Глава 9. Мастер Сетти, или Во имя империи!
Кобылка по имени Чача оказалась послушной и вполне покорной. Она бежала размашистой свободной рысью, даже не слишком раскачивая двуколку, и Вейра не могла нарадоваться на свою удачу. Это же просто прекрасно — теперь можно до любого места в мегаполии доехать за считанное время! А сиденье какое удобное! Загляденье просто, и нигде не давит, не впивается, широкое, мягкое…
Оставив лошадь у ворот дома, Вейра потрепала её по умной длинной морде и взбежала по ступенькам, распахнула входную дверь:
— Бея! Бея, ты где? Надо распрячь лошадь и устроить её в сарае! Бея!
Служанка появилась на зов почти немедленно:
— Ой, госпожа, а там, в гостиной, вас дожидаютсеся!
— Кто дожидается?
— Какой-то достопочтенный вен, я его не знаюся.
— Возьми манто, — Вейра сбросила верхнюю одежду на руки Бее. — Ты подала ему вина? Если нет, то подай, а потом займись лошадью!
— Агашь, агашь, сейчашь, а госпожа купилася лошадь?
— Купила. Посмотри на меня — я в порядке, или надо освежиться?
Бея придирчиво осмотрела её с ног до головы и покивала, потом сорвала с верёвочки под потолком кухни сушёную веточку лаванды, протянула Вейре. Она растёрла цветочки в ладонях, поелозила по шее и груди, велела Бее:
— Смахни-ка, что осталось.
После щёточки Вейра поправила воротник платья, взбила юбки и, надев на лицо милую улыбку, вошла в гостиную:
— Добрый день, достопочтенный вен, прошу меня простить за опоздание, я…
И осеклась. Сердце замерло на долгий миг и вдруг застучало быстро, гулко, тревожно. В душе расцвёл огромный красный цветок опасности. Ведунья, не оставь свою верную дочь в беде…
Голой спине холодно. Больно привязанным рукам, запястья жмёт. Ожидание убивает. Ну когда же, когда… Скорее бы… Чтобы всё закончилось… Но он отчего-то медлит. Отчего?
— Вейра Эбенер. Наконец-то. Я жду тебя так давно, что кажется — уже прошло столетие!
Стальной голос, будто лезвие шпаги.
— Я надеюсь, вам предложили вина, мастер Сетти? — а вот у Вейры голос словно помертвел — таким стал чужим и незнакомым. Она опустила глаза на свои руки и заметила, как дрожат побелевшие пальцы. Ведунья, дай силы просто взглянуть ему в лицо…
— Я пришёл в твой дом не для этого.
Мастер Сетти встал из кресла, вытянувшись во весь свой рост — большой, худой, бледный. Соломенные волосы торчат там, где раньше были прижаты кепи. Форменный камзол начищен, словно новый. В голенищах сапог отражается огонь камина. Глаза… Глаза пылают фанатичным огнём, в котором будто бы нет ничего человеческого. Творец, мастер Виджан по сравнению с мастером Сетти — сущий младенец и очень приятный собеседник!
— Что же вам угодно, мастер Сетти?
Губы занемели от напряжения. Вейре стоило неимоверных усилий улыбнуться, и она очень надеялась, что улыбка вышла достаточно беззаботной. Незаметно вдохнув и выдохнув, подошла к камину, стараясь не поворачиваться к гостю спиной, взяла греющийся кувшинчик с вином и налила в бокал медовой жидкости. Творец, хоть бы в горле не застряло…
— Ты будешь на балу у вена Триболи, не так ли, Вейра?
Она даже поперхнулась, не отпив ни глотка:
— Откуда вам это известно?
— Я не собираюсь вести светские беседы, вильена Эбенер. Ах, прости, я и забыл — ты же так и не купила титул! И не купишь, если я не дам позволение.
— Чего вы от меня хотите, мастер Сетти? Скажите уже, не томите, — Вейра обмахнулась ладонью за неимением веера. Как странно — в гостиной внезапно стало жарко, хотя из горящих глаз начальника полицейского участка струился мертвенный холод. Как будто этот человек пришёл из-за грани…
— У меня есть сведенья, что некая группа лиц, принадлежащих к аристократической верхушке мегаполии, задумала ужасное преступление перед империей, — обстоятельно, как всегда, начал мастер Сетти, прохаживаясь перед камином. Руки его, заложенные за спину, притягивали взгляд Вейры, заставляя сердце биться неровно, толчками. Под перчатками у него белые пальцы с синеватыми ногтями, безволосые, аккуратные, длинные. Жестокие.
Вейра отпила глоток вина, выдохнула. Какое ей дело до преступлений почтенных венов?
— У нас есть подозрения. Но нет доказательств. Необходимо проникнуть в дом вена Триболи и достать бумаги, спрятанные в сейфе в рабочем кабинете. Это ты и сделаешь, Вейра Эбенер.
— Почему я? — пролепетала она. — Я не воровка! Я куртизанка!
— Я знаю вашу братию насквозь! — слегка повысил тон мастер Сетти. — Ты сделаешь то, что мне надо. Иначе, Вейра Эбенер, я пошлю тебя на имперские галеры. Там у тебя будет много клиентов, правда, к сожалению, бесплатных.
На галеры? Не дай Творец очутиться шлюхой на галере… А ведь мастер Сетти не шутит. Он никогда не шутит. Он всегда серьёзен, как гробовщик. Он ведь может и в рудники отправить, а там ни света, ни свежего воздуха, как на галерах…
Бороться против мастера Сетти — словно плевать против ветра. Бессмысленно и глупо. Глупостями Вейра никогда не страдала. По крайней мере, старалась не страдать. Стихию лучше переждать, чтобы не залечивать раны…
— Что же, мастер Сетти, — снова растянула губы в улыбке Вейра, — не подскажете ли вы мне, какое вознаграждение я получу, если выполню ваше задание?
Шею обожгла холодная кожа перчаток. Сразу же стало нечем дышать, и Вейра захрипела, точно выброшенная на берег рыба. Большой палец давил под подбородком так, что ещё чуть-чуть — и сломает хрящ… Горящие глаза оказались совсем близко, мастер Сатти дохнул в лицо, искажённый гневом рот обнажил жёлтые от трубки зубы:
— Что ты о себе возомнила, девка? Выполнишь — получишь разрешение на покупку титула!
— Могли бы и подарить мне его… — на последнем издыхании ответила Вейра. Никогда не сдаваться… Никогда не склонять голову…
— Подарки дарят любовницам, жёнам, дочерям, — пальцы чуть ослабили хватку, но не оттого, что мастер Сатти пожалел беспомощную Вейру, а чтобы продлить удовольствие и не убить ненароком. — Ты же никто, ты подзаборная шваль, которой место в грязных трущобах или в прозекторской, чтобы начинающие лекари учились профессии на твоём грешном теле!
Левая грудь запульсировала от боли. Стальные пальцы оставят синяки. Ох, как он любит причинять страдания девушкам… Крутит, жмёт со всей силы бедную грудь! От боли хочется визжать, но Вейра не может издать ни звука — даже дышать не может!
— Ты… сделаешь… всё… как надо! Иначе — галеры, девка!
И всё прекратилось в один миг. Отпущенная на волю из клещей, Вейра покачнулась, но, слава Творцу, устояла на ногах. Ещё не хватало упасть перед начальником полиции… Нет, такого удовольствия он не получит! Потирая горло, Вейра просипела:
— Какие бумаги вам нужны, мастер Сетти?
— Все, Вейра Эбенер. Все, которые содержат слова «император», «убийство», «заговор», «сообщники». Ты умеешь читать хотя бы?
— Умею. Вы думаете, что вен Триболи настолько глуп, что будет хранить подобный компромат дома?
Вино, которое Вейра глотнула, чтобы забыться, не помогло. Горло жгло, словно там развели костёр. Вот оно, предчувствие. Интуиция… Творец, хорошо, что Мил заперта в клетке… Она бросилась бы на мастера Сатти и была бы убита немедля.
— Я не думаю. Я знаю. Есть разница между этими понятиями, не так ли, Вейра?
Начальник полиции сделал шаг в её сторону, и Вейра машинально отступила, прикрыв грудь и шею руками. Ухмылка мастера Сатти вызвала панический страх. Если он ещё раз попытается… Ударит его каминной кочергой! Со всей силы!
Но начальник полиции лишь поклонился чопорно и процедил сквозь зубы:
— Приятного дня. Я свяжусь с вами после бала, Вейра Эбенер.
Когда за мастером Сетти захлопнулась входная дверь, Вейра упала в кресло, которое ещё хранило тепло тела этого ужасного человека, и разрыдалась от души. О, Ведунья, за что? Ведь всё было хорошо… За исключением вена Вюрстера, но там всё ещё поправимо… А теперь! Мастер Сатти держит всех девушек из домов терпимости в личном рабстве, и неважно, что ты уже не работаешь на хозяйку… Конечно, Вейра собиралась забрать свои восемьдесят гаульденов из сейфа вена Триболи, но это её деньги! Её, заработанные, кровные! Ей нет дела до заговорщиков! Ей нет никакого дела до того, кто и как проживает свою жизнь, когда это не касается лично её…
Рыдания постепенно сошли на нет. Утирая глаза шелковым платочком с вычурным вензелем — переплетёнными буквами её имени, Вейра выдохнула и прошептала:
— Я сделаю это. Я куплю бесов титул и наконец буду свободна! Никто и никогда больше не принудит меня к чему-либо…
Тихий перепуганный голос заставил вздрогнуть.
— Госпожа, с вами всёшь в порядке?
— Подай мне арахисовой настойки, Бея, — распорядилась Вейра. — И пусть вен Ликс спустится. И никого не пускай. Меня нет дома.
Обессиленная, закрыла глаза. Творец, дай ей забыть… Как вену Ликсу дал забыть всё, что с ним случилось…
— Ах, какая прелестная девочка!
По всей коже головы запульсировала боль. Вейра всхлипнула, но тут же заткнулась, увидев невменяемые глаза мужчины в форме имперской полиции. Соломенные волосы, длинные до плеч, делали его похожим на чучело, кои стоят по краям огородов и полей, дабы птицы не клевали урожай. Полицейский улыбнулся страшно, ощупывая взглядом её шею, дёрнул за волосы сильнее, так что пришлось откинуть голову до одурения. Пожалуйста, не надо… Не надо…
— Как звать тебя, блудница?
— Я… не блудница, я служанка… — Вейра пыталась сдержать слёзы, но они сами вырвались на свободу, наполняя жаром глаза. — Пожалуйста, достопочтенный вен… Не трогайте меня…
Он рассмеялся. Но смешно не стало. Стало очень страшно. Внутри всё словно заледенело от жуткого, неестественного смеха…
— Служанки не носят такую одежду.
Холодные пальцы грубо провели по её горлу, груди, взялись за край платья. Вейра зажмурилась. Нет, пожалуйста! Не сейчас, не так…
Треск ткани оказался таким громким, что Вейре показалось — весь полицейский участок его услышал. Сейчас сбегутся на звук, будут смотреть на неё — с полуобнажённой грудью, едва прикрытой корсетом. Корсет подарила ей Лира… Платье отдала матушка Бийль, сказала: без него не выходить в зал, пусть клиенты видят и облизываются. Пусть разглядят товар перед покупкой, сказала. Конечно, когда Вейре исполнится шестнадцать, она будет продана, как Туана, самому щедрому… Но не сейчас, не сейчас! Не в камере участка! Не с этим страшным человеком…
— М-м-м, вкусная шейка! — полицейский склонился ниже, чуть ли не облизав кожу Вейры. Она застыла от отвращения, от ужаса, будто цыплёнок перед змеёй.
— Ты обслужишь меня первым, девка.
Вейра затряслась от паники, не в силах открыть глаза. Нет, нет, пожалуйста!
Шуршание одежды, крючков, завязок. Что-то гладкое, горячее и вонючее ткнулось в лицо, а безэмоциональный голос приказал:
— Открой рот, шлюшка!
Ни за что! Никогда в жизни! Нет, нет…
— Рот открой! — волосы дёрнули, и голова взорвалась болью. Пожалуйста…
— Мастер Сетти, ай, милый мастер Сетти! Зачем она вам нужна, дорогой вы наш? Возьмите настоящую женщину, которая знает, как ублажить мужчину во всех смыслах!
Голос Бокль — тонкий, звенящий, чарующий — ворвался в гулкое пространство камеры, и Вейра даже не поверила сразу. Это сон? Видение? Ведунья, ты решила спасти свою маленькую глупенькую дочь?
— Ты будешь следующей, девка!
— Мастер Сетти, я вся горю, когда вас вижу! Оставьте эту дурёху, она ничего не умеет! Ещё откусит вам что по незнанию… А я совсем другое дело!
Вейра не могла поверить своим ушам. Бокль нравится этот ужасный полицейский? Разве можно желать такого мужчину?
Как ни странно, полицейский отпустил Вейру. Волосам стало свободно, хотя боль не унялась, но ослабела. Последний тычок в грудь заставил закашляться, Вейра забилась на лавку подальше от мастера Сетти, собрав разорванное платье в кулачок у корсета. Мужчина шагнул к пухленькой Бокль, грубо схватил её за шею и нагнул, повернув спиной. Не то стон, не то всхлип… Шорох коротких юбок… Громкие чмокающие звуки… Вейра зажала уши ладонями, чтобы не слышать, и всё остальное доносилось до неё, как из-за пелены тумана. Бокль только вздыхала тихо с каждым кряхтеньем полицейского, вздыхала с надрывом, с терпеливой покорностью. Нет… Она не желала его, как сказала… Она…
Спасла Вейру! Пожертвовала собой…
А потом, когда он закончил и ушёл, сплюнув на грязный, липкий пол, Бокль молча пришла на лавку, села рядом и притянула Вейру к себе.
— Бокль… Миленькая… Тебе больно? — дрожащим голосом спросила она, пряча лицо на объёмной, огромной груди, выпирающей из корсета. Блудница только хмыкнула:
— Видали и побольше, и поядрёней! Чтоб его паралич хватил, беса непуганого!
— Спасибо…
— Молчи уж, шмакодявка…
Вейра тряхнула головой, прогоняя настойчивые воспоминания. Отчего наша память так странно устроена: ведь хранит все события жизни, а подсовывает чаще неприятные, те, которые хочется забыть навсегда… Бея принесла из кухни прозрачный хрустальный графинчик и два маленьких стаканчика. В графине лениво покачивалась в такт шагам служанки мутноватая настойка, а на дне лежали размоченные арахисовые зёрна. На столике появилась тарелка с нарезанным сыром и кружочками отлично пожаренных охотничьих колбасок. Эти колбаски хранились подвешенными в связках в чулане, на холоде. Мясник драл за них такие цены, что становилось дурно, но колбаски того стоили. Подкопчённые самую малость, пряные от заморских специй, они прекрасно успокаивали пылающий огнём после настойки рот. Правда, не спасали от опьянения. Но сегодня Вейре хотелось надраться, подобно сапожнику. Забыться. Забыть хоть на полдня…
— Вильена Вейра, добрый день.
Вен Ликс появился вовремя — она как раз разливала настойку в оба стакана. Мужчина был гладко выбрит и выглядел почти элегантно в простой одежде из лавки мастера Камчи. Ему бы кружева на манишках и чулки под панталоны — настоящий аристократ! И шептальный камень на тонком полотне рубашки смотрелся просто прелестно.
— Вен Ликс, — Вейра махнула рукой, решив вести себя с ним, как куртизанка, и не соблюдать никаких особых правил этикета приняла и надела на шею второй камень, — соизволите ли разделить со мной стаканчик арахисовой настойки?
— С преогромным удовольствием, — мужчина поклонился, и в этот момент к Вейре пришло осознание, что все они одинаковые. Все. Без исключений. Впрочем, взгляд вена Ликса не был липким и масленым, но где-то в глубине глаз она видела желание обладать ею. Или это лишь игра воображения? Не суть… Вейра улыбнулась и подала вену Ликсу стаканчик:
— Выпьем за ваше скорое выздоровление.
— Отчего бы и нет. Но сдаётся мне, вильена, что не ради моего здоровья вы решили подорвать своё сим питием.
Он присел во второе кресло, не отрывая взгляда от Вейры, и она пожала плечами:
— Иногда случается в жизни такой момент, когда очень хочется утопиться целиком в сим питие.
Настойка обожгла гортань, будто Вейра проглотила живой огонь, как маг-циркач. Вен Ликс с изумлением проследил за пустым стаканчиком и пригубил из своего, заметив:
— Вы росли в таверне, вильена.
— Хуже, вен, я росла в доме терпимости, — наколов на вилочку кусок колбаски, усмехнулась Вейра.
— Думаю, у вас достаточно опыта, чтобы сыграть в «перепейку», — засмеялся достопочтенный вен и залпом проглотил содержимое своего стаканчика, а затем снова наполнил оба. — Конечно, если вы того желаете.
— Желаю, — игриво ответила Вейра, хотя в обыденное время наверняка отказалась бы. Сейчас ей захотелось вновь ощутить себя живой и цельной. Она сама решает, как проводить своё время, с кем пить и что делать после… Даже если мастер Сетти считает себя вправе лишить маленькую птичку-невеличку свободы выбора.
«Перепейка» пользовалась популярностью среди блудниц и клиентов в праздники, когда все пили вместо эля и муссата крепкие настойки, падали где сидели, занимались любовью вдвоём, втроём, вчетвером. Обычно Вейра старалась не участвовать в таких игрищах — она предпочитала помнить детально свои действия, но сейчас они с веном Ликсом наедине, никому не грозит ничего особенного, кроме как получить плотское удовольствие. И пусть! Пусть… Ликс хорош собой, молод, силён и вынослив, он может доставить ей наслаждение, которого давно не хватает…
Графин опустел быстро, потому что, верные традиции игры, оба участника пили непрерывно, давая себе передышку лишь на то, чтобы ухватить и торопливо прожевать кружочек колбаски. А потом Вейра очутилась в своей спальне, хотя не помнила, как поднималась по лестнице. Похоже, вен Ликс принёс на руках отяжелевшее тело, отказавшееся ходить… И вен Ликс ласкал его своими холёными гладкими руками, длинными умелыми пальцами, мягкими губами… А Вейра позволила себе стонать громче, чем положено, но не потому, что ей нравился Ликс. Потому что видела на его месте совсем другого мужчину… Кудрявого, некрасивого лицом, с тонкими губами, искривлёнными саркастической ухмылкой, со жгучими глазами цвета безлунной ночи. Её первого мужчину.