Глава 12

Вера проснулась около половины девятого, и, судя по звуку «О-о-о-о», она не ожидала проснуться в таком «местечке», как моя квартира. Если, конечно, она помнила, кто её забрал. Я же в это время сидел за кухонным столом с кружкой остывшего чая и тетрадью, в которой за последний час исписал восемь страниц по делу Самойлова. Голова варила нормально: до десяти утра оставалось полтора часа, а значит, я мог позволить себе роскошь посидеть в тишине и разобрать банковский расчёт построчно. По крайней мере, так я думал, пока из комнаты не донёсся ещё один звук…

Глухой стук, который означал, что Левина свалилась с дивана.

Я с улыбкой выдохнул и повернулся ровно в тот момент, когда она вышла в коридор, остановилась и ухватилась за стену. Потом посмотрела на меня… явно трезвым и оценивающим взглядом. А если учесть, что мозги у неё были, то она явно прокрутила в голове минимум три варианта объяснения и отбросила два самых глупых.

«И какой же вариант итоговый?»

Ответ был смешным… она начала проверять одежду, даже не глядя на себя. Но всё было на месте: и блузка, и юбка, разве что помялись так, будто их жевал бегемот.

— Доброе утро, — поздоровался я. — Чайник вскипел.

— Г… где я? — прохрипела Вера.

— Южное Бутово, улица Горчакова, дом двенадцать, квартира сорок шестая. Меня зовут…

— Я знаю, кто ты! Почему…

Я попытался предугадать её следующий вопрос:

— Вы вчера не смогли назвать свой адрес или же не захотели ехать домой. В общем, я привёз вас сюда.

Левина молчала ровно десять секунд. Я считал, потому что это было «психологическим» приёмом. Если человек в такой ситуации выдаёт какой-то ответ за четыре-пять секунд — он в норме. Если меньше — он начинает защищаться, вследствие чего обвиняет. А вот если больше — он начинает придумывать себе всякое.

— Я помню, — наконец произнесла она. — Бар, вино, какой-то мудак с его лапами. И вы… перехватили его руку. Дальше… всё как в тумане.

— Дальше вы объяснили, что не можете поехать домой, — я налил ей чай и протянул чашку. — Я не стал сильно уж выяснять, почему, поэтому привёл вас, показал на кровать, но вы сели на диван. Вот, собственно говоря, и всё.

Левина приняла кружку, но не стала пить. Держала двумя ладонями, будто грелась.

— Вы всё-таки могли отвезти меня в гостиницу, — заявила она, но без истерики.

— Я предлагал. Вы сами напомнили, что без паспорта вас не заселят: сумка с документами и картами осталась дома, телефон разрядился, а возвращаться к мужу вы отказались. Помощнику или знакомым звонить тоже запретили. Бармен всё это слышал.

Вера поморщилась, припоминая разговор.

— Допустим. Но оставить меня одну вы тоже могли.

— После того как к вам уже полезли трое? Нет. К тому же я не знал, не станет ли вам хуже. Поэтому уложил вас на бок, поставил рядом воду и таз и каждые полчаса проверял дыхание. Никакой романтики.

Левина со стуком поставила кружку на стол. Посмотрела на меня с тем самым выражением, которое я уже видел в суде: оценивающий прищур, лёгкий наклон головы.

— Смирнов. Слишком уж вы благоразумны для своей конторки. Кто вы⁈

— Юрист, — улыбнулся я. — Просто обычный юрист.

Уголок её рта дрогнул. Она наконец отпила чай и поморщилась: её барской душе он пришёлся не по вкусу.

— Если честно, — она сощурилась, — на суде вы выглядели куда опрятнее, чем сейчас. Впрочем… неважно. Я хочу сказать вам одну вещь, пока не забыла. Это не банковский секрет, а очевидный прогноз: сохранение техники Самойлова и отказ от ареста счёта банк воспринял как временное поражение. Не как поражение — как временное. Вы понимаете разницу?

— Понимаю. Временное поражение — это когда противник отступил, чтобы перегруппироваться. Поражение — это когда он понял, что воевать не нужно.

— Именно. И первый ответ банка будет жёстче, чем позиция, которую я занимала раньше. Вам стоит это учесть.

Я хотел ответить, но телефон на столе задрожал и засветился. На экране высветилось: «Оксана».

— Лёшенька! — голос был срывающимся. — Они уже идут! После вчерашнего неявления обещали приехать сегодня после обеда, а сейчас уже поднимаются!

Я посмотрел на часы — там было без четверти девять — и тяжело выдохнул. Я, если честно, рассчитывал быть у Гали к десяти и до этого времени заниматься своими делами. Но надо было выдвигаться прямо сейчас.

«Быстро же они…»

— Так, успокойся, — попросил я. — Выдохни и ответь: сколько их там?

— Две женщины, участковый и ещё две бабы!

— Знаешь кого-нибудь из них?

По ту сторону трубки послышалось сопение, и через пару секунд — уже и сам ответ:

— Только двоих. Участкового и одну из женщин.

— Кто она?

— Мать Сергея, та самая Вера Алексеевна! Все идут к подъезду!

Я встал из-за стола так резко, что стул отъехал назад и ударился о стену.

— Оксана, скажи Гале, чтобы она отвечала строго по инструкции! Ваша… свидетельница рядом? Как её… а, Нина Николаевна!

— Да, она уже у Гали.

— Хорошо, пусть встречают, но без агрессии, я скоро буду!

Вчера, в воскресенье, опека так и не явилась, заставив Галю трястись сутки напролёт. Зато решили нагрянуть в понедельник утром…

Я сбросил вызов, схватил куртку с вешалки и повернулся к Левиной. После воды, сна и крепкого чая она снова выглядела собранной, хотя лицо оставалось бледным, а движения — осторожными. Нескольких бокалов вина ей оказалось достаточно: пила Вера натощак и на нервах.

— У вас есть наличные на такси? — спросила она.

Этот вопрос был настолько неожиданным… что я аж рот раскрыл.

— Серьёзно?

— Телефон сел, — спокойно пояснила она. — Сумка с карточками и документами осталась дома, а всю наличку я потратила вчера в той забегаловке. Если у тебя есть тайп-сишная зарядка…

Я знал, что это такое, и тут же замотал головой. Затем, понимая, в какой ситуации я оказался, полез в карман и нащупал мелочь. В сумме там было двести сорок рублей — остатки былой роскоши. Не думая, я протянул ей деньги. А та почему-то не решалась их взять.

— Возьмите. — Я положил их на стол. — Надеюсь, вам тут хватит. Но если что, автобус ходит раз в двадцать минут, а вам лучше уехать на машине.

Левина посмотрела на деньги, потом на меня.

— Это последнее? — Я кивнул. — Почему вы отдаёте последнее?

— Тут всё просто: маловероятно, что вы будете меня ждать. Поэтому пойдёте в гордом одиночестве. А там… кто знает, вернётся Боря или нет. Может, он решил, что во втором заходе у него шансов куда больше.

— При чём тут он?

— Ни при чём, надеюсь. Но я не хочу, чтобы вы одна шли через двор и ловили машину на улице. Так что для вашей же безопасности…

— Так, может, — нахмурилась она, — вы проводите меня? А?

— Увы, я буду занят, мне нужно срочно бежать и решать проблемы юридического характера. Так что слушайте… адрес мой вы уже знаете… а, у вас же телефон сел…

Я завис на мгновение:

— Так, держите мой телефон, вызовите себе такси.

— А как я?

— Вызывайте, да побыстрее, пожалуйста!

Через минуту Вера подтвердила заказ, но ждать такси пришлось бы двадцать минут, а у меня не было столько времени. Номер и марку машины она переписала на листок, после чего молча протянула мне аппарат обратно. Я сунул его в карман и дал последнюю инструкцию:

— Дверь захлопывается сама, просто посильнее потяните на себя. Запасные ключи оставьте на тумбочке в коридоре.

Она молчала. Потом собрала деньги, сунула в карман юбки и кивнула. Я в этот момент уже надевал ботинки. На пороге обернулся:

— И ещё, Вера Дмитриевна. Я думаю, вы понимаете, что между нами ничего не было. И было бы прекрасно, чтобы вы вообще не вспоминали о вчерашнем вечере и ночи. Для всех — вы ночевали у знакомого, потому что не смогли доехать домой. Всё. Если банку понадобится использовать этот эпизод против кого-то из нас в суде, я не предоставлю ему такого материала, и вам того же советую.

— Я умею хранить профессиональные секреты, Смирнов, — ответила она тихо, но веско. — Лучше, чем вы думаете.

Я кивнул и вышел.

Спустившись по лестнице, я выбежал на улицу и помчался к соседнему дому.

Я ворвался в подъезд, поднялся на третий этаж и увидел картину, которую инструкцией можно было назвать разве что в кавычках.

Дверь квартиры Гали была открыта. На пороге стояла невысокая женщина лет пятидесяти с кожаной папкой — видимо, она и была сотрудницей опеки. За ней — вторая, помоложе, с бумагой в руках. Чуть поодаль, у стены, переминался участковый — мужчина лет тридцати пяти. А лицо у него было настолько усталое, что можно было смело предположить: с бытовыми скандалами он знаком не понаслышке. Его ничем не удивить!

И были ещё две женщины. Одна — в возрасте, что говорило о том, что она и есть Вера Алексеевна, мать Сергея. Вторая — молодая, лет тридцати, в строгом пальто, с аккуратной укладкой и выражением, которое я бы охарактеризовал как «контролируемое напряжение».

Ну а она, как я понимал, и была той самой Ириной, новой женой Сергея.

Всё это я проанализировал за секунду!

— Доброе утро. — Я протиснулся мимо опеки в квартиру. — Меня зовут Алексей Дмитриевич Смирнов, я юрист Галины Ивановны Соколовой. Прошу прощения за опоздание.

Тут же я увидел Оксану, которая держала в руках телефон, но не видел, снимала ли она бабу Нину и Машу. Девочка находилась за спиной взрослых и выглядела опрятно, я бы даже не сказал, что она была чем-то обеспокоена. Сидела себе на табуретке и рисовала.

Женщина с папкой (которую, как я позже узнал, звали Наталья Петровна) посмотрела на меня с выражением, которое я видел у чиновников сто раз: «Ещё один».

— Мы не предупреждали о приходе юриста, — сказала она.

— А нас никто не предупредил, что визит опеки будет на несколько часов раньше обещанного, — ответил я. — Тем не менее она готова, как видите.

Она на это ничего не ответила, и я быстренько осмотрел комнаты. Всё было в том состоянии, в котором я просил: чисто, аккуратно, посуда перемыта, продукты убраны, детские вещи разложены. Аптечка стояла на верхней полке шкафа, недоступная для ребёнка. Фотографии состояния квартиры, которые Галя сделала утром, лежали на столе рядом с копией заявления об отмене заочного решения.

— Галина Ивановна, — обратился я к Гале, — покажите, пожалуйста, фотографии, которые вы сделали сегодня утром.

Галя протянула опеке телефон с галереей снимков. Наталья Петровна листала их молча. Вторая сотрудница, с бланком, заглядывала через её плечо.

— Итак. — Вера Алексеевна подала голос первой. — Юрист тут к нам пожаловал, в квартире прибрались… и что⁈ Решение суда уже вынесено!

— Вера Алексеевна, здесь смешивают две разные процедуры, — ответил я. — Первая — исполнение решения суда о передаче ребёнка. Его проводит судебный пристав-исполнитель с участием опеки и лица, которому ребёнка передают. Вторая — чрезвычайное отобрание по статье семьдесят семь при непосредственной угрозе жизни или здоровью. Для него нужен отдельный акт уполномоченного органа и реальная опасность, не терпящая отлагательства.

Я повернулся к женщине с папкой:

— Как вас?

— Наталья Петровна.

— Наталья Петровна, что именно вы делаете сегодня?

— Проверяем условия проживания ребёнка, — ответила она после короткой паузы. — Результаты передадим руководству и, если будет возбуждено исполнительное производство, судебному приставу. При выявлении непосредственной угрозы будем решать вопрос по статье семьдесят семь.

— Отдельный акт о немедленном отобрании уже вынесен?

— Нет.

— Судебный пристав здесь присутствует? Постановление о возбуждении исполнительного производства Галине Ивановне вручали?

— Нет. Сегодня только проверка.

— Значит, сегодня вы осматриваете условия, но ребёнка по судебному решению не передаёте.

Вера Алексеевна шагнула вперёд:

— Мне передадут! Я бабушка! Я забираю внучку!

— Нет, — парировал я. — В решении указано другое лицо. — Я раскрыл копию. — «Передать ребёнка отцу, Соколову Сергею Васильевичу». Вас в резолютивной части нет. Где отец?

Наступила тишина. Все переглядывались, а я смотрел на Ирину. Она явно знала, где Сергей, но молчала.

— Сергей Васильевич отсутствует, — произнесла Наталья Петровна. — По телефону он подтвердил, что готов принять ребёнка, но сегодня приехать не может.

— Тогда и принудительной передачи сегодня быть не может, — сказал я. — А статья семьдесят семь применяется не из-за бедности или вчерашнего беспорядка, а при реальной непосредственной угрозе. Давайте фиксировать то, что есть сейчас.

Я повернулся к участковому:

— Прошу принять объяснения присутствующих и отразить в служебном рапорте состояние квартиры и ребёнка. Маша здорова на вид, продукты есть, опасных условий нет. Это исключит споры о том, что кто-то увидел сегодня.

Участковый посмотрел на опеку, потом на меня.

— Обстановку и объяснения зафиксирую, — сказал он. — Это могу.

— Эй, юрист, — Вера Алексеевна подалась вперёд. — У нас решение суда!

— Оно существует, — согласился я. — И мы не делаем вид, что его нет. Сегодня подадим заявление об отмене заочного решения, ходатайство о восстановлении срока и просьбу приостановить исполнение. Адрес в судебных извещениях неверный: квартира восемьдесят четыре вместо сорока восьми. Галина Ивановна узнала о деле только при визите опеки. Но пока суд не вынес новое определение, мы не препятствуем законной проверке и всё фиксируем.

Наталья Петровна прочитала копии документов и вернула их мне.

— Мы составим акт обследования жилищных условий, — сказала она. — Повторная проверка — через неделю, в следующий понедельник.

— Галина Ивановна будет дома. И я буду рядом, если понадоблюсь.

— А решение? — не унималась Вера Алексеевна.

— Его исполнением займётся пристав в установленном порядке. Сегодня нет ни пристава, ни отдельного акта по статье семьдесят семь, ни самого отца. Поэтому сегодня Маша остаётся дома.

Маша, которая всё это время рисовала, сидя на табуретке, подняла голову. Она посмотрела на бабушку Веру Алексеевну и улыбнулась.

В общем, Наталья Петровна заполнила акт. Вторая сотрудница записала показания Нины Николаевны и Оксаны. Участковый закончил служебный рапорт, где было зафиксировано: «Квартира чистая, продукты в наличии, ребёнок опрятный, внешних признаков угрозы жизни и здоровью не установлено». Вера Алексеевна стояла у стены и молчала. Ирина молчала рядом с ней.

Они ушли в одиннадцатом часу. Галя закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Оксана присела рядом и обняла её. Нина Николаевна пошла на кухню ставить чайник.

Маша продолжала рисовать, и я наконец увидел, что там было на листочке: дом с трубой.

Я не остался пить чай, как бы меня ни упрашивали. Оксана за то время, пока я консультировал Галину о дальнейших действиях (хоть и повторно, конечно), не сводила с меня взгляда. Это я чувствовал пятой точкой. Иначе это было не описать.

Затем я подошёл к окну и увидел, что Наталья Петровна и вторая сотрудница направлялись в сторону автобусной остановки. Участковый сел в свою «Ладу» и, что-то сказав Ирине, уехал. А вот сама Ирина и Вера Алексеевна задержались во дворе. Ирина открыла дверь серебристой «Тойоты» и села на водительское сиденье, но двигатель не завела. Вера Алексеевна стояла у пассажирской двери и разговаривала с ней через открытое окно. Я видел их из подъезда. Видел, как Вера Алексеевна стучала кулаком по крыше машины, но они не уходили.

Попрощавшись со всеми, я вышел на улицу, услышал, что они кричали друг на друга, но замолкли, как только меня заметили. Вера Алексеевна развернулась, и я увидел на её лице то, что видел у многих людей, проигравших первый раунд: злость пополам с расчётом. Она уже проиграла: ребёнка не забрали, акт оказался не в её пользу. Но она уже готовила следующий ход.

— Смирнов. — Она произнесла мою фамилию так, будто плевалась. — Вы ещё здесь? Наелись?

— Я не наелся, Вера Алексеевна. Я задам вам один вопрос, если можно.

— Что ещё?

Я остановился в двух шагах от машины и посмотрел им обеим в лица. Ирина сидела за рулём, окно было открыто. Она смотрела на меня с тем же выражением контролируемого напряжения.

— Кто сообщил органам опеки номер квартиры восемьдесят четыре? Галя никогда там не жила. Она живёт в сорок восьмой. Цифры переставили местами: сорок восемь превратилось в восемьдесят четыре. Это может быть опечаткой, а может быть чьим-то конкретным поступком. Кто переносил адрес в жалобу?

Вера Алексеевна открыла рот, потом закрыла. Ирина за рулём не пошевелилась, но я заметил, что её ладони, лежавшие на руле, побелели в костяшках.

— Это судебные документы. — Вера Алексеевна заговорила первой, и тон у неё стал высокомерным. — Там написан адрес. Откуда я знаю, кто и что туда вписывал? Я заявление подавала, а адреса не составляла!

— Вера Алексеевна. — Я не повышал голоса. — Вы подписывали жалобу прокурору. В жалобе вы указывали адрес Гали. Какой адрес вы указали?

— Какой мне сказали, такой и написала!

— Кто сказал?

— Сноха! — Она ткнула пальцем в Ирину. — Она разбиралась с порядком обращений!

Ирина не ожидала, что её сдадут так быстро. Она дёрнулась на сиденье и произнесла, разделяя слова:

— Я помогала семье разбираться с тем, куда и в каком порядке писать. Я прикладывала копии документов. Я не составляла адрес.

— Но вы знали, где живёт Галя? — Я повернулся к ней.

— Я… — Ирина замолчала. Она подбирала слова. — Я знаю этот район. Но конкретную квартиру…

— Вы занимались обращениями, — перебил я. — Значит, видели исходные данные или хотя бы документы, из которых их переносили. Если номер изменился при подготовке жалобы, вы можете знать, на каком этапе это произошло. Кто вписывал адрес?

— Я не буду с вами разговаривать в таком тоне! — Ирина начала закрывать окно.

— Ирина. — Я назвал её по имени. — Подождите. Я не обвиняю вас. Я задаю вопрос.

— Знаю, где живёт эта девка! — Вера Алексеевна сорвалась. Она сказала это громко, на весь двор. Сорвалась. И в этой фразе — «знаю, где живёт эта девка» — было всё. Она признала, что знала правильный адрес. Это ещё не доказывало умысла, зато уничтожало удобное объяснение, будто жалобщица вообще не знала, где живёт Галя.

Ирина закрыла глаза. Потом повернулась к свекрови:

— Вера Алексеевна, сядьте в машину. Сейчас же!

— Ирина. — Я обошёл машину и наклонился к окну. — Я не думаю, что номер подменили вы. Если ошибаюсь — поправьте. Но вы сидите здесь, спорите со свекровью и явно знаете не всё. Почему?

— Потому что Сергей должен видеть дочь, — сказала она ровно. — Это его ребёнок. Он имеет право.

— Тогда приведите его. Не завтра, не в понедельник — сегодня. — Я достал из кармана визитку конторы и протянул ей через открытое окно. — Пусть позвонит мне.

— Он не придёт по просьбе бывшей жены. — Ирина покачала головой. — И не придёт после скандала. Он считает, что Галя настроила Машу против него. Он думает, что если придёт, его не пустят.

— А его пускали?

Ирина замолчала. И в этом молчании я увидел то, чего не ожидал: она не знала. Она не знала, пускала Галя Сергея или нет. Потому что между Галей и Сергеем стояли две семьи — семья Гали и семья Сергея — и каждая пересказывала друг другу то, чего не было, вместо того чтобы спросить напрямую.

— Ирина. — Я выпрямился. — У вас есть выбор. Первый: продолжать защищать процедуру, построенную на заведомо неверном адресе. Сегодня я подаю заявление об отмене заочного решения, и адресная ошибка станет первым аргументом. Если суд отменит решение — вся процедура начинается заново, с нуля. Второй: привести Сергея на разговор. Не к Гале, не ко мне — на нейтральную территорию. Пусть сядет за стол и скажет, чего хочет. Если он хочет видеть дочь — поможем. Если хочет забрать — пусть попробует, но через суд, а не через подставной адрес.

Ирина смотрела на меня. Потом медленно кивнула.

— Я передам ему, — сказала она. — Но предупреждаю: Сергей считает, что Галя — человек, который сам не позволит ему увидеть Машу.

— Пусть проверит, — ответил я. — И пусть позвонит мне сегодня.

Ирина завела двигатель. Вера Алексеевна сидела рядом и смотрела прямо перед собой, сжав руки на коленях. «Тойота» отъехала от дома, свернула за угол и исчезла.

Я стоял во дворе и смотрел им вслед. Нашёл живую трещину между двумя женщинами — Ирина отделилась от свекрови, пусть на полшага, но отделилась. И подтвердил направление атаки: заочное решение построено на неверном адресе, и это можно доказать.

Но вместе с тем я увидел и другое: отсутствие Сергея — это не только его равнодушие или трусость. Обе семьи годами рассказывали друг о друге вместо того, чтобы разговаривать напрямую. Ирина передавала его слова, Вера Алексеевна давила на опеку, Галя молчала и боялась. А Сергей — где-то сидел и слушал то, что ему рассказывали о Гале, вместо того чтобы услышать Галю саму.

После этого я вернулся за Галей, и мы поехали в районный суд. В канцелярии приняли заявление об отмене заочного решения, ходатайство о восстановлении срока и ходатайство о приостановлении исполнения. На наших копиях поставили входящий номер и дату. Только после этого Галя впервые за всё утро нормально выдохнула.

— Это всё? — спросила она, прижимая бумаги к груди.

— Нет, — честно ответил я. — Это только начало. Но теперь мы не просто обещаем оспорить решение. Мы его оспариваем.

Я долго думал, как объяснить начальнику, почему пропустил утро понедельника. Нормальные люди только раскачивались после выходных, а я уже успел принять опеку и побывать в суде. Сообщением отделываться не стал. Когда проходил мимо нашего офиса и увидел на парковке чёрный «Вольво» начальника, сразу позвонил ему и объяснил ситуацию в нескольких фразах: заочное решение, неверный адрес, опека приходила, ребёнок остался дома, заявление и два ходатайства зарегистрированы. Но Коган решил иначе:

— Давай-ка, раз у офиса, заходи, и это… Катю найди мне.

Катя как раз должна была сегодня прийти на оформление оплачиваемой практики, так что искать её не пришлось: я просто позвонил. Она примчалась практически сразу — была где-то поблизости.

В офис мы заходили вместе. Марина Викторовна сняла копии с Катиных документов и занялась оформлением оплачиваемой практики. А девушка, не дожидаясь окончания бюрократии, уже вовсю начала себя проявлять: разложила на моём столе три листа формата А4, склеенных скотчем, и рисовала схему цветными маркерами.

— Я придумала, — сказала она, не дожидаясь вопросов. — Хронология. Смотри: вот реальный адрес — сорок восемь. Вот адрес в решении и повестках — восемьдесят четыре. Вот звонок с угрозой — незадолго до первого визита опеки. Потом субботний визит, воскресное неявление, сегодняшняя проверка и входящий номер заявления. Всё в одной линии.

Я стоял над столом и смотрел на схему. Коган вошёл в офис, снял пальто, повесил его на крючок и подошёл. У него дёргался глаз — признак того, что он нервничал, но не от страха, а от нетерпения.

— Э-э-э… — Он постучал пальцем по листу. — Это что?

— Хронология по делу Соколовой, — ответил я. — Заочное решение, принятое без извещения ответчицы. Причина — неверный адрес в повестках.

— Неверный адрес? — Коган снял очки, протёр их краем рубашки. — Совпадение?

— Пока не знаю, — ответил я. — Вера Алексеевна, мать бывшего мужа, сегодня во дворе при свидетелях сказала, что знает, где живёт Галя. Фраза дословная: «Знаю, где живёт эта девка!» Это не доказывает умысла, но версия о случайной ошибке теперь выглядит куда слабее.

Коган надел очки и склонился над схемой Кати. Тик усилился.

— Э-э-э, Смирнов, ты понимаешь, что, если это не случайность, то это уже не просто опека, а… — он не договорил.

— Я понимаю, — ответил я. — Но я не могу превратить подозрение в обвинение. Пока у нас есть факт: неверный адрес в документах. Этого достаточно для отмены заочного решения. Всё остальное — потом.

— Э-э-э, молодец, Смирнов. — Коган выпрямился. — Только это… не надо лезть в уголовщину, ладно? Э-э-э, пока что.

— Да я пока и не собирался, — улыбнулся я.

— Что дальше будешь делать?

— Ну… мне нужно сделать ещё два звонка. В детский сад Маши и непосредственно работодателю Галины.

— В «Пятёрочку»? — Коган нахмурился. — Так, номера не проблема, но зачем?

— Я хочу составить её характеристику, узнать про реальную жизнь. Так что…

— Сегодня ты можешь для начала позвонить хотя бы в магазин, — задумчиво произнёс Семён Борисович, копаясь в своём телефоне. — Адрес… на районе который?

— Думаю, да.

— А в садик? — пробормотал начальник и отошёл от меня.

Через минуту у меня было два номера. В первую очередь я позвонил заведующей, хорошей знакомой Когана. И когда она взяла трубку, я вновь испытал чувство дежавю. Я её знал, раньше она была моей воспитательницей.

— Роза Марковна, добрый день. Это Алексей Смирнов, юрист. Мне нужно проверить посещаемость и состояние ребёнка, который ходит в ваш садик. Маша Соколова, шесть лет.

— Машенька? — Роза Марковна удивилась. — Ой, Лёшка, ты, что ли⁈

— Я, я.

— Ой, как давно тебя не слышала, — обрадовалась она. — Как ты? Как твой папа? Как мама?

— Папа умер, — спокойно ответил я. — А с мамой… с ней всё хорошо. Жива-здорова, вот на следующей неделе к ней поеду, — и, не давая ей больше задать вопросов, тут же закончил: — Роза Марковна, вы не переживайте, мои вопросы — это просто проверка. Подскажите, Соколова регулярно посещает садик?

— Регулярно! Каждый день, кроме выходных и когда болеет. Она ходит уже второй год.

— Что вы можете о ней сказать?

— Да чего-чего, — задумалась она. — Плохого — ничего! Девочка спокойная, ухоженная, всегда кушает, и всегда с собой сменная одежда. Мама у неё приятная!

— Жалобы от сотрудников были?

— Ни одной. Наоборот, воспитательница говорит, что Маша — одна из самых спокойных в группе.

— Спасибо, Роза Марковна. Если вы не против, я бы завтра подъехал переговорить лично!

— Конечно…

В общем, я потратил ещё три минуты, чтобы ответить на вопросы про свою жизнь. А они далее были однотипными. Женат — не женат? Есть ли дети? Давно ли я работаю? И так далее…

Когда мы закончили, я не стал терять время и набрал номер начальника местной районной «Пятёрочки», в которой работала Галя.

Дозвонился со второго раза, и то пришлось прикрываться Коганом, чтобы меня не послали на три весёлых буквы, так как мой собеседник был немного пьян.

В общем, как я и знал, Галя работала кассиром. Последние полтора года. Точнее, она всего там и проработала полтора года. Замечаний не было, на смены выходила заранее, перерывов или пропусков без уважительной причины не было.

Собственно говоря, никто её не собирался ни за что увольнять. Зарплата, конечно, небольшая, но её всё устраивало. Хотя насчёт последнего я сомневался.

— Галина… вообще девушка хорошая, — икнул и проговорил некто по имени Пётр. — Не бухает, мужиков по складам не водит, золото, а не кассир. Да и не курит даже! Что ещё надо?

— Да и вправду, ничего. Ладно, большое спасибо, что ответили. Всего доброго.

Я положил трубку и повернулся к Кате.

— На работе жалоб на Галину нет, в садике — всё хорошо.

— Записала. — Катя кивнула. — А что насчёт отца?

— Ирина должна передать ему мой номер. — Я помолчал.

— Ирина? А это… — Помощница начала думать, подзависла, как будто что-то пропустила и не понимала, что именно. — Кто⁈ Тут столько информации…

— Новая жена.

— Новая жена бывшего мужа помогает устроить ему встречу с бывшей семьёй? — Катя подняла бровь.

— Запутанная история, — хмыкнул я. — Как и всё в этом деле.

Коган допил чай и ушёл в кабинет. Я остался с Катей за столом. Она дорисовывала хронологию, я перебирал документы.

Было около двух часов дня, когда телефон на столе завибрировал. Незнакомый номер.

— Смирнов? — Голос был мужской, хриплый, с паузами между словами. — Это Соколов. Сергей.

Я встал со стула и отошёл к окну.

— Сергей Васильевич, добрый день. Я ждал вашего звонка.

— Ирина сказала, что вы хотите поговорить.

— Верно.

— Но зачем? Решение суда уже есть! Да и по всем… нормам Маша должна жить со мной!

— Ох… — протянул я. — Сергей Васильевич, поймите, я не собираюсь вас переубеждать в чём-то, нам просто нужно поговорить. Вы можете приехать?

— Куда приехать? В вашу контору? Зачем? Чтобы бывшая жена опять обвинила меня в чём-нибудь?

— При чём тут ваша бывшая жена? — Я нахмурился. — Я же не прошу вас приезжать к Гале! Я предлагаю вам встретиться с дочерью, на час буквально, на нейтральной территории. И, конечно же, при психологе.

— А Галя?

— Без неё. Вы должны увидеть, боится вас ваш ребёнок или нет. Если не боится, то Галя лишится возможности говорить за ребёнка.

— Я не понял, — спустя пару секунд пробормотал Сергей. — Так… вы на чьей стороне-то?

— Закона, — сухо ответил я. — Так что скажете⁈

Наступила новая пауза. Она была долгой… прям долгой. Я даже слышал, как дышит мой собеседник: тяжело, через нос, как человек, который курил больше двадцати лет, и его лёгким… тяжело.

— Вы понимаете, что говорите? — Его голос стал другим, тихим. — Вы предлагаете мне встретиться с дочерью, которую я не видел год? После того как её мать два года рассказывала ей, что папа — плохой?

— Я не знаю, что Галя рассказывала Маше, и вы тоже не знаете. Вот и проверим. Если Маша испугается — я первым скажу, что встречу нужно отложить. Если не испугается — вы получите возможность увидеть дочь без суда и без опеки.

— А если она не захочет? — Он задал этот вопрос так, как спрашивают о том, чего боятся больше всего.

— Тогда мы это обсудим. Но сначала — встреча.

Ещё одна пауза. Потом он заговорил, и в его голосе я услышал то, чего не ожидал: обиду.

— Смирнов, вы знаете, почему я не приходил? — Он не ждал ответа. — Я два раза пытался увидеть Машу. После освобождения. Первый раз — в марте. Пришёл к садику, встал у калитки. Подождал, когда группа выйдет на прогулку. Увидел Машу, хотел подойти — воспитательница встала и сказала: «Маша, пойдём внутрь». И увели её. Второй раз — в апреле…

— Не понимаю, зачем вы…

Хотя почему не понимал? Понимал. Сергей хотел высказаться кому-то, кроме мамы и жены. А я тут прям к месту! Посторонний, да и человек, который обязан был выслушать из-за своей работы.

— Я позвонил Гале! А трубку взяла вообще не она, а другая, какая-то баба! И… знаете, что дальше было?

— Что?

— Я вежливо попросил, чтобы позвали Галю, что я хочу поговорить с Машей… а там… там… мне ответили, типа, ни Галя, ни Маша говорить со мной не желают! И всё, положили трубку!

Я стоял у окна и молчал, осмысливая услышанное.

— Так, Сергей Васильевич, — наконец заговорил я, — впервые слышу про ваши попытки связаться с семьею. Спасибо за информацию, я обязательно проверю и разузнаю, кто же отвечал вам тогда. Но я так и не услышал от вас: вы согласны на встречу?

— Согласен. Но сначала я поговорю с вами. Только вы и я.

— Когда?

— Завтра… утром?

— В девять утра. — Я посмотрел на Катю, которая замерла с маркером в руке. — Юридическая консультация Когана. Я буду.

— Буду. — Он сбросил вызов.

Я положил телефон на стол. Катя смотрела на меня, не моргая практически.

— Лёш, — тихо произнесла она, — что случилось?

— Звонил отец ребёнка, — сказал я. — В общем, ситуация непонятная. Галина говорила одно, а Сергей сейчас рассказал те подробности, которых я не знал. Если он не врал мне, разумеется.

Катя опустила маркер.

— Это меняет дело?

— Это меняет всё.

Я взял ручку и дописал внизу хронологии Кати одну строку:

«Сергей Соколов: два неудачных контакта — март (садик), апрель (звонок). Кто ответил на звонок?»

Коган выглянул из кабинета.

— Э-э-э, Смирнов. Что там?

— Отец ответил, — повторил я. — Он звонил, и он хочет поговорить со мной.

Коган помолчал, потом тихо произнёс, без своего фирменного «э-э-э»:

— Ну вот видишь, как удача… хех, улыбнулась!

— Ага, дважды, — сострил я. — Только проблема, кажется, не только в опеке.

Я собрал документы в папку, закрыл блокнот и посмотрел на часы. До встречи оставалось меньше суток, но впереди была длинная ночь. За это время мне предстояло привести в порядок материалы, подготовить вопросы к воспитательнице и заведующей…

А также выяснить, кто снимал трубку, когда звонил Сергей, и, самое главное… подготовиться к встрече с отцом, ради которого формально запускалась вся эта процедура.

Из офиса я вышел в пятом часу. И… кого же я встретил в такое время, да ещё и у своей работы?

«Ну, кто бы сомневался-то⁈»

На лавочке офиса сидел Витёк с банкой пива в руке. Заметив меня, он заулыбался:

— Салам-пополам, братья наши меньшие, юристы. — Он поднял банку. — Ну чё, как там? Ребёнка не забрали? Оксанка Сане все уши прожужжала, а Саня… ну ты знаешь, херово пересказывает.

— Не забрали. — Я присел рядом. — Пока.

— Ну ты даёшь. — Витёк покрутил банку в руках. — А чё? Сек… чё за ху… — Увидел моё выражение лица и осёкся. — Ну я в смысле, что значит — пока?

— Пока суд не рассмотрел наше заявление и опека не провела следующую проверку, рано что-то говорить. Там куча всего, Виктор, не буду вдаваться в подробности.

— М-да. — Он отхлебнул. — Ну, понедельник — он и в Африке понедельник. Давай я тебе пива налью? Согреешься?

— Не пью. — Я встал. — Иди домой, Витя. Завтра будет длинный день.

— Для тебя — длинный, — хмыкнул он. — А я спать буду.

Я поднялся к себе. Квартира была пустая, чистая. На столе — остывший чай. На диване — аккуратно сложенное одеяло, которым я укрывал Левину. Денег, которые я ей оставил, на столе не было. Вместо них лежал лист бумаги, оторванный от блокнота, с короткой записью, написанной ровным почерком:

«Ничего не было. Согласна. Целую: В. Л.»