Глава 23 · Новый день

Проснулся я солнечных лучей, которые пробивались сквозь неплотно сомкнутые шторы. Открыл глаза, прислушался к внутренним ощущениям. Остаток ночи я спал без сновидений. Но проснулся на удивление свежим и бодрым, как будто не провел половину ночи в лекарне, пережигая силу на пределе возможностей. Только голова оставалась чуть тяжёлой, с ватным налётом, будто граница между сном и явью стёрлась не до конца. На всякий случай я потер ладони и активировал плетение анатома. Но и способность сказала, что я в норме. Поэтому я лениво потянулся, встал с кровати. Накинул на плечи висевшую на спинке стула рубаху и направился в ванную, где холодная вода окончательно привела меня в чувство.

Наскоро вытерся, вышел в комнату, где оделся для поездки в лекарню. Взглянул на себя в зеркало, поправил манжеты, одернул пиджак и вышел из комнаты.

В гостиной пахло вишней и зверобоем. А за столом меня уже ждал дядя, который по обыкновению сидел в своем кресле. Телевизор был включен, и на экране мелькали кадры какой-то передачи. Но Петр с интересом читал газету, время от времени удивленно хмыкая и качая головой.

Компанию дяде составила Виктория, которая пила чай и время от времени поглядывала в окно. А на столе уже стоял исходящий паром чайник и тарелка с булочками. Рядом расположилась масленка и вазочка с вареньем.

— Доброе утро, — поприветствовал их я, спускаясь с лестницы.

— Доброе, Василий Михайлович, — ответила Муромцева.

Дядя только кивнул, даже не поднимая головы от своей газеты. Его пальцы привычно загибали уголки страниц, словно каждая строчка уже была прочитана раньше, но требовала повторения — как утренний ритуал.

Я подошёл ближе, хотел спросить, что пишут в свежей прессе, но не успел. Пётр на миг взглянул на меня поверх очков и едва заметно покачал головой. Мол, не стоит. Я кивнул, не настаивая на ответе.

Сел за стол, на своё обычное место. Налил чай в пустую чашку, обхватил ее руками.

— Что там показывают с утра? — спросил я, повернув голову к Муромцевой.

Она сидела чуть поодаль, со спины освещённая мягким светом, падающим из окна. Вид у неё был напряжённый. Она старалась выглядеть спокойно, почти безразлично, с привычной ей сдержанной сосредоточенностью. Но я знал, какая она после нормального сна. Сегодня Муромцева казалась утомленной.

— Какое-то шоу, — ответила она, не глядя на меня, словно всё её внимание поглощал экран.

Пальцы её медленно перебирали край салфетки, взгляд был сосредоточен на телевизоре, но чуть расфокусирован. Я видел, как под воротом рубашки на уровне шеи, пульсирует тонкая вена. В таких деталях всегда пряталась правда.

Я взял с тарелки булочку, разрезал ее. Она была теплой, покрытой глазурью, с румяной корочкой и ароматным мякишем внутри. И принялся намазывать маслом.

— А про что это шоу? — спросил я.

— Так в двух словах и не расскажешь, — протянула Виктория и кивнула в сторону телевизора.

Я повернул голову. На экране была залитая багровым светом студия. Свет намеренно кричащий, почти театральный, как в дешёвом спектакле. Интерьер будто собрали наспех: круглые диванчики, расставленные неровно, кресла чуть покосившиеся, между ними было оставлено непривычно большое расстояние, словно специально оставленное для того, чтобы кто-то мог встать и пройтись. Или наброситься.

В центре сидел ведущий. Это был молодой парень, с красной рубашкой расстёгнутой почти до середины груди и держа в руке микрофон. Он выглядел так, будто всё происходящее вокруг его только развлекало.

Гости, сидящие в креслах, уже перешли на крик. Мужчина лет сорока что-то резко жестикулировал, женщина напротив отчаянно его перебивала. Никто никого не слышал. Да и не пытался.

Ведущий не вмешивался. Напротив, он ухмылялся, подкидывал новые вопросы, кивал тому, кто говорил громче. Казалось, ведущий не пытался разобраться. Он просто наслаждался происходящим.

— У них там, похоже, своя терапия, — пробормотал я.

Виктория не ответила. Только слегка повела плечом, будто соглашаясь.

На экране мужчина резко встал и дрожащей рукой схватил стакан со стола.

— И такое вот безумие происходит на протяжении часа, — сказала Муромцева, сделав преувеличенно испуганные глаза, словно всерьёз опасалась, что кто-то из участников сейчас выскочит из экрана.

Я усмехнулся и кивнул:

— Видимо, чтобы люди чувствовали себя немного нормальнее.

— Это как? — спросила она, повернув голову. В голосе было и любопытство, и тень недоумения.

Я пожал плечами:

— Ну, глядя на этот балаган, большинство думает, что у них в жизни всё хорошо. Они не кричат в студии, не дерутся на камеру, не выворачивают бельё перед публикой. И от этого становится немного легче.

Девушка нахмурилась, обдумывая сказанное мной.

— Парадокс в том, — продолжил я, — что подобная тактика работает. Люди смотрят и выдыхают. Кто-то сочувствует, кто-то смеётся. Но почти у всех наступает облегчение. Простая, даже грубая разрядка. Без особых последствий. Как после грозы: грязи по колено, зато легче дышать.

На экране снова зазвучали крики. Камера чуть дрогнула, сфокусировалась на лице женщины, перекошенном от злости, напряжённом до белых пятен на щеках. Она что-то выкрикивала, с ненавистью, с надрывом. Слова сливались в поток, но главное было не в них, а в тембре, в жестикуляции, в том, как дрожали плечи. Рядом мужчина отмахивался — не гневно, а с ленивым раздражением, словно перед ним не человек, а назойливая муха.

— В том-то и беда, — сказала Муромцева. Голос её был задумчивый, ровный, без оценки. — Что они уже не различают, где заканчивается такая передача, а где начинается их собственный вечер. И весь этот балаган, с криками и обвинениями, начинает восприниматься как норма.

Я молча кивнул, сделал глоток. Чай уже остывал, но сохранял мягкий, терпкий вкус. Поднял взгляд на окно. За стеклом серел двор, в траве лежал лёгкий туман, который будто не решался подниматься. Машина стояла неподвижно, словно забытая Утро было тихим, словно нарисованным кем-то на закрепленном за окном холсте.

— Может быть, на других каналах будет что-то… более интересное? — негромко предложил я, не отрываясь от окна. — Переключить?

— Я тебе переключу, — даже не подняв головы из-за газеты. буркнул Петр. — Ишь, раскомандовался. Сейчас начнутся утренние новости.

Я улыбнулся. Виктория чуть склонила голову, как бы соглашаясь с Петром Феликсовичем.

А на экране снова кто-то закричал, только теперь уже за кадром. И всё это, по странному совпадению, вдруг показалось не сценой из шоу, а чьим-то обычным утром.

Дядя был прав. Через несколько минут крики на экране стихли, и передачу с шумной студией сменила тёмно-синяя заставка Имперских Новостей. Лаконичный логотип, строгий музыкальный мотив, и ровный, почти без эмоций, голос диктора.

— Да там, как всегда, ничего… — начал было я, с усмешкой, но осёкся, замер с приоткрытым ртом.

Картинка с ведущим, сидевшим за столом в студии, мигнула и сменилась на съёмку с места происшествия. Камера дрожала, будто оператор только что выбежал из машины. Над горизонтом простиралась серая мгла, а на переднем плане красовался выгоревший двухэтажный особняк, стены которого почернели от копоти. Окна пустые, выбитые, вокруг были раскиданы обломки, словно ветер носил пепел до утра.

Я чуть подался вперёд, непроизвольно. И едва не выплюнул чай на пол.

У развалин стояли машины жандармерии с красной полосой и надписью «Третье особое отделение». Несколько человек в форме неспешно ходили вдоль обгоревших стен, останавливаясь, переговариваясь, что-то записывая в планшеты. Один из них нагнулся, поднял обломок — вроде бы часть дверной петли или угол металлической рамки. Присмотрелся и покачал головой.

Картинка сменилась, поймав крупным планом остатки закрепленной на стене вывески. Половина букв была обуглена, но если приглядеться, можно было различить начало названия. И я почувствовал, как по спине медленно пробежал холод.

— Это же… — тихо начала Виктория, и я кивнул.

— Сегодня ночью в северной части города произошло несколько нападений на частные дома, — послышался за кадром ровный, равнодушный голос диктора. — В результате пожаров уничтожены четыре особняка. По предварительным данным, пострадавших нет. На месте работает группа Третьего особого отделения. Причины возгорания устанавливаются.

Камера на миг приблизилась к одному из домов. Объектив поймал выбитое окно. За ним колыхался кусок портьеры, выгоревший почти до прозрачности, еле державшийся на карнизе. Ткань слегка покачивалась от ветра, как будто что-то в доме всё ещё шевелилось.

Я не моргал. Смотрел, словно должен был что-то заметить — ускользающую деталь, знак, намёк. Но правда была уже на поверхности.

— Представители репортёрской службы жандармерии пока воздерживаются от комментариев, ссылаясь на тайну следствия.

Экран сменился на карту. Серо-синий фон. Несколько алых точек — северо-запад, север, восток. Я приоткрыл рот, но не сказал ничего. Просто вглядывался.

Секунда у меня внутри заворочался неприятный ледяной комок. Ни один из домов не был случайным. Всё совпадало с тем списком, что передал мне Борис. С теми самыми салонами, что, по нашим догадкам, были связаны с сектой. Теми, что Муромцева затем передала Круглову.

— Видел? — тихо спросила Виктория, но я не ответил.

Слов не было. Только уверенность, что теперь всё пошло не по нашему сценарию. И что, возможно, адреса уже начали менять. Или начали подчищать следы.

Картинка на экране снова изменилась. Камера приближалась медленно, будто нехотя. В кадре — обгоревший фасад особняка, рядом стояла пара жандармов. Один молодой, в форме, которая сидела на нём мешковато. Он говорил что-то, склонившись ближе к коллеге, и звук — редкость для таких репортажей — прорвался в эфир.

— Всё выгорело подчистую, — сказал он, — даже сейф… открыт. И пуст. Как будто знали, когда придут. Или сами подожгли. Чтобы не осталось следов.

Второй что-то ответил, но микрофон уже не уловил слов. Камера отъехала, оставив зрителю лишь общий план: мёртвый особняк, с обугленной крышей, с затянутыми копотью рамами.

Я медленно сделал глоток чая. Он остыл. Оставался горьковатым, терпким, как будто настоялся на тревоге. Вкуса почти не чувствовалось.

— Опять где-то влияние делят? — пробормотал дядя, мельком взглянув на экран, с тем видом, что приходит с годами, когда все новости — это вариации уже виденного.

— Вероятно, — рассеянно ответил я.

Пётр покачал головой, чуть наклонившись вперёд, чтобы снова вернуться к своей газете. Пальцы привычно загнули край страницы.

— Никак не уймутся, — произнёс он, словно для себя.

Я ничего не сказал. Только продолжал смотреть в экран, где камера медленно плыла вдоль чёрной стены, по которой всё ещё тонко стекала влага. Как будто дом плакал. Или догорал изнутри.

Я молча смотрел в чай. Поверхность слегка дрожала от моего дыхания, но сам напиток уже полностью остыл. Привкус горечи, вязкий, с металлическим отголоском, не имел ничего общего с заваркой. Это было не от чая. Это было от всего происходящего.

Всё, что с таким трудом удалось вытащить наружу, оказалось сожжено. Зачищено до кирпича. Ни допросов, ни задержаний, ни протоколов. Только выжженные дома и сухая формулировка «причины устанавливаются». Всё остальное оставалось в пепле.

И теперь… всё, скорее всего, продолжится. Салонам сменят вывески. Стены перекрасят. Откроют двери для старых клиентов. Как ни в чём не бывало.

Еда осталась нетронутой. Я отодвинул тарелку, поставил на стол чашку с недопитым чаем. Тишина тянулась слишком длинной ниткой — даже дядя перестал шуршать газетой. Только тиканье часов и слабое поскрипывание половиц под столом.

Я взглянул на циферблат. Стрелки показывали, что пора было уезжать.

— Пора, Виктория Ильинична, — сказал я негромко. — А то попадём в утренние пробки и опоздаем.

Виктория ничего не ответила. Просто кивнула, тихо отодвинула стул и встала. Сложила салфетку, как всегда, аккуратно, и разместила рядом с тарелкой.

Я не смотрел на неё. Не потому, что не хотел. А потому что понимал, что ощущаю тоже самое. И тогда, возможно, не смог бы встать.

— Вот не успел на старую работу вернуться, а этот Дельвиг уже снова тебя тиранить начал, — буркнул дядя, не отрываясь от чтения. — Вчера где-то полночи пропадал, а сегодня с утра — снова впрягся.

Я усмехнулся.

— Может быть, накануне я просто решил прогуляться. Выйти в свет. Вот и пропадал полночи, — предположил я самым невинным тоном.

Газета в руках у Петра слегка поехала вниз, и он поверх очков посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что заявил о планах заняться вокалом.

— Ты? — переспросил он. — На приёме в высоком свете? Мне хотя бы не ври, Василий. Тебя, кроме работы, ничего не интересует. Разве что, может, добраться до архива и повозиться там до ночи.

Я развёл руками.

— Ладно, раскусил, — признал я с полуулыбкой. — Тогда до вечера.

— Ага, не задерживайся — буркнул Пётр, уже возвращаясь к своей газете.

Но почти сразу же перевёл взгляд на телевизор, где сменился сюжет. На экране шли какие-то международные новости. Голос диктора звучал так, будто сам сомневался в том, что это кому-то интересно.

Пётр вздохнул, качнул головой, пробормотал что-то про «карусель одну и ту же двадцать лет крутят» — и снова спрятался за газетой.

Я же поднялся из-за стола и прошёл к выходу, понимая, что впереди меня ждет долгий день.

* * *

Машина уже стояла у крыльца, блестя капотом под редкими каплями утренней изморози. Я обошёл её с привычной ленцой, открыл переднюю дверь и устроился на пассажирском месте. Сиденье было прохладным. Муромцева села за руль без единого слова, пристегнулась чётким, отработанным движением и завела двигатель.

Авто мягко тронулось, покатилось вниз по гравию, и, проехав через ворота, свернуло на основную дорогу.

Какое-то время мы ехали молча. Машина шуршала шинами по асфальту, за окнами текли привычные утренние улицы. Я косился на Муромцеву. Она была сосредоточенная, строгая, взгляд направлен на дорогу. И в этой её прямоте чувствовалась едва заметная напряжённость.

И осторожно, будто наступая на тонкий лёд, я произнёс:

— Выходит, глава Серых стал действовать решительно.

Она чуть заметно пожала плечами, не отрывая взгляда от дороги:

— Мастер Круглов знает, что делает.

Фраза прозвучала не столько уверенно, сколько… окончательно. Как будто точка уже поставлена, и прикасаться к этой теме больше не стоит.

— И тем самым просто спугнул то, к чему мы подбирались с таким трудом, — не сдержался я.

Виктория немного поджала губы, но голос её остался ровным:

— А может быть, наоборот, решил спровоцировать секту. Вынудить их действовать активнее. Чтобы вытащить из тени.

Мне ужасно хотелось возразить, быть может даже начать спорить. Вот только смысла в этом не было. И я медленно выдохнул через нос, чтобы успокоиться.

— Мастер Круглов знает, что делает, Василий Михайлович, — произнесла Виктория едва слышно, как будто убеждая саму себя.

Я посмотрел на неё, но Муромцева осталась спокойной и непоколебимой. Видимо, если Круглов однажды прикажет встречать восход солнца на западе, то она, скорее всего, спросит: во сколько рассветет?

Я только покачал головой и уставился в окно. Разговор был исчерпан. По крайней мере, для Муромцевой.

Да, возможно, у секретаря действительно были основания так считать. Быть может, она знала больше. Или, наоборот, решила меньше думать, чтобы не тревожиться лишний раз. Мне такое никогда не удавалось. Слишком много «если» и слишком мало ответов.

До лекарни мы добрались молча. Я смотрел в окно, пейзаж за которым был лишь фоном. Мыслей было много, но все они были обрывочными, как сны на пробуждении.

Виктория припарковалась на территории — чётко, точно, без малейшей суеты. Заглушила двигатель, обернулась ко мне:

— Приехали.

Я кивнул, потянулся к ручке.

— Спасибо, — произнёс я и вышел из машины.

На секунду задержался, вдохнув утренний воздух, чуть влажный, прохладный. И направился к крыльцу. Где почти сразу понял, что рабочая смена решила начаться с неожиданности.

У входа стоял Дельвиг. В распахнутом халате, с кружкой чая в руке, как будто он просто вышел на пару минут подышать. Но по тому, как он стоял, чуть расставив ноги, с прямой спиной, без суеты становилось ясно: лекарь меня ждал. Именно меня.

— Василий Михайлович, — улыбнулся он, делая шаг навстречу. — Хотел поблагодарить лично.

Голос у него был тёплый, бодрый, без излишней фамильярности. Глава лекарни умел говорить так, будто между вами всё понятно, но при этом границы никто не нарушает.

— То, что вы сделали вчера, по-настоящему впечатляет, — продолжил Дельвиг. — Немногие смогли бы так быстро разобраться, — добавил он и сделал глоток из кружки.

— Пока мне удалось найти только причину, — спокойно сказал я, поднимаясь по ступеням. — Всё остальное, самое сложное, ещё впереди. Реабилитация займёт время.

— Разумеется, Василий Михайлович, разумеется, — быстро закивал Дельвиг. — Но теперь, когда есть направление…

Он чуть прищурился, глядя на меня с вниманием, в котором читался немой вопрос: не передумал ли я.

— Хотел бы сам этим заняться, — кивнул я. — Такой случай не каждый день встречается.

И тогда лицо Дельвига разошлось в широкой, почти детской улыбке. Он сиял, как фонарь на крыльце в первую оттепель.

— Прекрасно! Лекарня вас не забудет, — произнёс он с каким-то почти праздничным воодушевлением. — Поверьте, я старое добро помню.

Он говорил быстро, чуть опережая сам себя, будто боялся, что я передумаю ещё раз.

— Ваше расписание уже откорректировано. Все, кто был записан на приём — сдвинуты на вторую половину дня. Ниночка всё сделала, уже разослала уведомления.

Он даже немного горделиво выпрямился, будто говорил не про приём, а про стратегическую операцию. Потом добавил, чуть мягче:

— Если приём затянется — дайте знать. Мы подстроимся. Внесём в расписание изменения. Вплоть до конца недели. Всё ради результата.

— Спасибо.

Дельвиг участливо шагнул вперёд и распахнул передо мной дверь, с тем особым жестом, в котором чувствовалось и уважение, и деликатность. Он чуть наклонил голову, пропуская меня внутрь:

— Да было бы за что. Это вам спасибо, Василий Михайлович.

Я вошёл в холл. Пространство встречало привычным полумраком и мягкой тишиной. Было что-то успокаивающее в этой сдержанности обстановки, в гулком звуке шагов по плитке.

Дельвиг вошёл следом, не прерывая разговора:

— Одна только небольшая просьба, — сказал он, будто между делом. — Как закончите приём, составьте, пожалуйста, подробный отчёт. И отправьте его мне напрямую.

— Хорошо, — ответил я, не оборачиваясь, и направился к своему кабинету.

— Будете готовы — скажите Ниночке, — донёсся до меня голос Дельвига. — Мы сразу направим к вам пациентов.

Я слегка кивнул, не оборачиваясь. Всё было понятно. Роль, как говорится, распределена. Осталось только войти в неё.

— Сегодня он поразительно добр, — негромко сказала Виктория, когда мы отошли на безопасное расстояние от сияющего Дельвига. Голос её был ровный, но в интонации слышалось удивление. Почти настороженность.

— У него на балансе шесть детишек из обеспеченных дворянских семей, — отозвался я не оборачиваясь. — Тут и не так вести себя начнёшь. Только бы твою проблему поскорее кто-то решил. И желательно кто-то, на кого в случае чего можно будет свалить все неудачи.

Мы поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Я открыл дверь в кабинет. В приёмной уже была Нина. Она сидела на месте помощника лекаря и что-то бодро печатала. Щелчки клавиш звучали часто, как капли дождя по подоконнику.

Заметив меня, она тут же подняла взгляд и улыбнулась:

— Доброе утро, Василий Михайлович, — с искренним теплом произнесла она. — Пациенты уже перенесены на послеобеденное время. Карточки доставлены, и уже лежат у вас в кабинете.

— Дельвиг уже сообщил мне, — кивнул я и запоздало произнес. — Доброе утро.

Муромцева неспешно прошла к столику у окна, опустилась в одно из мягких кресел и, не спеша, взяла лежавший там журнал. Листала страницы с рассеянным вниманием, будто читала не для информации, а чтобы занять руки и не думать. Свет падал на её плечо, делая линию шеи чуть мягче, спокойнее. Она ничем не выдавала волнения, но я знал: она просто умела держать лицо.

Я пересёк приёмную, прошёл мимо стеллажей с папками, к дверям своего кабинета. Уже на пороге обернулся:

— Передайте, что я буду готов к приёму через пять минут.

— Хорошо, — отозвалась Нина, не поднимая голоса.

Я вошёл в кабинет и закрыл за собой дверь. Сделал глубокий вдох, задержал на секунду дыхание и выдохнул.

Активировал плетение Спокойствия. Нити дрогнули в пальцах, потянулись внутрь, и мир чуть прояснился.

Я подошёл к вешалке, надел халат, который был мне впору. Потом сел в кресло. Руки легли на столешницу. Взгляд скользнул по аккуратно сложенным карточкам пациентов.

Через пару минут сюда войдёт первый пациент. Но пока у меня ещё было немного тишины. Минута для себя.