружи никто не видит тумана и нас соответственно тоже. А мы отсюда выйти не можем и будем постоянно блуждать, возвращаясь на одно и то же место.

— Вы неплохо осведомлены… для леди.

— Была бы я обычной леди, вы бы сюда не притащились, не так ли?

— Ваша правда.

Фигура в плаще кинулась на меня, но я была готова. Махнула посохом, да так, чтобы наверняка ударить по голове напавшего. Только точного удара не вышло. Вместо этого на конце древка повис тяжелый плащ, а темная фигура, обнаженная по пояс, скользнув под занесенную руку, выросла у меня за спиной, сомкнула скрюченные конечности на моей талии. Оставалось только выворачиваться. Но существо двигалось быстрее меня, и я увязла в его объятиях, как мотылек в паутине.

— Я же сказал, что не уйдешь, чего трепыхаться? — просипел он в самое ухо, аж гадко стало.

— Думаешь, на этом все и закончится? — проскрежетала я, с отвращением пытаясь вырваться из рук существа, серая кожа которого была испещрена изменчивым узором черных рун. Впрочем, саму себя за самонадеянность и слабость я презирала ничуть не меньше.

Одежда на раскалившейся коже вспыхнула, пламя опалило мертвую плоть моего врага, который этого не ожидал. Его кожа затрещала, как обугленная головешка, он издал нечеловеческий стон, хватка ослабла. Я вырвалась и кинулась бежать в ту сторону, где скрылись Людя и ее преследователь. Одежда на мне обгорела. Но, кажется, не вся, остатки ее свисали с меня клочьями, как на деревенской юродивой, и болтались при беге.

Я металась и на ощупь плутала в непроглядной кисее тумана, норовя опять угодить в западню. Возможно, мне бы пришлось бегать еще долго, но остатки тлеющей юбки готовы были в любой момент свалиться, окончательно обнажив мое подкопченное тельце, а Люди нигде видно не было. Паника стала завладевать сознанием: вместо меня они, не разобравшись, забрали ее!

— Людя!!! — закричала я что было сил. — Лю-дя!!! Лю…

Голос сорвался и осип, стал душить кашель, на глаза навернулись слезы. Только тут сквозь влажную пелену я заметила, что впереди мелькнула тень, потом еще одна и еще. Они кружили вокруг, как стая волков, то приближаясь, то растворяясь в плотной молочной пелене. Так, меня обложили со всех сторон, отбиться посохом не получится — быстроты и ловкости им не занимать, а от огненного вихря могут пострадать не только остатки моей одежды, но и ничего не подозревающие обитатели королевского дворца.

Тени сдвинулись плотной стеной, я обреченно обернулась, ища путь для бегства… и тут фигуры одна за другой стали исчезать.

Это было и загадочно и страшно. Еще один подвох? Вот точно после этого в туман никогда больше из дома не выйду! Меня схватили сзади за волосы и сильно дернули. И чего было не воспользоваться шпильками, вот бы кто-то необходительный лапищу свою и наколол! Но уж больно потом шея затекает, и затылок начинает ломить от тяжести. Что-то я разнежилась со своими лохмами в последнее время. А косы и легче и удобнее, так мне всегда казалось.

Однако тот, кто эти косы намотал себе на руку, заставил подумать об обратном. Виски пронзила боль, и голова моя сама откинулась назад, открывая беззащитную шею, к которой тут же приставили… коготь. Длинный и острый.

— Какая нежная… — в ухо ввинтилось свистящее змеиное шипение, а кончик когтя впился в кожу.

Я задергалась, отчего рана лишь увеличилась, и теплая струйка крови потекла мне на грудь. Но это было уже не важно. Защита сработала мгновенно, и языки огня объяли меня полностью. Только тварь эта не отпустила, а с упорством продавца мулов тянула меня к выплывшей из мглы чаше фонтана. Наверное, того самого. К моему ужасу, из него неторопливо вынырнула невероятная змеиная голова, потянув за собой длинное угольной черноты тело. Чешуйчатая спина изогнулась в воздухе, закрутившись в громадные, с человеческий рост, кольца, в центре которых полыхнул и раскрылся льдистый глаз портала. Ну вот, сейчас меня макнут в водичку, собьют пламенную спесь, да по славной традиции зашвырнут к йодасу на кулички — поминай как звали!

И тут в один миг все прекратилось.

Мой огонь погас, оставив мне крохи тепла при моей, теперь уже полной, наготе.

Похититель замер и стал оседать на землю, коготь вышел, царапнув напоследок плечо. Я оглянулась посмотреть, что случилось, и увидела… Он стоял передо мной в своих привычных темно-серых одеяниях, рассеченных на груди пурпурной раной. Лицо бледное, отчего глаза казались двумя обсидиановыми безднами.

— Гинта…

Что он еще хотел сказать, так и осталось загадкой. Протянул ко мне руки и, судорожно прижав к себе, тяжело осел, увлекая прямо на землю.

— Вы ранены. — Голос предательски выдавал тревогу, а надо было бы злиться на него, но сил на это не осталось.

— Наверное… вы тоже…

Еще и улыбается такой странной печальной улыбкой. Ну да, а чего не улыбаться-то! Одолев неприятелей, как истинный герой, завалился на голую девицу, растрепанную не хуже кухонной швабры. Чем не апофеоз прославленной жизни и подвигов королевского канцлера? Так, а что он там вчера мне наговорил?

— Лорд Вардас! — Злость все же приводит в чувство не хуже пощечины. — В вашей ране яд, вы слабеете!

— Да… знаю…

Канцлер и правда смотрел на меня так странно… ласково, что ли? А еще рукою так нежно провел по лицу, что сердце в груди пропустило пару ударов. Но это так, видимость одна, от близости холодных покровов смерти.

— Вы ужасный человек! — В эти истекающие мгновения в его остывающих руках я не смогла совладать с собой, обида начала выплескиваться наружу.

— Увы… — согласился канцлер, а потом наклонился и поцеловал.

С его стороны это конечно же было просто подло! И неожиданно — в такой обстановке! Шея зудит, тело болит, а я, знай себе, лежу голая на земле в стальных объятьях мужчины, припавшего к губам… к моим губам.

Срам один!

Это я точно, разнеженная столичными нравами, отбилась от рук вайделы Беаты. Как я могла так низко пасть?! А главное, когда успела-то?

Хуже всего было то, что призывные движения мужских губ отдавались во мне сладкой истомой. И это поцелуй бессердечного лорда Вардаса, того самого, который заманил нас с Людей в такую западню?

Каков подлец!

Да ведь он ранен и отравлен! Вовремя вспомнила, а то так бы и целовалась дальше до околения одного из нас — бесстыжая девица!

Вздохнула, собралась с последними силами, сколько их еще оставалось, и потянула из Вардаса расползающиеся по жилам едкие капли яда.

Теперь понятно, зачем он полез ко мне с поцелуями — знал, что истинная служительница Живы может сжалиться, спасти умирающего… даже так…

Канцлер наконец-то отпрянул от моих губ, посмотрел на меня ошарашенно.

— Зачем?! Что ты натворила…

Хотела сказать: «Спасла жизнь одному подлецу и сластолюбцу!»

Но вместо этого прохрипела:

— Я так плохо целуюсь?

Его взгляд… несчастный, виноватый, не в глаза, а глубже. Такой человечный и… может быть, ласковый. И когда я только успела так к нему проникнуться? Вот точно на меня столица плохо влияет. Очень я испортилась.

Где-то на краю ускользающего сознания голос Вардаса произнес:

— Глупая девочка…

Ну вот, а хотелось услышать совсем другие слова.

Глупая — это точно.