Глава 22 · Ответы

Некоторое время мы ехали молча. Даже радио было выключено, что для Виктории было редкостью. В салоне стояла тишина, напряженная, как перед грозой. Я обессиленно откинулся на спинку кресла, устремив взгляд в окно, где за стеклом лениво скользили темные улицы, а фонари бросали на дорогу расплывчатые золотые пятна.

Внутри всё ещё слабо пульсировало ощущение выгорания. Как будто любое движение требовало усилий, которых почти не осталось. Но чувствовал, как энергон медленно восстанавливался.

Виктория молчала. Она смотрела на дорогу, будто пыталась разглядеть в ней нечто большее, чем просто путь домой. Она не приставала с расспросами, но тем самым давила сильнее. Потому что её молчание было неравнодушным. Это было выжидание, сдержанное, почти заботливое. И оно казалось непривычным.

Но я молчал. В голове всё еще звучал голоса из воспоминаний пациента. Всплывали образы непривычно черных астральных оболочек.

Тишину нарушил телефонный звонок. Я медленно потянулся к внутреннему карману, нащупал прохладный корпус, вынул аппарат:

— Слушаю.

— Дежурный лекарь уже сообщил мне, что вам удалось справиться со случившемся! — раздался из динамика бодрый, почти ликующий голос. Радость Дельвига была настолько громкой, что я чуть отодвинул телефон от уха.

— Не справиться, — поправил я, стараясь говорить ровно. — А установить причину. Это только начало большого пути. Впереди ещё реабилитация.

— Главное дело сдвинулось! — перебил он с воодушевлением, как будто боялся, что я успею ввернуть ещё какую-нибудь неприятную правду. — Спасибо вам, Василий Михайлович. Я, конечно же, распоряжусь, чтобы вам выдали премию. И оформлю сверхурочные. И… возьмите завтра выходной. Вам он точно не помешает.

— Напротив, — торопливо сказал я, пока он не отключился. — Завтра я хотел бы поработать с этими пациентами. Это редкий и крайне интересный случай.

В трубке воцарилась краткая пауза, и мне показалось, что собеседник пытался понять, не послышалось ли ему.

— Вот как? — переспросил Дельвиг. — О, это было бы просто прекрасно. Просто… замечательно. Спасибо вам, Василий Михайлович. Большое спасибо.

Я слабо усмехнулся. Представил, как он наверняка ликует от облегчения. Или даже пляшет.

— Пока не за что, — сказал я. — Но случай очень сложный. Не обещаю, что смогу в нем разобраться. Но если вы запишете этих пациентов ко мне на утро…

— Конечно, конечно! — перебил он. — Не извольте беспокоиться. Всё сделаю.

Дельвиг поспешно отключился, как будто боялся, что я передумаю и всё отменю.

Я медленно опустил телефон обратно в карман. Виктория по-прежнему смотрела вперёд и молчала:

— В лекарне находилось шесть пациентов, — тихо начал я, тщательно подбирая слова. — Все были под влиянием этой секты. Они не разговаривали, почти не реагировали. Впали в состояние, напоминающее транс.

Виктория чуть повернула ко мне голову. Свет от фонаря пересёк её лицо, на миг осветив строгий изгиб скулы и напряжённую линию губ.

— Это как? — спросила она, всё так же спокойно, но уже с ноткой осторожного интереса.

Я пожал плечами.

— Словно бы они полностью отдались удовольствию. И всё остальное перестало для них существовать. А их двойники… были все в чёрных пятнах.

Виктория нахмурилась. Потом тихо уточнила:

— Значит… вы узнали что-то о секте?

Я кивнул. И начал рассказывать о том, что мне удалось выяснить. О зелье, о пациенте, об эмоциях, которыми кто-то питался. О фигуре в фиолетовой рясе, которая заметила меня в чужих воспоминаниях.

Виктория не перебивала. Только иногда еле заметно хмурилась. Один раз накрутила прядь волос на палец, что случалось с ней только в двух случаях: когда она злилась, или когда действительно беспокоилась.

— Зацепка с зельем может что-то дать, — произнесла она после недолгой паузы. — Я передам это Круглову. Если зелье действительно распространяют среди аристократов, то кто-нибудь обязательно проговорится. А дальше — дело техники.

Я только кивнул. Все это может подождать. Сейчас… просто хотелось доехать домой. И отдохнуть. Хотя бы на полчаса.

Мы свернули с проспекта. Машина въехала на мост, пересекла тёмный канал, въехала на территорию особняка и затормозила у порога. Гравий под колёсами зашуршал.

Я вышел первым. Ночной воздух обдал лицо прохладой. Прошел по дорожке, поднялся по ступенькам крыльца. Уже коснулся ладонью дверной ручки и замер. Потому что рядом вдруг оказалась Виктория.

Девушка молча легко коснулась моего локтя, останавливая меня. Да и, я почему-то не торопился переступать порог.

— Признаюсь, не ожидала от вас такого рвения, мастер Юсупов, — сказала она негромко, почти на выдохе. — Поначалу мне казалось, вы просто хотели произвести впечатление…

— На вас? — сдержанно усмехнулся я, поймав её взгляд. — Может быть. Самую малость.

Виктория отвернулась, но уголки губ дрогнули. Её ладонь всё ещё лежала на моём локте.

— Бросьте, — пробормотала она, чуть улыбаясь. Но руку не убрала.

Мы стояли в полумраке, и эта короткая пауза оказалась тёплой. Не требующей продолжения.

— Вы ведь знаете, что красивы, — тихо сказал я, глядя, как на лице Виктории чуть меняется выражение. Она вздрогнула от того, что я произнёс это вслух. — На вас оборачиваются мужчины.

— Василий Михайлович, — тихо ответила она, чуть насмешливо, чуть неуверенно, — я не из тех девиц, которые вдохновляют на подвиги.

Я покачал головой, не отводя взгляда.

— Странно, что вы не замечаете очевидного. Думайте обо мне что угодно. Быть может, я хотел произвести на вас впечатление. Хотел показаться… героем. Всё к этому сводится.

Виктория чуть нахмурилась, словно собиралась что-то сказать, но передумала. И вдруг шагнула ближе, чтобы крепко обнять. В этом не было лишней нежности. Не было жалости или игры.

— Не надо казаться, — прошептала она. — Просто оставайтесь собой.

И прежде чем я успел ответить, она отступила на шаг назад. Обошла меня, толкнула дверь и, уже с порога, будто между делом, сказала:

— Я обещала вам ужин.

Я покачал головой. Силы таяли с каждой минутой, и я боялся, что если останусь на ужин, то просто расклеюсь прямо в гостиной. Покажу себя таким, каким никто не должен меня видеть — уставшим, уязвимым, слишком живым.

Но больше всего я боялся, что Виктория это заметит. Что решит вмешаться, спасти, подставить плечо. И ещё я знал, что в этом состоянии могу потянуться к ней. А потом она мне это не простит. Или, что хуже, простит. И все станет слишком сложным.

— Мне надо кое-что доделать. Ужин отменяется, — не оборачиваясь бросил я.

И стал подниматься, стараясь не показывать, как мне тяжело. Как сильно я хотел остаться.

Я вошел в свою комнату и тихо запер за собой дверь. Только тогда позволил себе выдохнуть.

Повесил пиджак на спинку кресла, сел на край кровати. Несколько секунд просто не двигался, глядя в пол. Мысли плавно, без спешки, тянулись одна за другой. В голове всё ещё крутились украденные воспоминания. Нечеткие, будто сквозь туман, но упрямо не отпускающие.

Я мог бы вернуться в них, чтобы попробовать нащупать новые нити, зацепки, детали, что могли ускользнуть в первый раз. Но стоило подумать об этом, как перед внутренним взором сразу всплыла фигура в фиолетовой рясе, который смотрел прямо на меня.

Я провёл пальцами по переносице. Человек в бледной маске, потом этот. Слишком много чужих лиц.

— Как у них это получается… — тихо пробормотал я и лёг, почувствовав, как всё тело отзывается на это движение облегчением. Простыни были чуть прохладными, но это только добавляло уюта. Подушка, словно знала, как лечь под голову, чтобы поддержать ее. И я не заметил, как провалился в сон.

* * *

Я снова оказался в комнате на втором этаже. Всё было привычно: деревянные панели, окно с плотными шторами, стол у стены. И человек в белой маске, который сидел в кресле, будто ждал меня.

— Доброй ночи, Василий Михайлович, — сказал он спокойно.

— В последнее время я вижу вас всё чаще, — отозвался я, не скрывая усталости.

Он слегка развёл руками, как бы показывая: так вышло, никто не виноват.

Я покосился на картину, висевшую за спиной гостя. Холст был чуть потемневшим, будто от времени, но изображение оставалось чётким. На картине был изображен парень в поношенной, местами рваной одежде. Он стоял на крыльце какого-то деревенского дома, босой, пыльный, будто пришёл издалека. В дверях его встречал седой старик с доброй, почти ласковой улыбкой. Лицо у него было мягкое, открытое, но в глазах его таилось что-то тревожное. Едва заметный блеск, будто от пламени.

Правую руку старик держал за спиной. А у ног его терся крупный, лоснящийся чёрный кот, который с интересом смотрел в сторону парня.

Полотно было написано с поразительной точностью. Каждый штрих был на своем месте. Даже складки одежды и следы пыли на ступенях крыльца. Всё выглядело так, будто художник не выдумал эту сцену, а просто перенёс её откуда-то, где всё это уже случилось.

Я почувствовал, как внутри скребёт лёгкая тревога. Без видимой причины — просто что-то в этом изображении вызывало беспокойство.

— Отличная работа, не правда ли? — произнёс незнакомец, заметив мой интерес к картине.

Я кивнул:

— Интересно исполнено. Очень живо. Будто сейчас что-то произойдёт.

Человек в маске лукаво усмехнулся, едва заметно:

— Исполнение здесь вторично. Главное — это смысл. А он, я думаю, вам уже вполне понятен, Василий Михайлович.

Незнакомец чуть склонил голову, разглядывая меня так, будто пытался считать ответ ещё до того, как я открою рот. Как наставник, знающий, что ученик уже всё понял, просто пока не решается сказать вслух.

Я не сразу ответил. Посмотрел на застывшую в картине сцену: пыльного путника и улыбающегося старика, у которого за спиной всё ещё оставалась неясная, но ощутимая угроза.

— Я знаю только одно, — сказал я тихо, почти для себя. — Хозяин дома лжёт путнику.

— И как вы это определили? — поинтересовался собеседник, не меняя выражения лица.

— По позе, — ответил я, всё ещё глядя на картину. — Старик стоит слишком прямо. Будто нарочито показывает, что он «свой». Смотрит не на гостя, а чуть мимо. Как будто уже решил, что с ним делать. И ещё меня беспокоит его правая рука. Он держит её за спиной, словно что-то прячет.

Я на мгновение замолчал. А затем продолжил:

— Думаю, когда парень войдёт в дом, всё пойдёт совсем не так, как он рассчитывал.

— Верно, Василий Михайлович, — подтвердил человек в маске, голос его оставался спокойным, почти ласковым. — Это часть триптиха, который называется «Гостеприимный хозяин». На первой картине улыбчивый и доброжелательный старик встречает путника. И делает вид, что рад, но все это маска.

Гость чуть наклонился вперёд, и тень от маски скользнула по его плечам, как полоса облака.

— Все это для того, чтобы усыпить бдительность, — продолжил он. — Вы это подметили точно. Хозяин дома уже решил, что делать. И ничего хорошего для парня в этой встрече нет.

Я медленно кивнул, хоть и понимал, что разговор ушёл куда-то глубже обычной беседы о живописи. Здесь было что-то ещё.

— И чем же всё заканчивается? — спросил я, скорее чтобы не прерывать ход мыслей собеседника.

Человек в маске чуть повернулся, будто смотрел на невидимые продолжения полотна.

— На второй картине, — сказал он, — тот же парень. Только уже в подвале. Старик заманил его туда обманом. На изображении — тесное пространство, каменные стены, и парень лежит на полу. Бродяга ещё жив, но уже понимает, что попал в беду.

Я слушал, и внутри у меня что-то сжималось. Не от самой сцены, а от того, как буднично он об этом говорил. Без тени злобы, без удовольствия. Просто — как есть.

— А на третьей, — продолжил он после короткой паузы, — парень привязан к столу. Хозяин дома стоит рядом и точит нож. Всё то же лицо — мягкое, вежливое, будто сейчас пригласит на чай. А у парня на лице… уже нет страха. Только понимание. Он знает, что происходит. И что будет дальше.

Я отвёл взгляд от картины. Потому что уже не мог на неё смотреть, как прежде.

— Он станет обедом, — заключил человек в маске, почти буднично.

— Жутковатый замысел, — протянул я, снова глядя на картину, теперь уже иначе. — Он наверняка что-то символизирует.

Человек в маске усмехнулся. Коротко, будто сам для себя, и покачал головой. Но не пояснил. Ничего не добавил. Просто замолчал.

Я выдержал паузу, а потом, слегка наклонившись вперёд, спросил:

— Итак… зачем вы здесь?

Он ответил без тени колебания:

— Потому что нам так и не удалось поговорить.

Голос его был всё тот же — ровный, мягкий, чуть отстранённый.

— Я не мог долго удерживать вас в воспоминаниях Земсковой, — добавил он. — Вы начали сопротивляться.

Незнакомец смотрел прямо, не отводя взгляда. Без агрессии. Как будто знал, что я всё равно продолжу разговор. И, что самое неприятное, был в этом прав.

Я молчал. Внутри всё было не то чтобы спокойно, скорее… насторожено. Что-то во мне искало выход из этой комнаты, даже если тело сидело спокойно.

Мой взгляд вновь скользнул к картине.

— Ловкий намёк вы оставили на полотне, — сказал я наконец. — Значит, я — тот парень, что вошёл в дом, а вы хозяин, которому не стоит доверять?

Человек в маске запрокинул голову и расхохотался. Но смех вышел невесёлым.

— Интересное предположение, — сказал он, когда замолчал. — Только намёк оставил не я. Это ваш сон, Василий Михайлович. А здесь… у меня почти нет власти.

Он говорил без нажима, но лжи я не ощущал.

— Я и попасть-то сюда смог с трудом, — продолжил он. — Только потому, что вы коснулись воспоминаний Земсковой. Это дало мне проход. Но влиять на интерьер, как вы выразились… нет. Даже мне такое не под силу. Здесь всё — ваше. И то, что вы повесили над моим плечом картину, говорит скорее о вас, чем обо мне.

Я не ответил.

— Хотя, — добавил он, словно между делом, — в нематериальном мире я умею многое. Но и там не всё зависит от меня.

Он замолчал, а потом посмотрел на меня особенно пристально. И сказал то, чего я ждал, но слышать всё равно не хотел:

— Послезавтра у вас дуэль, Василий Михайлович. Очень надеюсь, что вы выйдете из неё живым. Хотя… шансов у вас немного.

Я лишь кивнул, признавая очевидное.

— Ваш соперник поддастся, — добавил он, почти невесомо.

Я поднял бровь, не скрывая удивления:

— С чего вдруг?

Незнакомец не сразу ответил. Посмотрел куда-то мимо, потом снова встретился со мной взглядом.

— У него есть в этом свой интерес, — сказал он наконец.

Внезапно что-то шевельнулось за окном. На другом конце комнаты, в отражении стекла дрогнула тень невысокой, хрупкой девочки, которая неподвижно стояла, наблюдая за нами. Но лица ее я рассмотреть не смог.

— И только она может вас спасти, Василий Михайлович, — сказал человек в маске.

— Кто это? — спросил я.

— Вы и сами знаете, кто, мастер Юсупов, — тихо усмехнулся собеседник. Без насмешки, но с уверенностью, которая не требовала доказательств.

Девочка исчезла, как будто её и не было. И я тяжело вздохнул:

— Сейчас меня больше заботит другое.

Он чуть склонил голову, внимательно, молча ожидая продолжения.

— Люди, — произнёс я, — которые караулят меня в чужих воспоминаниях. Например, вы.

Слова прозвучали тише, чем хотелось.

Мужчина рассмеялся. Спокойно, без издёвки, скорее как человек, который услышал знакомую тревогу и понял, о чём речь.

— А, вот оно что. Кроме материального мира есть еще его отражение. Астральный слой. Там остаются все отпечатки материального мира: воспоминания, эмоции, страхи, просьбы, всё недосказанное. А еще там обитают существа. Не люди, но и не призраки. Они рождены в астрале и питаются людскими эмоциями.

Он говорил терпеливо, как наставник.

— Но сами по себе эти сущности не могут попасть в материальный мир, — продолжил он. — Им нужен носитель. А когда находят такого и подселяются, то начинают понемногу вытеснять астрального двойника.

Я медленно кивнул. Всё больше пазлов сходилось в одну картину.

— А то существо… в фиолетовой рясе… — начал я, но он кивнул, не дожидаясь вопроса.

— Один из таких. Ему нужно наслаждение. Особенное. Извращенное. На грани боли.

Мужчина на миг замолчал, а потом добавил:

— Если он наберёт достаточно силы, чтобы вызывать сны, которые будут кормить его напрямую… тогда миру придётся очень тяжело.

— Выходит, существо подселилось в главу секты «Чистое Слово»… — сказал я, больше для проверки своей догадки, чем ради ответа.

— И теперь устроило себе пиршество, — спокойно подтвердил он. — Чем больше извращений происходит внутри секты — тем сильнее оно становится. Это для него источник питания. Простой и почти бесконтрольный.

Я вспомнил рассказ Земсковой. И история Бориса про особые заведения. Немного наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. Картина, которую я раньше только смутно чувствовал, начала складываться в нечто более определённое.

— Если хотите, я как-нибудь расскажу тебе про этих существ больше, — произнес собеседник и неторопливо поднялся с кресла. Движение у него было такое, будто разговор подошёл к естественному завершению. — А сейчас всё. Вам пора отдыхать, Василий Михайлович.

— Что — всё? — спросил я, не сразу поняв, что он имеет в виду.

Мужчина взглянул в потолок. Не то в задумчивости, не то чтобы дать себе пару секунд. Но в этом жесте было что-то… ускользающее. Как будто лёгкое разочарование.

— Ну смотрите, — начал он, загибая пальцы. — Я дал вам подсказку, как остаться в живых на дуэли. Рассказал немного про астральных демонов. Намекнул, с чем вы имеете дело. На сегодня Василий Михайлович, этого достаточно.

Я хотел было что-то возразить, может, задать вопрос — но не успел.

Он спокойно повёл рукой в воздухе, будто смахнул пыль, и пространство передо мной задрожало. Всё вокруг начало медленно и мягко меняться. И через мгновение я провалился в темноту.