Глава 19. В воскресенье в музее долго смотрел на картину Мане «Кабачок», искал, где там, собственно говоря, кабачок
-Вы искушаете?
-Нет, просто показываем.
-Босхиальное.
- Кора! Милая, в меня нельзя швыряться чесоткой! Я же только из больницы!
- Доктор сказал, что ты здоров! Индюк щипанный!
- Кора! И вот диарея тоже лишняя. Это ты в своем морге понабралась? Я болен!
- Я тебя потом сама вылечу!
- Кора, но я же извинился!
- Да! За что? За то, что полез без подкрепления в самое логово бандитов и воров? В самую знаменитую ночлежку квартала Айтчепл? Во фраке? Мозгов совсем не было? Испарились?
- Ай, Кора! Больно. Эти огненные искры щиплются! Я не виноват! И я туда не лез. Я мимо проходил!
- Мимо? И в чем ты не виноват? В том, что такой самовлюбленный осел?
- Ай!
- В том, что мозгов так и не нажил к четвертому десятку? В чем ты виноват?
- Ой!
- Что думаешь только о себе? Эгоист махровый!
- А вот сейчас обидно было! Ой! Виктор! Она меня убивает! А я только после больницы!
Виктор невозмутимо поднял голову от бумаг и хмыкнул.
- Я бы присоединился и помог…. Коре. Поэтому не вмешивай меня, Эд – ответил он.
А Эдмунд бросился от меня наутек прямо в детскую, где его за баррикадой ждали Винс и Пьер.
Перед эти я уже один раз разрушила баррикаду, и Эдмунд вылетел, отвлекая меня и давая сыновьям время её восстановить.
Я же села в кресло и сдула прядь волос со лба. Сложное это дело воспитание.
С момента ранения Эдмунда прошло две недели. В столице наступило странное затишье как перед большой бурей. Я работала, ездила на приемы в сопровождении Виктора и Натали, но делала это не часто. Эдмунд всё это время провел в Центральной больнице, наотрез отказываясь перебраться в особняк. Меня боялся. Я хотела было его навестить, но Виктор сказал, что Эдмунд просил не приходить. Я спросила о причине. А тот сказал что-то неопределенное. Мол, не хочет Эдмунд показывать слабость, передо мной.
- Ага, то есть лежать в гробу в обносках и с ножом в животе - это ничего. Это можно. Кора и не такое видела. А вот на больничной койке – это не нужно. Это мы стесняемся – пожала я плечами.
Но не приходила. Это его выбор и я его уважала. Но по приезду в особняк устроила ему «теплый» прием, тем более что профессор Лоринж меня проинформировал, что хотя и есть еще последствия ранения, но даже швы уже сняли. А магическое истощение удалось почти полностью ликвидировать. И хотя поберечь себя следует, но в целом Эдмунд здоров.
Я даже вспотела, носясь за ним по всему особняку и насылая на него легкие проклятья, попадая заклинаниями, не причиняющими особых проблем, и кидаясь в него подушками. Винс и Пьер были в полном восторге. Узнав причину моего недовольства, которую я им подробно объяснила, оба покачали головками и сокрушенно сказали:
- Дядя Эд, это было не умно – сказал дипломатичный Винс.
- Дядя Эд, мама говорит что – «Глупого и в алтаре бьют» - процитировал меня Пьер.
Правда они вот объединились с Эдмундом и выступали на его стороне, но ответ Винса меня порадовал, и я согласилась с его мнением.
- Ну, мама? Ты сильная. Ты и так справишься. А дяде Эду помочь нужно.
- Мам, это не честно! Один дядя Эд - против сердитой тебя – кивнул брату Пьер и битва диванными подушками возобновилась.
- Виктор? Это что? – удивленно спросила я, указывая на чертежи.
- Я собираюсь снести Айтчепл – ответил он мне.
- Серьезно? - удивилась я.
- Да. Это клоака. Там уже ничего не поможет. Антисанитария, безнадежно устаревшее водоснабжение и канализация. Ничего там восстановить нельзя. Только снос и постройка новых домов. Вот разбираюсь с проектами – ответил он.
- Это наверняка вызвало недовольство?
- Да, не без этого – потер он воспаленные глаза – Возражение масса. Но я отобьюсь. Я когда бегал по кварталу в поисках Эдмунда окончательно понял что нечего там восстанавливать. Нужно сносить. Чертежи меня не устраивают. Бюджет города не резиновый. Нужно как-то заинтересовывать инвесторов. К тому же вскрылось очень много финансовых махинаций, хищений и откровенного воровства бюджетных денег – продолжил он.
- Воруют – протянула я – Этого следовало ожидать. Контроля над ними не было последнее время никакого. Твой предшественник мало занимался делами, которые не касались выпивки и женщин. А ты сам знаешь, откуда начинает гнить рыба.
- У меня заседания одно за другим, в ближайшие дни буду сильно занят. Вы с Эдмундом куда сегодня? – спросил он.
- У нас по плану посещение выставки этого художника и мецената Сьера Уолтер Джорж Сикерта. Мы не попали на открытие выставки, но посетить ее все же стоило бы. Натали кстати к нам присоединиться?
- Да. С этим твоим другом Сьером Френсисом Джоном Тамблти – улыбнулся довольно Виктор.
- О! У них все же что-то наметилось?
- Нет, увы. Этот твой друг на редкость зануден. Он так ни разу у Натали и не заночевал. И вообще кроме поцелуев руки – дальше не заходит. Что с ним не так? Натали жалуется, что она уже чуть ли из платья не выпрыгивает.
- У меня с ним дальше дружеской перебранки никогда ничего не заходило – ответила я – Понятия не имею.
- Натали подумывает пригласить его домой и открыть ему дверь голой – хмыкнул Виктор.
- Эм… Я пойду рушить укрепления из подушек. А то разговор зашел в ту область, в которой я не сильна. Принимать гостей голо…в обнаженном виде – не в моем стиле – и отправилась в детскую крушить «вражеские укрепления» из диванных подушек.
Вечером мы с Эдмундом впервые вышли вместе в свет. Мы безнадежно опоздали, и я была уверена, что наш убийца тут уже давно побывал. Но всё же нужно было обязательно посмотреть на работы этого художника. Тем более что и Эдмунд и Виктор упорно из списка подозреваемых его исключать не хотели.
- Выставка открыта уже давно. Почему так много народу? – удивленно спрашиваю я.
- Интерес не ослабевает. Дело как ты знаешь с мертвой точки так и не сдвинулось. А у нас – любят все загадочное и нераскрытое – ответил мне Эдмунд.
Мы поднимались по лестнице ведущий в залы выставки. Ни один музей не согласился выставлять работы подогревающие ажиотаж к убийствам и насилию. Даже не смотря на сильный спрос и прибыль, которую могла подобная выставка принести. Все же гибли женщины и музеи сочли – что им подобная слава ни к чему.
Поэтому Сьер Уолтер Сикерт устроил выставку в своём собственно особняке, модернизировав его и развесив картины в гостиных. Это было экстравагантное решение в его стиле, как объяснил мне Эдмунд.
- А ты знаешь, что он бродит по ночам в одном из самых респектабельных районов столицы и пугает до смерти случайных прохожих?
- И что же он делает? – спросила я, пока мы поднимались по лестницы.
- Он выпрыгивает на них и кричит «Я убийца!». Ему прилетело магией от случайного прохожего, и он попал в Центральную, объяснив свою выходку безобидной шуткой – ухмыльнувшись, сказал Эдмунд.
- Хороши шуточки – покачала я головой и испуганно замерла.
Сразу, как только мы поднялись по лестнице, пред нами предстало полотно в резной раме. Лично мне показалось что рама и само полотно – жутко дисгармонируют. Но рама – это последнее что меня сейчас волновало.
- Что это? – тихо прошептала я.
- Это центральный экспонат выставки. Его жемчужина, так сказать. Называется «Спальня Джека-Потрошителя» - пояснил Эдмунд и мы остановились перед картиной.
- Кого? – не поняла я, разглядывая полотно.
- Нашего убийцу так окрестили газетчики.
- А почему так? Я слышала другие версии? Раньше же он был «Убийца из квартала Айтчепл». А еще, насколько я помню - «Кожаный фартук». Потому что только так объясняется то, что он с ног до головы в крови, а никто этого не видел – спросила я.
- Так это прозвище из того письма? Ты разве не в курсе?
- Нет. Уинн мне ничего не говорил.
- Ну, так видно не хотел тебя загружать ненужной информацией. В полицию в данный момент приходят не просто сотни, а тысячи писем и депеш. И все они признаются в том, что являются нашим убийцей. А еще полны советов, как нам его ловить, и, разумеется, в основном там всякий бред психически нездоровых людей. Так всегда бывает при расследовании громких убийств. Люди не меняются – покачал головой Эдмунд.
- И все это в полиции читают?
- Да. Увы. Но из всего этого хаоса корреспонденции, выявили всего только три – которые заслуживают внимания. Да и то, лично на мой взгляд – это фальшивка.
- Фальшивка?
- Да. В одном он утверждал, что в следующий раз – «отрежет сьере уши». И именно там впервые и прозвучало это прозвище «Джек-Потрошитель». И когда убийца и в самом деле отрезал ухо – все посчитали это письмо подлинным.
- Но «отрезать уши» – это распространенная угроза и к тому же отрезали только мочку. И потом все мы хоть раз слышали – «Я тебе уши надеру». А уж схватить за ухо – вообще любимое дело, например - учителя.
- Да, ты права. Я тоже считаю, что это совпадение. К тому же есть еще одна известная фраза – «ухо от селедки» - это когда совершают нечто невозможное. При этом еще надо себя за ухо подергать – с хитрой усмешкой продемонстрировал Эдмунд.
- Кажется у Аарона Косминского – польские корни? А это ведь оттуда выражение?
- Кора, давай не будем строить предположения на таких вот догадках? Это как говориться «протянуто за уши». Я понимаю, что тебе он не нравится, и именно его ты видишь убийцей – но нам нужны факты, а не предположения – серьезно сказал он – Давай вернемся к картине – и мы снова повернулись к полотну.
- И что ты видишь? – спросила я.
- Ну.… Вот это стул. Скорей всего он стоит в коридоре. Двери, двухстворчатые и они открыты, и мы видим кровать и окно. За кроватью скорей всего зеркало?
- Возможно – протянула я.
- А в нем отражения человека? Убийцы? – он посмотрел на меня вопросительно.
- Или просто случайного зрителя, что видит маленькую, темную комнату. Или может быть, это мы с тобой отражаемся? Смотри, как причудливо падает свет.
- Согласен. Из окна проникает свет из-за ламелей…
- Что такое ламели? – переспросила я.
- Ну, в строительстве так называется тонкая пластина, и они бывают разные в зависимости от материала, из которого сделаны. Это, проще говоря, пластинка или чешуйка. Были такие рыцарские доспехи. Вот оттуда и пошло.
- Первый раз слышу – пожала я плечами.
- Это называется жалюзи – от французского слова «ревность». Такие шторы использовали в основном проститутки, что бы привлечь внимание. Именно поэтому – такая занавеска на окне в моей картине – раздался за мной голос.
Мы обернулись. Сьер Уолтер Сикерт стоял рядом и улыбался. Лично меня от его улыбки покоробило. Но Эдмунд расплылся в ответной улыбке и поприветствовал его. Мне сдержанно поцеловали руку, а потом он спросил:
- А что видите вы, сьера Вантервиль?
- Я вижу ужас, одиночество, темноту и пустоту. А еще мрак, который не рассеивается. Мрак не только в комнате, но и в душе художника. А все эти пятна света и некоторые предметы, чьи очертания едва улавливаются, и даже не понятно, что это с первого взгляда и нужно вглядываться – скорее напоминают хаос и панику.
- Панику?
- Да, рисовавший это запутался в самом себе. Я вижу это так. Но я не профессиональный критик и искусствовед. Я говорю только о личных впечатлениях от работы – сказала я.
- Кора, ты преувеличиваешь – невесело улыбнулся мне Эдмунд.
- Разумеется, милый – в тон ему ответила, понимая, что была через-чур откровенна, и совершенно ни к чему говорить потенциальному убийце о хаосе и панике в его душе – Тем более что это же всего лишь ваша фантазия? Вымысел?
Он посмотрел на меня очень внимательно, но ответил совершенно не о том, о чем я спрашивала.
- Мне очень приятно, что вы все же пришли на мою выставку. Посмотрите остальные мои работы? Буду рад, если вы потом поделитесь впечатлением, сьера Вантервиль. Ну и вы, разумеется, сьер Абберлайн. Хотя если вы видите двери, стул, кровать и ламели - то ваше мнение мне не очень интересно.
- Рид-Абберлайн. У меня двойная фамилия – всё с той же улыбкой до ушей съязвил Эдмунд.
- Разумеется – поклонился Уолтер Сикерт и отошел к следующим посетителям выставки, поток которых не уменьшался.
- Ты чего? – шикнула я, на него переходя к следующей картине.
Улыбка с его губ слетела, как только мы отошли от художника.
- А ты? Зачем ты полезла в его душу и потопталась там?
- Я этого не делала – зашипела я.
- Нет, именно это ты и сделала, а я просто попытался перетянуть его интерес на меня. Но видимо все равно не удалось. Но еще и напомнить что я – Рид. Пусть несколько раз подумает, прежде чем что-то предпринять. Умеешь ты Кора ненависть пробуждать. Теперь он тебя еще больше возненавидит.
- Я не пробуждаю ненависть – снова зашипела я.
- Нет, именно это ты и делаешь. Ты сильная и цельная личность. Именно такие личности способны пробудить большую любовь и огромную ненависть. Так что все закономерно. Идем. На нас и так оглядываются – и он потащил меня к следующей картине.
- Это что? – снова с ужасом спросила я.
- Это называется «Крошка Дот Хетерингтон в Старом Бедфорде» - ответил мне Эдмунд мрачно.
- Это же мрачный и рабочий квартал? Он неблагополучный и не безопасный. Не такой, конечно, как Айтчепл, но всё же. Это что мюзик-холл? – с ужасом прошептала я.
- Да, Кора.
- Но это же ребенок? Ей же не больше девяти лет?
- Нет, скорей всего она уже достигла возраста согласия. А он у нас как ты помнишь с тринадцати. И Виктор вот только сейчас поднял вопрос до повышения его до пятнадцати. И потом «Крошка» может всего лишь означать ее рост, а совсем не возраст. Я не исключаю и этот вариант.
- Ужас какой. Она что тоже…
- Кора, успокойся.
- Я убью его. Я его просто уничтожу – продолжала шипеть я.
- А он-то тут при чем? Кора, он всего лишь художник – встряхнул меня Эдмунд.
- Да, ты прав – и прислонилась к его плечу лбом.
- Встряхнись.
Я перевела взгляд на картину.
- Что она делает? – спросила я.
- Она поет песню. Песня называется: «Мальчик, которого я люблю, находится на галерке». И указывает на галерку, где самые дешевые места и сидят в основном бедняки в котелках. А вот более состоятельные люди в цилиндрах обитают в партере. Ты ее наверняка слышала.
И он напел довольно приятным тенором:
Если бы я была герцогиней и имела бы много денег,
я бы отдала их мальчику, который собирается на мне жениться.
Но у меня нет ни гроша, так что будем жить любовью и поцелуями,
и будем счастливы, как птицы на дереве.
Мальчик, которого я люблю, находится на галерее,
Мальчик, которого я люблю, смотрит сейчас на меня,
Вот он, видишь, платком машет,
Веселая, как малиновка, поющая на дереве.
- Да, я помню. Она с откровенным сексуальным подтекстом и все это в исполнении маленькой девочки?
- Кора, проститутками становятся в четырнадцать. Это особый писк, вот такое сочетание невинности и разврата – ответил он мне.
- Это зеркала?
- Да. В таких вот дешевый бордел… хм… салунах… мюзик-холлах как правило очень не много места. И поэтому с помощью зеркал пытаются несколько расширить пространство. Но вот тут на картине – они придают слегка зловещий оттенок. Но в то же время дают глубину и философский подтекст. Отражение, Кора. Это все отражение. Отойди немного от той ярости, что тебя душит и от маленькой девочки на сцене салуна и подумай об этом.
- Это не салун, это мюзик-холл – упрямо покачала я головой.
- Ну, произошли то они от салунов и пабов? Может быть, в будущем они и превратятся в полноценный театр, но пока, увы, этого не произошло. И в нем вполне допускается выступление вот таких маленьких артисток – пожал Эдмунд плечами – И он это и изобразил.
- Малолетняя проституция его выходит, занимает? – зло спросила я.
- Ну… да. Он часто там бывает, я выяснял. И потом ты преувеличиваешь. Далеко не все заканчивают вот так. Бывают и хорошие истории. Вот помнишь четырнадцатилетнюю Мери Ллойд? Она дебютировала несколько лет назад? Она стала профессиональной певицей. У нее гастроли, в том числе и на континенте. Её характерной особенностью считаются ужимки и кокетство, и заигрывание с публикой. Это завораживает и привлекает.
Не дождавшись от меня отклика, он продолжил:
- И потом он такой не один. Почти все балерины у Эдгара Дега…
- Замолчи – простонала я.
Он обнял меня за талию и снова развернул к картине.
- Посмотри на контраст белой фигурки и мрачного, темного зрительного зала. Девочка сама чистота и невинность и все это будет безжалостно растоптано вот этой грубой тьмой. Он и в самом деле талантлив. Очень. Хотя я и понимаю наших критиков, которые обвиняют его в уродстве и вульгарности.
- Идем дальше – прошипела я.
Мы подошли к следующей картине.
- Это та самая галерка, к которой обращается девочка. Им всем очень льстит, что она про них поет, и каждый воображает, что она обращается именно к ним – прокомментировал Эдмунд.
Мы прошли дальше. Было еще несколько картин показывающих за кулисье мюзик-холлов. Я поняла, что он и в самом деле часто там бывает и хорошо это прочувствовал.
А еще я поняла, что он уделял много вниманию зеркалам и их отражению.
Он смешивает зрительный зал и актрис.
А еще и то, что все его картины можно поделить, разрезать.
Вот как здесь на картине «Мюзик-холл, или Правая часть кулис в зеркале слева» отдельно существует ярка алая фигура девушки и на контрасте с ней темные зловещие фигуры зрителей. Они как будто собраны из различных частей, разных по контрасту и яркости. Черный и алый. Кровь и тьма. Как будто он собирает разные части головоломки. Разные части тел…. Ох.
…Я думала, что дальше будет лучше. Но, кажется, я опять ошиблась…
- А, это что?
- Картина называется «Летний день, или Где нам взять деньги на оплату жилья?»
- Кстати ты купил каталог? Откуда ты все это знаешь?
- Да, я полюбопытствовал заранее. Не хотел тебя пугать, поэтому все изучил сам. В них нет ничего страшного, на мой взгляд – и он наклонил голову, рассматривая полотно перед нами.
- Лично мне так не кажется. Женщина полностью обнажена, а вот мужчина напротив одет.
- И что? Ни вижу в этом ничего жуткого.
Я сделала шаг к следующему полотну.
- Смотри. Тут высокий худощавый мужчина. Тебе не кажется, что он чем-то похож на самого Уолтера Сикерта?
- Ну, возможно сходство есть, но весьма условное и отдаленное.
- У него их три?
- Нет четыре – поправил он.
- И на всех обнаженная женщина лежит на кровати, а рядом одетый мужчина. Вот эта особенно жуткая. Женщина связана? Такое впечатление, что ее руки привязаны к спинке кровати.
- Ты преувеличиваешь, Кора.
- А вот эта картина?
И я указала на следующее полотно, на котором на кровати лежала обнаженная, малопривлекательная женщина. А над нею в угрожающей позе застыл мужчина.
- У меня такое ощущение, что он смотрит на ее агонию. Как будто она корчится в судорогах, а он за ними наблюдает. Смотри, как заломлена ее рука и ноги раскрыты. Она олицетворяет беззащитность и поражение, а он как будто угрозу и давящую агрессию.
- Как она называется?
- У нее нет названия. Художник пока не определился. Кора, ты преувеличиваешь. Ни на одной из картин нет следов насилия. Нет крови или еще каких-то признаков, что женщину убили. Да, вот на той картине ее голова повернута в сторону стены и ее шею не видно, но в целом – это ни о чем нам не говорит.
- Ты прав – вздохнула я - Но мне все равно жутко от них.
Мы продолжили наш осмотр остальных картин, но я все же ничего хорошего для себя не увидела. Мне кругом мерещились ужасы и убийства. Наверное, я уже зациклилась.
- Знаешь, мне это напомнило одну очень старую шутку.
- Какую? – устало спросила я.
Эта выставка вымотала меня, и мне было не до шуток, но может быть хоть что-то заставит меня улыбнуться.
- После посещения выставки газеты написали почти единодушные заголовки – «Выставка могла быть и лучше». Ну, художник обиделся и подал на газеты жалобу. Те на следующий день разразились заголовками – «Выставка могла быть и хуже». И представь себе, художнику это снова не понравилось и тогда на третий день газеты выдали – «Выставка хуже быть не могла».
И он обнял меня.
Я прижалась к нему в поисках защиты. На меня всё это давило. И я поняла что художник и в самом деле прекрасен именно в своей ужасности. Потому что если он способен своими картинами пробудить такие сильные чувства – значит он точно талант. Не важно, что это чувства страха, безысходности, ужаса и тревоги. Но это сильное чувство и нельзя с этим не считаться.
- Кора! – нас окликнули, и Эдмунд выпустил меня из объятий.
- Натали, Френсис – улыбнулась я.
После обмена любезностями и приветствиями Натали звонко защебетала.
- Какое чудо это выставка, я ни на минуту не пожалела что мы сюда пришли. Правда же, Френсис?
- Вам понравилось? - Уолтер Сикерт подошел к нам, не давая Френсису ответить.
Художник вопросительно смотрел на нас, но Натали в который раз своей непосредственностью вмешалась и начала рассказывать, как это необычно, как притягательно, как будоражит и еще много всяких эпитетов.
- А вам, сьера Вантервиль? Вам понравилось? – обратился ко мне Уолтер Сикерт.
- Понравилось – это не то слово, которым я могу охарактеризовать свои эмоции. Но в целом я согласна с Натали, что это было, безусловно захватывающее и будоражащее посещение – ответила я.
- Ох, Кора. Надо ярче выражать свои эмоции – вдруг сказала Натали и добавила – Давайте я вас обниму?
И она, не дожидаясь ответа от художника, порывисто бросилась ему на шею. В руках у Уолтер Сикерта была папка. При таком внезапном и эмоциональном порыве Натали – он выпустил ее из рук. Папка упала на пол, и оттуда рассыпались листы бумаги. И Френсис и Эдмунд кинулись их поднимать.
Натали отлипла от Уолтер Сикерта и, хлопая длинными ресничками начала извиняться за свою порывистость. Френсис и Эдмунд распрямились, собрали листы в одну стопку, и Эдмунд стал их рассматривать. Я же затаила дыхание. Это были наброски, сделанные угольным карандашом. И на одном из рисунков было видно, что мужчина совершенно точно душит женщину.
Эдмунд молча отдал рассыпавшиеся листки художнику и тот убрал их в папку. Уолтер Сикерт скомкано поблагодарил нас за посещение его выставки и поспешно отошел.
Мы засобирались домой, а вот Натали и Френсис планировали сегодня еще попасть на один из приемов.
Мы сели в машину, и Джумаан повез нас в «Юрту Ворона». После ранения и удара по голове Эдмунд пока не садился за руль своей алой красавицы.
- Ты видел тот рисунок? Где мужчина душить женщину?
- Да, я обратил внимание. Но гораздо интереснее другое. Бумага, на которой он делает наброски, совпадает с бумагой, на которой были написаны письма этого «Джека Потрошителя» - задумчиво сказал Эдмунд.
- Ты уверен? Это улика?
- Нет. Подтвердить это будет сложно. К тому же бумага могла оказаться у него уже после того, как писавший письма взял из пачки несколько листов. Да и сама отправка этих писем – увы, ничего не доказывает. Он мог просто эксцентрично пошутить? С него станется.
- А фразы?
- Нет, они тоже не на что не указывают. Увы. Но я скажу Уинну. Необходимо все же установить за ним слежку. Мне тоже не понравилось то, что мы сегодня увидели. И подозрения я с него не снимаю.
*Всё о чем я рассказала в этой главе, не является вымыслом. Это реальные исторические факты, с небольшими художественными отступлениями. Возможно поданные вот таким вот образом, но все же это имело место быть. Все картины находятся в свободном доступе их можно найти и рассмотреть более подробно в инете. Уолтер Сикерт и в самом деле пугал прохожих криками «Я Джек Потрошитель». Магией его, правда, не били, но в целом такой эпизод был в его биографии. Песня «Мальчик, которого я люблю, находится на галерке» и в самом деле существует и ее можно услышать в современном исполнении. Возраст согласия во времена Джека Потрошителя и в самом деле был 13 лет. Мюзик-холлы произошли из салунов и пабов, потом превратились в варьете, а теперь это музыкальный театр. В последней части главы я привожу картины из цикла Уолтера Сикерта - «Убийство в Кэмден-Тауне» - название цикла соотнесено художником с убийством Лондонской проститутки Эмили Диммок, которое было совершено гораздо позднее Уайтчепелских убийств. Оно произошло поблизости от двух студий Сикерта и недалеко от его квартиры. Женщине перерезали в ее квартире горло. Преступление привлекло внимание газет и общественности. Убийца так и не был найден. У нас с вами впереди убийство пятой канонической жертвы Джека Потрошителя - Мэри Келли, которую нашли так же в ее квартире. Поэтому я и решила объединить все картины художника в одну выставку, хотя по времени их написания они конечно различны и серия «Убийство в Кэмден-Тауне» написана гораздо позже. Но современные исследователи опираются на все известные его картины и поэтому я вот так и поступила. Современная экспертиза установила, что бумага, на которой написаны три письма с подписью Сикерта и две записки, отправленные лондонской полиции таинственным убийцей в 1888 году от лица Джека Потрошителя, происходят из одной и той же пачки, в которой было всего 24 листа. Я немного изменила форму подачи, но все же обыграла и этот исторический факт.