Глава 24 · Прием

В дверь постучали, а через мгновение дверь приоткрылась и в помещении показалась Ниночка:

— Первый пациент, Василий Михайлович, — сообщила она. — Из этих…

Я кивнул и сделал жест, чтобы он проходил. Взял со стола планшет с чистыми листами и перешел в рабочую зону, где стояли кресла.

В кабинет вошёл один из пациентов, которых я видел вчера в палате. Походка парня была неуверенной, да и вид был слегка растерянным и растрепанным. Словно он не понимал, что делает в лекарне. Он остановился у входа, растерянно осмотрел помещение. И я с улыбкой произнес, указывая на кресло:

— Добрый день. Прошу. Присаживайтесь поудобнее.

— Спасибо, — пробормотал парень, не поднимая глаз, и прошёл к креслу. Сел осторожно, точно на иголки. Казалось, он в любой момент готов сорваться обратно на ноги и сбежать.

Я не стал торопить. Вдохнул глубже, активировал плетение Спокойствия.

— Не беспокойтесь, — тихо сказал я, вкладывая в слова силу. — Я просто хочу вам помочь.

Это сработало. Парень чуть оттаял, плечи осели, подбородок перестал казаться напряженным. Он не улыбнулся, но взгляд стал немного теплее. Я кивнул, потер ладони и активировал плетение Астральных двойников.

Мир чуть дрогнул, и рядом с креслом возникла призрачная, бледно светящаяся фигура — астральный отпечаток пациента.

Силуэт испещряли тонкие, серебристо-серые нити, будто кто-то прошёлся по нему иглой, оставляя метки. Я моргнул, аккуратно разорвал плетение. Видение исчезло, будто его и не было. Откинулся на спинку кресла и спокойно спросил:

— Как вы себя чувствуете?

Парень замялся. Казалось, он пытался подобрать слова, которые не выдадут лишнего, но и не соврут. Я дал ему паузу. А затем добавил:

— Не переживайте. Всё, что вы скажете, подпадает под лекарскую тайну. И не выйдет за стены этого кабинета.

Он кивнул. Медленно, будто проверяя — можно ли мне верить. И всё же заговорил.

— Чувствую себя… нормально, — пробормотал парень, опустив взгляд. Голос у него был негромкий и дрожащий, словно человек сам не до конца верит своим словам.

— Я хотел пройти курс реабилитации после… ну…

Я слегка склонил голову в сторону, спокойно уточнил, без нажима:

— Запрещённых эликсиров, которые расширяют сознание?

Он кивнул, будто с облегчением — наконец кто-то сам произнёс то, что ему было стыдно называть.

— Что за эликсир? — спросил я, удерживая ровный тон.

— «Оскал мертвеца», — ответил он и поёжился. — Страшная штука, скажу я вам.

Он говорил уже чуть свободнее, но всё ещё с настороженностью, будто сверялся с моими реакциями.

— Если разбавить его с вином, — продолжил он, — то получается такой эффект… сильной эйфории. Всё внутри начинает звучать, будто кто-то выкручивает чувства на максимум. Радость становится ослепительной. Любовь… будто ты тонешь в ком-то. Оно словно усиливает всё в тысячи раз.

Он сделал паузу, чуть прикрыл глаза, словно вспоминая.

— А если под этим сочетанием попробовать «Вихрь Силы»…

Его голос стал тише, и он замер, глядя сквозь меня. Лицо приобрело странное выражение — не радости и не тоски, а чего-то пограничного. Как будто в ту секунду он вновь оказался в том самом ощущении, где всё на грани, всё пульсирует, и жить, и исчезнуть, одинаково заманчиво.

Пациент будто бы забыл про кабинет, про меня, про свои дрожащие, стиснутые на коленях пальцы. В его взгляде было прошлое, и оно тянуло.

Я посмотрел на него чуть внимательнее и мягко уточнил:

— Вас угостили в закрытом частном клубе?

Парень вздрогнул. Словно кто-то плеснул на него холодной водой, и он вынырнул из глубины собственных воспоминаний. Несколько секунд смотрел в сторону, избегая моего взгляда, а потом тихо сказал:

— Раз… два. Мне посоветовал друг. Сам я… не любитель. Он говорил, что помогает расслабиться. Что всё под контролем. Сами знаете, у одарённых же не бывает зависимости… Ну, я так думал.

Он чуть пожал плечами и на секунду прикусил губу. Глаза его блуждали по стене, словно ища в ней опору.

— А потом… я начал просыпаться от звуков, — продолжил он. — Словно кто-то шепчет мне. Иногда прямо у самого уха. Голос… он был такой приятный. Мягкий. Тягучий, как тёплый мёд. Не пугал. Наоборот, будто… звал. И предлагал… разное. Не совсем хорошее.

Он снова замолчал. Я не торопил. В таких рассказах важнее не прерывать, чем задать вопрос.

Через несколько мгновений он вздохнул и произнёс уже тише:

— Тогда я очень испугался. Было чувство, будто кто-то поселился рядом. Или во мне. Я сам не знаю… И я пришёл сюда. В лекарню. Чтобы… ну, пройти курс. Всё по стандарту.

Он опустил голову.

— И уже в отделении… память словно бы пропала. Дни три или четыре — пустота. Я их не помню. Ни разговоров, ни лиц. Будто кто-то вырезал. Или я сам себя выключил.

Я медленно кивнул, делая пометки на листе, закреплённом в планшете. Некоторым пациентам важно видеть, что их слова воспринимаются всерьёз. Он смотрел на мои руки, будто именно в строчках искал себе приговор.

— Вы не говорили об этом никому? Про голоса? — уточнил я спокойно, без нажима.

— Нет, — выдохнул он. Голос сорвался, как будто слова давались ему с усилием. — Боялся. Я же… не безумец.

Я отложил ручку, убрал лист в папку, закрыл её с мягким щелчком.

— Вы не безумец, — сказал я. — Просто попали под действие эликсира, который, скорее всего, распространяется одной из сект.

Он побледнел. Лицо стало будто тоньше, прозрачнее. Пальцы медленно вжались в подлокотники кресла, как будто он пытался удержаться, не выскользнуть из тела. Или — не потерять остатки контроля.

— Это можно… убрать? — спросил он, почти шёпотом.

Я кивнул:

— Можно попытаться. Я могу заблокировать часть ваших воспоминаний. Особенно тех, которые несут основной триггер. Это поможет стабилизировать состояние.

Он чуть выпрямился. Почти неуловимо. Как будто внутри на секунду включился свет.

— Но, — продолжил я, мягко, но ясно, — последствия зависимости, скорее всего, ещё какое-то время будут вас беспокоить. Мы сможем с этим работать. Но вы должны будете полностью отказаться от приёма эликсира. Совсем. Без «одного раза», без «для успокоения».

Он кивнул. Медленно, но твёрдо.

И я заметил — в этом кивке было что-то настоящее. Как будто он впервые за долгое время нашёл в себе точку опоры. Пусть и шаткую.

— Что нужно делать? — спросил он негромко, будто боялся, что за этим вопросом последует что-то болезненное.

Я потёр ладони и спокойно уточнил:

— Когда вы были в тех закрытых клубах… Вы видели там человека в фиолетовой рясе?

Он нахмурился, задумался. Повёл рукой по подбородку, как будто пытался вытянуть из памяти расплывчатую деталь, забытый штрих.

— Нет, — произнёс наконец. — Там были люди в рясах… ну, навроде тех, что носят жрецы. Белые, серые. Они что-то проповедовали, говорили про некую организацию. Всё это выглядело странно. Я тогда ещё подумал — смахивает на секту. Но, честно, внимания не обратил. Мало ли их сейчас развелось.

Он пожал плечами, взглянул в сторону, в угол кабинета.

— А вот фиолетовые рясы, — добавил он чуть тише, — не в чести в Империи. Насколько помню, ещё с давних времён… Это вроде как связано с ересью. И народ от них шарахается.

Я рассеянно кивнул, смотря в стол, но вслушиваясь. Голос у него стал более живой — в рассказе чувствовалось, что он говорит то, что действительно помнит, без выдумки, без желания оправдаться.

— Хорошо, — произнёс я ровно.

— Думаете, это что-то запретное? — с лёгкой тревогой в голосе спросил он, поднимая на меня взгляд.

Я улыбнулся — спокойно, почти по-домашнему. Без тени насмешки, просто чтобы сбить волну напряжения, которая снова начала подниматься в нём.

— Нет, просто уточнил, — сказал я, вкладывая в голос немного Спокойствия.

— Хорошо… — заторможенно произнёс он, но плечи его слегка опустились.

Я активировал плетение Ментальной преграды.

— Вспомните те события, — тихо произнёс я, — которые нужно… убрать.

Он кивнул. Закрыл глаза. Веки дрогнули, как у человека, входящего в сон. Я осторожно коснулся его руки. Но в ту же секунду передо мной распахнулся поток воспоминаний.

Сперва были звуки: ритмичная музыка, приглушённые голоса, гулкий смех. Потом — свет, мягкий и багровый. Роскошная гостиная одного из закрытых клубов: резной камин, винтажные абажуры, обивка кресел в пыльной бархатной зелени. Всё было чуть размытым, будто увиденным сквозь толстое стекло, пропитанное зельем.

На столе стояли бокалы. Вино в них было не совсем вином. Его цвет отливал медным и чем-то густым, почти живым. Там уже было зелье.

Из гостиной вело множество закрытых дверей. За каждой творилось… разное. Я не заглядывал внутрь, но память пациента уже запечатлела: шёпоты, всплески звуков, кто-то смеялся слишком громко. Кто-то плакал. И всё это было под эйфорией, в которой границы между «можно» и «опасно» почти не ощущались.

На стенах были развешаны картины, и я замер, вглядываясь в рисунки.

Они не были нарисованы нарочито небрежно, грубыми мазками. Наоборот, художник рисовал с такой аккуратностью, словно бы хотел получить шедевр. Совершенство. На одной из картин был изображён пир. Богато накрытый стол, женщины обернутые в ткани, мужчины в масках. Кто-то смеялся, кто-то склонялся к уху другого. Но всё было… неестественно. Лица казались чуть длинными, руки вытягивались дальше, чем должны быть. Я присмотрелся, и заметил странные, изломанные тени, которые словно бы подкрадывались к пирующим. Но те были слишком увлечены трапезой.

На другой картине была изображена сцена исповеди. Жрец в фиолетовой рясе склонился к женщине в белом, которая закрыла лицо ладонями. В глазах монаха, который склонился над женщиной, чтобы отпустить грехи, читалась не жалость, а голод. А за спиной монаха было изображено высокое окно, из которого лился не свет, а фиолетовая мгла.

Была и абстрактная композиция: вихрь тел, переплетённых в экстазе и боли. Без лиц, без пола, без времени. Только изгибы и изгибы, закрученные в один узел. Казалось, если приглядеться, можно услышать стоны. Кто-то, возможно, и слышал.

Последняя, у двери, была почти невинной. Маленький мальчик с яблоком в руках. Но его тень была вытянута, с раздвоённым черепом, стояла в другой позе.

Картины завораживали, словно манили.

А ещё… в зале играла музыка. Она не лезла в уши, не требовала внимания — просто была. Настолько тонкая, что сливалась с пульсом.

Я невольно замер. Мелодия текла, как тёплая вода. Неспешно, обволакивающе. Ни одного фальшивого звука. Идеальное сопровождение. Неизвестная симфония, без имени, без автора, но с точно выверенным действием. Она будто знала, в каком месте ослабить, где сделать паузу. Не музыка — ловушка. Казалось, она вплетается в мысли. Обнимает мягко, но настойчиво. Стирает границу между «здесь» и «там», между тем, кто ты есть, и тем, кого из тебя хотят сделать.

Я с усилием мотнул головой, отгоняя наваждение. Морок рассыпался не сразу — прилипчивый, тягучий, как сон, который не отпускает. Вдохнул чуть глубже, чтобы зацепиться за реальность, и начал оглядываться.

Музыкантов не было. Ни рояля, ни скрипки, ни колонок. Просто звук. И это пугало сильнее, чем если бы здесь стоял целый оркестр.

Я сделал неуклюжий шаг и в тот же момент увидел его.

Человек в фиолетовой рясе двигался сквозь зал. Его фигура была чуть ниже, чем я запомнил, но сама походка — всё та же. Неспешная, но уверенная. От него тянулись тонкие, почти невидимые щупальца. Они ползли к гостям, обвивали плечи, замирали на груди. Люди сидели тихо, с улыбками, полуоткрытыми глазами. Спокойные. Счастливые. Пустые.

Я замер. А он вдруг остановился. Медленно повернулся в мою сторону, словно почувствовал, что его видят. И я ощутил его взгляд из-под капюшона. И мгновенно разорвал плетение.

Комната исчезла, звук погас. Остался только кабинет, тишина и гул крови в ушах.

Я тяжело вздохнул, глядя на пациента. Парень сидел чуть сгорбившись, руки лежали на коленях, как у школьника, которого только что вывели к доске. В его взгляде было всё — и усталость, и облегчение, и страх, что всё это вдруг не закончилось. Я знал этот взгляд.

— Помните что-нибудь? — спросил я тихо, не торопя.

Он покачал головой:

— Только смутные образы. Будто всё через плотную ткань. Цвета, звуки… лица. Почти…

Я кивнул, немного откинулся на спинку кресла, давая себе и ему минуту осесть.

— Эмоции, которые вы тогда переживали, — сказал я спокойно, — они ещё какое-то время будут с вами. Это нормально. Такие вещи не уходят сразу. Они цепляются, как запах дыма на одежде.

Он молчал, но кивнул. В знак того, что услышал и теперь старается понять.

— Вам потребуется курс терапии, — продолжил я. — Это поможет окончательно избавиться от последствий «Оскала Мертвеца». А сейчас — самое главное: отдых.

Я взял бланк, аккуратно заполнил его.

— Я пропишу вам рецепт одного простого отвара. Пить дважды в день — утром и вечером, не позже девяти. Через три дня — приходите на повторный приём.

Он кивнул. А потом медленно поднялся. Как будто только что сбросил с плеч не просто тяжесть, а целый материк. Двигался осторожно, будто не до конца верил, что снова в теле. Но держался увереннее.

— Спасибо… — произнёс он, хрипло, и посмотрел на меня почти с удивлением, будто не ожидал, что всё ещё может говорить.

— До встречи, — мягко ответил я, не делая лишних акцентов.

— До встречи… — повторил он растерянно. И направился к выходу, стараясь не споткнуться.

Когда он вышел, я на мгновение задержался взглядом на прикрытой двери. Потом выдохнул, чуть опустил плечи и сел обратно за стол.

Снова активировал плетение «Астрального двойника», чтобы проверить себя. Передо мной появилось слабое, ровное свечение моего силуэта. Без искажений. Всё было в пределах нормы.

Я разорвал плетение, открыл карту пациента. Быстро заполнил ее, поставил галочку, аккуратно вложил формуляр в папку.

И тихо, почти шепотом, сказал:

— Кто ты такой, паразит в фиолетовой рясе?

Разумеется, ответа не последовало. Только лёгкое эхо моих собственных слов, растворившееся в тишине кабинета.

Я откинулся на спинку стула. Очень надеялся, что ментальная блокада сработала. Что отголосок чужого существа остался запечатан в глубине памяти пациента. Что ему не удастся взломать барьер, пролезть через щель, выбраться.

Но уверенности не было.

В дверь мягко постучали.

— Следующий пациент уже ожидает, — донёсся спокойный голос Ниночки.

Я кивнул, не глядя, и ответил:

— Пригласите.

* * *

Дверь за последним пациентом мягко закрылась, когда на часах был полдень. Щелчок ручки будто подвёл черту. Я устало вздохнул, медленно откинулся в кресле, положив руки на подлокотники. Плечи тянуло вниз, глаза резало от света.

Открыл нижний ящик стола, нащупал знакомую упаковку, вынул батончик энергона. Распаковал с привычной ловкостью, откусил. Жевал торопливо, не ради вкуса, а просто чтобы дать телу хоть немного ресурса. В голове было ощущение, как после долгого плавания всё внутри звенело тихо, с эхом.

Работа сегодня отняла много сил. Хотя почти всё шло по схеме, отработанной на первом пациенте. У всех были одни и те же симптомы. Манящие голоса. Неестественная тяга к удовольствиям, которые проходили мимо совести, минуя даже инстинкт самосохранения. Те, кто попадал в этот круг, словно теряли ощущение границ.

Я на минуту прикрыл глаза. Внутри всплыл образ человека в фиолетовой рясе — и с ним странное чувство, будто я не просто видел его в воспоминании, а находился рядом, как гость, которого не ждали, но заметили.

Человек в маске говорил, что это не просто астральный двойник. Это существо. Паразит. То, что пожрало настоящую проекцию и теперь живёт за счёт других. Питается извращённым наслаждением, как хищник, научившийся говорить голосами своих жертв.

Скорее всего, именно его шёпот звучал в головах тех, кто принимал зелье. Тот самый голос, что предлагал забыть о правилах, о реальности, о себе. Подбивал. Провоцировал. От него и исходила та сладкая, болезненная тень, которую я ощущал, касаясь их памяти.

Я снова открыл глаза, посмотрел на пустую папку перед собой. Потом перевел взгляд на ладони. Медленно сжал пальцы в кулак. Надо было отдохнуть. Но голова уже работала дальше.

Потому что если это существо действительно стало центром секты — значит, игра только начинается.

Стук в дверь мягко прервал ход моих мыслей. Я чуть вздрогнул, словно вынырнул из глубины, и устало произнёс:

— Войдите.

Створка тихо отворилась, и на пороге появилась Ниночка.

— Это был последний из этих… — начала она, но на полуслове замялась, словно подбирала слова, подходящие и профессионально, и по-человечески. — Из реабилитационного крыла.

Я кивнул:

— Спасибо. Я заполнил карточки, написал пояснения. Дельвиг просил передать бумаги лично ему.

Нина шагнула в кабинет, аккуратно взяла из моих рук аккуратно сложенные папки. Не торопилась уходить. Постояла с бумагами в руках, будто собираясь с чем-то внутренне. Потом тихо сказала:

— Они странные.

Я поднял взгляд:

— Что вы имеете в виду?

Она чуть повела плечами, будто ей и самой было неловко это формулировать:

— Они будто дети. Такие, которые натворили что-то, получили за это… но так и не поняли, за что. Сидят, смотрят, слушают. Извиняются даже. Но не осознают. Ни масштаба, ни сути того, что натворили. Знаю, что звучит странно, но…

— Вы правы, — сказал я после небольшой паузы.

Сказал не чтобы её утешить, а потому что понял, что она уловила главное. Самую суть.

— Эти молодые люди не видят разницы между хорошим и дурным. Не потому что глупы или слабы. Не потому что им кто-то «промыл мозги». Нет. Они с самого начала искали… чего-то. Приключений, остроты, ощущения своей избранности. А нашли беду. Ту, что входит не сразу — на мягких лапах. Но с когтями.

Нина молча кивнула. Потом она развернулась и вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь.

Я встал из-за стола и потянулся, медленно, почти неохотно. Тело отзывалось тягучей усталостью. Лопатки заныли, как бывает после долгого сидения в одной позе.

Сдернул с себя халат — лёгким, знакомым движением, и повесил его на спинку кресла. Он мягко свис, как будто сам устал. Подошёл к вешалке у двери, снял с крючка пиджак, надел, пригладил рукой лацканы.

Я оглянулся, лениво окинув взглядом кабинет. Всё было на своих местах. Часы тикали, папки ровно лежали в лотке, свет из окна заливал подоконник блеклым дневным светом. Обычное, знакомое пространство.

И всё же… что-то было не так.

Краем глаза — именно краем, в самом углу поля зрения — мне показалось, будто кто-то стоит у стены. Человек в тёмной рясе. Невыразительный силуэт, без деталей.

Я резко тряхнул головой, прогоняя видение. Сделал шаг вперёд — тень исчезла. Просто игра света, усталость, перенапряжение. Или…

Нет, думать об этом сейчас не хотелось.

Я открыл дверь и вышел из кабинета. Закрыв её за собой чуть тише, чем обычно.

Муромцевой в приёмной не было. Это удивило. Я на мгновение замер, огляделся, машинально потянулся в карман за телефоном — хотел набрать, уточнить, всё ли в порядке.

Но в этот момент за спиной раздался знакомый голос:

— Виктория Ильинична отбыла по срочным делам, Василий Михайлович.

Я обернулся.

У дверей стоял Круглов — как всегда в своей серой куртке, невозмутимый, будто пришёл по делу, которое его совершенно не касается. Он стоял спокойно, чуть покачиваясь на пятках, и, заметив, что я на него смотрю, криво усмехнулся:

— Хотя, признаться, она не хотела ехать. Вы на неё плохо влияете, мастер Юсупов.

Я чуть приподнял бровь, но ничего не ответил — ждал продолжения.

— Хотя, может, — продолжил он с ленивой насмешкой, — она просто побоялась оставить нас вдвоём. Беспокоилась, что вы меня поколотите.

Я тихо выдохнул и чуть покачал головой. Манера у Круглова была особенная — говорил так, будто шутит. Но между словами всегда было что-то настоящее и не всегда безобидное.

Я невольно улыбнулся, мягко, без иронии:

— Я не агрессивен, мастер Круглов. Моё оружие — голова, а не шпага или пистолет.

Виктор хмыкнул, склонив голову чуть вбок:

— На то и надежда. Я ведь помню ваши методы ведения боя, мастер Юсупов. Довольно… элегантные. Мне они по нраву. Пока, конечно, не обращены против меня.

Он сказал это как шутку.

— Кстати, — продолжил он уже тоном легче, — если вы собираетесь на обед, я бы с удовольствием составил вам компанию.

Я кивнул:

— Было бы здорово.

Мы направились к выходу — шаг в шаг, без спешки. Утреннее напряжение чуть отступило, и в этом неожиданном предложении я ощутил даже некое облегчение. Для разнообразия хорошо, когда рядом идет здоровый человек. Или почти здоровый.