Часть шестая. Встречи в темноте · Глава 1. Выпивоха

У него не было никакого желания общаться с пьющими женщинами. Кокетливые девчонки, охотно знакомившиеся с парой симпатичных парней, угощались хмельным умеренно – лишь для поддержания веселья и пущей раскованности. Пьяниц же, теряющих человеческий и особенно женский образ, он всегда брезгливо обходил стороной. Вон как эту, сидевшую в углу, скрытую тенью и занавесью распущенных рыже-черных волос. Периодически из-за батареи опустошенных бутылок и кувшинов вздымалась рука, и голос, с каждым разом все более бессвязный, возвещал, что ее обладательница опять мучается от жажды.

– Ну сильна-а! – с веселым восхищением прокомментировал приятель, когда к соседнему столу пробежала служанка с очередным кувшином.

– Это еще что! – посулила возвращавшаяся разносчица. Вытерла разгоряченное лицо концами завязанной на шее косынки. – Потом еще и буянить начнет: посуду бить, морды!

– И часто она так?

– Да не-е… Появляется от силы раз в год в одни и те же дни – и ну надираться! Потом уборки от нее! Но хозяин не против, она же всё оплатит, еще и с лихвой. Похоже, из благородных-запойных – дает иногда себе волю… Да иду я уже, иду, ради всех богов, и вздохнуть-то не даете!

– Ну что, двинулись? – спросил приятель, удерживавший на колене хорошенькую белошвейку. – Нам же до рассвета надо успеть вернуться!

Девушка задорно подмигнула.

– Пошли-пошли, красавчик! У меня такая соседка – огонь! Не пожалеешь!

Он поднялся, вытаскивая из кармана деньги, чтобы расплатиться – и все трое разом обернулись на протяжный стон. Женщина в углу уронила голову на руки, дергая себя за волосы – такие длинные, что, рассыпавшись по столу, они свешивались и доставали до пола. И стонала-стонала – то ли от боли, то ли в своем хмельном забытье…

Белошвейка сказала безразлично:

– Вот надралась… Идемте уже?

– Идем. – Двинувшийся с ней в обнимку приятель оглянулся – а он все медлил, глядя, как длинные, без колец, пальцы погружаются в копну волос и отчаянно дергают пряди: так иной раз прикусываешь руку, чтобы не вскрикнуть от иной, более сильной боли… Вглядевшийся в его лицо друг раздраженно ухмыльнулся.

– Поня-ятно! Он сегодня больше желает получить по физиономии, чем хорошо провести время! У каждого свои вкусы, конечно! Пошли-пошли, уговаривать его при таком настрое бесполезно! Счастливо повеселиться… кретин.

Он незлобиво изобразил вслед неприличный жест и вновь опустился на лавку. Если бы друг знал, кого именно ему напомнил этот стон и эта поза отчаянья…

Вот тогда бы он разозлился по-настоящему!

Выцедил из кувшина остатки пива, прикинул, не заказать ли еще, и передумал: сегодня ему нужна ясная голова и не нарушенная координация.

Потому что он собирался – ни много ни мало – проследить, чтобы с пьянчужкой в эту ночь ничего не случилось. Хотя местная обслуга к нечастой и платежеспособной посетительнице на редкость лояльна, сегодняшний сброд, веселившийся в их любимом кабачке «Дырявая бочка», ему категорически не нравился. Да и кое-какие фразы и взгляды с ближних столов на пьяную соседку настораживали. Неизвестно, имеются ли у той при себе драгоценности и кошелек, но… у женщины всегда есть что взять кроме. А судя по гладкой коже рук, утопавших в дорогих кружевах, и блеску богатых волос, пьяница была еще во вполне… употребимом возрасте. Проклиная собственное ненужное – возможно, прежде всего этой выпивохе – чувство ответственности, он откинулся на стену.

Вероятно, придется торчать здесь до самого утра…

Несколько раз приходилось вставать и демонстративно присаживаться на угол стола, покачивая ногой и поигрывая тяжелой пивной кружкой. Оценив ширину его плеч, выражение лица и недвусмысленную позу, не до конца утопившие в хмеле мозги «злоумышленники» отказывались от своих планов и возвращались к столам, уже оттуда отпуская громкие оскорбительные замечания и варианты того, что «ведьмачий выродок» будет делать с этой самой дамочкой. Он благодушно пропускал все мимо ушей. Да еще и слегка «подмазанный» вышибала Грызик постоянно околачивался неподалеку – а тут уж не смел лезть на рожон даже самый распоследний буян и пьяница квартала.

Женщина спала.

Он надеялся, что так и проспит до утра и мирно уберется к себе… ну, допустим, на Верхние улицы, но нет – какая-то пара часов, и пьянчужка зашевелилась, выпрямилась, огляделась сквозь занавес волос, сообразила, где находится и что градус хмельного в ее организме угрожающе понизился. Вновь взметнулась рука, хриплый голос прокаркал:

– Эй! Кувшин вина сюда!

Устало вытиравшая опустевшие столы подавальщица аж вздрогнула. Буркнув: «вот же… и впрямь бочка бездонная!», потащилась на опухших ногах к стойке. Он дал отмашку: не надо! Шагнул к столу, опершись на него обеими руками, раздельно произнес:

– На сегодня хватит. Где вы живете? Вызвать вам экипаж?

Пьяница вскинула голову, приподняв, как покрывало, прядь волос с одного глаза (черного по жизни или от расширенного зрачка?), уставилась на него.

– Ты еще кто такой? Я не по этой части, проваливай! – Вдобавок и по лицу ему вяло съездила, слегка оцарапав щеку. – Эй, вы что там, оглохли? Вина, я сказала!

Он вздохнул. Надеялся этого избежать… Подхваченная под мышки, а потом взваленная на плечо женщина поначалу просто висела в его руках вялым мешком. Сообразив наконец, что что-то не так, разоралась, кляня его на все лады и пытаясь отлупить кулаками, коленями и носками сапожек. Ухмылявшийся Грызик протянул оговоренный заранее ключ. Охнув от особо удачного пинка, он бросил вышибале на ходу:

– Отнесу наверх и запру; выпустишь, как проспится. Да хватит уже драться, сейчас я вас отпущу!

Сопротивлявшихся женщин ему еще таскать не приходилось, и он поклялся, что больше и не придется. Та не только орала, грязно ругалась и брыкалась, но и цеплялась за все встречное-поперечное: поздних посетителей, стулья, столы, перила лестницы, двери, косяки… Сделав пару шагов до кровати, он не слишком бережно свалил пьянчужку на одеяло.

– Угомонитесь уже и протрезвейте хоть немного! Скоро утро.

Повернулся к двери и обнаружил, что не может двинуться с места – женщина ловко ухватила его за рубашку и приказала совершенно трезвым голосом:

– Выпей со мной!

– Вам всё еще мало? – Он попытался разжать ее пальцы и обнаружил, что где-то на коротком пути зал-лестница-комната «подопечная» умудрилась реквизировать бутылку и теперь, не выпуская его рубашки, делает из нее большие глотки. – Да вы до смерти хотите упиться, что ли?!

Попытался забрать вино – женщина увернулась, привалилась спиной к стене. Натянутая рубашка затрещала. Сказала по-прежнему трезвым сиплым голосом:

– А и умру – никто не заплачет! Выпей со мной. Не могу… сегодня ни минуты не могу быть трезвой.

– Отпустите – выпью.

– Выпьешь – отпущу.

Еще и показательно дернула за подол выпростанной из штанов рубахи. Шелк затрещал, он вздохнул – рубашка была любимой. Сказал нетерпеливо:

– Да давайте уже вашу бурду!

Решительно запрокинул бутылку, глотнул «бурду» и поразился: у этой пьянчуги просто глаз-алмаз, каким-то образом она сумела ухватить самое лучшее и дорогущее вино – «Королевский рубин» из виноградников Хазрата! Наверное, хозяин хранил его для невесть с чего заглянувшего в кабак герцога, а то и самого короля. Вино – терпкое, сладкое, густое, само лилось в горло. Опустив бутылку, он отчитался:

– Вот, выпил!

Женщина забрала протянутое вино и отпустила его рубаху.

– Ну и иди теперь.

– Поспите хоть немного, а? – вновь посоветовал он.

Оглянулся от двери. В слабом свете горевшей в коридоре масляной лампы разглядел забившуюся в угол «подшефную»: та не пила, исподлобья смотрела на свет, обняв и прижав к груди бутылку. Так прижимают к себе любимую игрушку несчастные испуганные дети. Он вздохнул и оперся рукой о косяк.

– Почему вам так хочется напиться сегодня?

Женщина или задремала, или настолько задумалась, что вообще забыла о его существовании – крупно вздрогнула и вскинула глаза. Ответила коротко:

– День такой.

– Какой?

– Который надо забыть. Вот у тебя есть что забыть?

Он дернулся, словно она ковырнула подсохшую болячку: еле различимые в треске и реве огромного огня крики умирающих, скользящие по раскаленному ночному небу черные крылатые тени… В другое время соврал бы, конечно.

– Да.

– Вот и пей.

Он помедлил.

– Хорошо. – Оттолкнувшись от косяка, шагнул, присел на угол кровати. – Тогда разделим бутылку на двоих?

Склонив голову, женщина некоторое время настороженно изучала его – наверное, опасалась, что он, торжествующе хохоча, убежит в ночь с ее драгоценным вином, – но все-таки протянула бутыль. Он сделал глоток: и ей меньше достанется, и когда еще доведется отведать столь редкостный напиток! На пару быстро прикончат бутылку, подопечная наконец угомонится, а он сам успеет вернуться до рассвета.

Передавали увесистую бутыль из рук в руки, делая по-братски… и по-сестрински… лишь по одному глотку. Молчали, слушая доносящиеся снизу редкие стихающие звуки и трели, выводимые одинокой осенней птицей за приоткрытым окном. Вино, несмотря на свой нежно-изысканный вкус, оказалось очень крепким. Вкрадчиво крепким. Разрушающим сдержанность, притупляющим осторожность, размывающим ясность мыслей… В какой-то момент он обнаружил, что уже вытянул на кровати ноги, что поверх его ног крест-накрест водружены ноги женщины в черных юбках и замшевых коротких сапожках, и что вдвоем заливисто смеются над какой-то (его? ее?) ужасно-ужасно смешной шуткой. В очередной раз забирая бутылку, пальцы – совершенно случайно, может поклясться! – скользнули по ее руке… какая нежная гладкая кожа! Женщина никак на прикосновение не отреагировала: даже когда он сплел ее пальцы со своими. Просто в свою очередь поднесла к губам бутылку. Он следил, как движется смутно белеющее в полумраке и в кружеве воротника горло, и плы-ыл… До такой степени, что вместо того чтобы вытереть винную каплю с уголка ее рта пальцем, потянулся и снял губами. Мгновение, сдерживая дыхание, двое глядели друг на друга близко, в упор – хотя что различишь в такой темноте, разве что блеск глаз! Она сказала:

– Так, – и отставила недопитую бутылку.

Какой-то миг – и он уже лежит навзничь на кровати, а женщина сидит на нем, сжимая его бока коленями. Он не успел ни заметить, как это произошло, ни удивиться, ни возмутиться – да и не хотелось, конечно! Даже когда вновь затрещал многострадальный шелк рубашки. Зато скоро в его ладонях оказались ее крепкие груди: сначала под кружевом блузки и тканью шемизетки… какое счастье, что она не носит корсет… а потом все это куда-то делось (кажется, он тоже порвал на ней одежду?), и осталась только горячая атласная кожа и твердость сосков под пальцами. Женщина сдвинулась на его чресла и скользнула пальцами под пояс штанов.

– Погоди… – прохрипел он. – Постой…

Перехватил обе ее руки за запястья, сжал, останавливая их сносящее голову продвижение, сдвинул женщину на кровать. Путь к близкой двери оказался неимоверно далеким – вино лишило его не только разума, но и твердости ног… да не вино, конечно!

– Уходишь?

Он обернулся. Сидит на кровати, смотрит на него. Двуликая: белая и черная. Белая кожа лица-шеи-груди, ткань стянутой белой блузы свисает с локтей, темные ручьи волос стекают вдоль полуобнаженного белого тела…

– Дверь, – еле выговорил он. – Дверь закрою…