Глава 4 · Черновая работа
Мы оказались в учебной комнате лицея. Ряды столов, за которыми сидели посторонние, были размытыми и серыми. За одной из парт пребывал молодой Ярославцев, которому едва исполнилось шестнадцать лет. Тогда он уже был высоким, но еще стройным. Немного угловатое лицо казалось привлекательным и в его выражении угадывался упрямый характер. Над черной доской висели портреты важных исторических личностей империи, из чего я сделал вывод, что идет урок истории государства Российского.
Мое внимание привлекала дама-преподаватель в черной юбке до колена и белой блузке. Она казалась яркой и отчетливой. Что говорит о значимости для пациента и его проблемы. На шее мастера-преподавателя был повязан красный платок. Он пульсировал, привлекая к себе внимание. Она прогуливалась вдоль ряда парт, сосредоточенно всматриваясь в открытые тетради лицеистов.
— Интересная особа, — произнёс я и обернулся к Ярославцеву. Мужчина с удивлением осматривал аудиторию, словно бы не понимая, как здесь очутился.
— Я просто визуализировал ситуацию, — успокоил я пациента. — Так будет проще. Не переживайте, нас никто не видит. Мы словно призраки наблюдаем за событиями многолетней давности. Это ваши воспоминания.
Ярославцев рассеянно кивнул и уставился на преподавательницу.
— Я и забыл о ней, — проговорил он завороженно. — До чего же красивая.
Мне пришлось согласиться с тем, что дама и впрямь была привлекательной. Статная, с идеальными лодыжками, которые подчеркивали туфли на шпильках. Ее волосы соломенного цвета были собраны в высокий хвост, обнажая длинную шею. Дама тем временем подошла к парте, за которой сидел паренек:
— Ярославцев, вы внимательно слушаете? — мягким голосом начала она, чуть склонившись над партой. Рубашка натянулась на груди, подчеркнув идеальные формы.
Парень вздрогнул и закивал:
— Д-д-да, — пробормотал парень.
Мастер-преподаватель удивленно подняла брови:
— Вот как? — переспросила она. — Тогда выйдите к доске и повторите, что я сейчас говорила.
Мальчик густо покраснел и промямлил:
— Жанна Ивановна, может быть, я лучше с места?
Стоявший рядом со мной Ярославцев вздрогнул. Кажется, он наконец вспомнил, что должно было произойти дальше. И даже замотал головой. Впрочем, всё было прекрасно понятно и без реакции клиента. Я четко ощущал целый спектр эмоций: липкий страх, огненное смущение и стыд. Воспоминания дрогнули, потеряв четкость, и я положил на плечо мужчины руку.
— Вы уже не там. Мы с вами в настоящем. Это воспоминания. Они важны. Не прогоняйте их.
— Во-первых, нужно встать, когда к вам обращается мастер-преподаватель, — произнесла дама, и в ее голосе послышались металлические нотки. — А во-вторых, лучше все же выйдите к доске. И это не просьба, юноша.
Мальчик опустил голову и под перешептывание собравшихся в аудитории поднялся из-за стола. Дама усмехнулась, покосившись на брюки паренька:
— Видимо, ваш разум был занят чем-то иным, и вы все прослушали. Садитесь.
— Я все отвечу, честно, — запротестовал паренек и запахнул пиджак с нашивками лицеиста.
— Не сомневаюсь, — кивнула мастер-преподаватель. — После уроков. Мы с вами все повторим отдельно.
Мальчишка сел на стул и потупился. Дама прошла мимо, словно ненароком задев бедром его локоть.
Стоявший рядом со мной взрослый Ярославцев покраснел и потупился. И я щелкнул пальцами, разрушая иллюзию прошлого. Вздохнул, пытаясь избавиться от ненужных обрывков мыслей:
— Жанна Ивановна вела у вас историю. Дама часто выделяла вас из числа одноклассников. Была то ласковой, то строгой, верно?
Ярославцев кивнул.
— Настоящая мегера, которая всячески ко мне придиралась. Оставляла после уроков, кричала, ругала за каждую мелочь. А затем гладила по голове и хвалила. Будто до того не доводила меня едва ли не до слез. В общем, издевалась как могла.
— Но до обмена силой так и не дошло? — уточнил я.
— Нет, — мужчина замотал головой. — Что вы? Она ведь со мной просто играла. От скуки, наверно.
— Что случилось потом?
— Через год она перевелась из нашего лицея. И больше я ее не видел.
— Понимаю. Предположу, что ее тянуло к вам,
— Быть такого не может, — возразил Ярославцев.
— Она отталкивала вас известными ей способами. Не удивлюсь, если она принимала ухаживания молодых преподавателей или внимание других учеников.
Мужчина кивнул.
— Есть вероятность, что ее к вам по-настоящему тянуло. Но Жанна Ивановна понимала преступность этой тяги. Если она больше ни к кому так не относилась…
— Только ко мне, — со стыдом признался мужчина. — Но почему?
— Это уже ее особенности. Может быть, считала это влечение недостойным мастера-преподавателя. Или думала, что это слабость. Возможно, винила вас. А может быть, часть воспитания или болезненный опыт ее или коллег помешал ей понять, что поступать так для взрослой женщины недостойно. Так или иначе, своим поведением она создала в вашей голове образ. Не идеала, скорее незакрытого гештальта со студенческих времен.
— Я ведь ее толком и не помнил, — смущенно признался Ярославцев.
— А подскажите, в вашей организации не работает ли дама, похожая на Жанну Ивановну?
— Нет, что вы, — замахал руками Ярославцев. — У нас мужской коллектив. Работаем вместе не один год. Из женщин только секретари и бухгалтеры.
— Среди них нет кого-то напоминающего вам преподавательницу?
— Говорю же, что нет таких. Надо мной женщины не командуют.
Перед моим внутренним взором возник пульсирующий красным цветом клочок ткани.
— И никто не повязывает на шею платочек?
— Разве только острая на язык Лидочка. Секретарь нашего отдела прокуратуры…
Он замер, так и недоговорив. А затем произнёс:
— А характер-то у нее один в один.
Я усмехнулся:
— Вот откуда сны, о возвращении в учебное заведение, после которых вы просыпаетесь в холодном поту и до утра не можете заснуть. Эта Лидочка подсознательно напоминает вам ту самую давно забытую мегеру.
Ярославцев встал на ноги. Прошелся по комнате, не замечая, что шаги у него стали широкими, а движения четкими.
— И что теперь делать? — осторожно уточнил Ярославцев, вернувшись в кресло. — Найти Жанну Ивановну и… ну, закрыть гештальт, чтобы учеба больше не снилась?
Я усмехнулся:
— Можно и так. Хотя я думаю, что ей уже лет шестьдесят. Возможно, она стала матерью и даже бабушкой. Вероятно, вяжет шарфики и выгуливает кота на поводке. Вы уверены, что вам понравится такой ее образ? Хотите что-то потребовать от нее? Объяснений или логического завершения ее давешних притязаний?
— Пожалуй, мне это не нужно, — пробормотал мужчина и неожиданно уточнил, — Котов выгуливают на поводках?
— Иногда, — я пожал плечами. — Но вернемся к возникшей у вас проблеме. Можно просто принять: Жанна Ивановна вела себя так потому, что это был ее выбор. Вы не виноваты в ее поведении. Да и ее издевательства — это всего лишь защитная реакция, чтобы избежать греха и успокоить собственную совесть.
— Думаете, я ей нравился? — робко уточнил мужчина.
— Полагаю, что так и было.
Ярославцев немного помолчал, а затем произнес:
— Кажется, теперь понимаю. Я ведь и не думал об этом с такой точки зрения.
— Это нормально, — успокоил я посетителя. — Люди в большинстве своем эгоистичны и видят ситуацию однобоко. Да и неизвестно, как бы все сложилось, если бы она решилась поддаться своим инстинктам. Есть вероятность, что ваши отношения переросли бы во что-то нездоровое.
— Вы правы, Василий Михайлович.
Я потер ладони и призвал «астрального призрака». Довольно отметил, что одно из темных пятен ушло, открыв небольшой разрыв. Откинулся на спинку кресла и развел руки, создав между пальцами длинные светлые нити.
— Итак, если вы не собираетесь закрывать старый гештальт, я могу немного скорректировать ваши воспоминания.
— Это как? — не понял посетитель.
— Просто это не будет вас беспокоить, — хитро произнес я.
Создал силуэт Ярославцева, и к открытой ране потянулись белые нити силы, стягивая ее края.
— А сразу так сделать было нельзя? — удивленно уточнил сидевший в кресле мужчина, но я покачал головой:
— Только вы могли разобрать ситуацию и выбрать: закрыть ли вам старый гештальт, или отпустить эти события. И я никак не мог повлиять на решение. Таковы правила кодекса душеправа.
Губы Ярославцева впервые за прием тронула улыбка. Это явно говорило мне о том, что лечение прошло успешно. И одним темным пятном на душе посетителя станет меньше.
* * *
Ярославцев покинул кабинет с довольной улыбкой. И едва дверь закрылась, я облегченно вздохнул. Потому что чувствовал себя достаточно паршиво. По мере работы мне приходилось то и дело осторожно корректировать нужные плетения, чтобы клиент быстрее и легче избавился от чувства вины, проще и относительно безболезненно прошел стадию принятия.
Хороший душеправ не просто создает визуальную картину событий прошлого, чтобы пациент мог посмотреть на ситуацию со всех сторон. Он создает связующую нить с клиентом и при разговоре пропускает все эмоции пациента через себя. Впитывает негатив, растворяя его и позволяя клиенту проще прийти к принятию. А если еще добавить некоторые «обезболивающие» практики, то лечение для посетителя пройдет легко.
Хотя и визуализация была моей разработкой. От рождения мне достался дар белой, целительской силы. Но, кроме лекарства, я мог осваивать еще и иллюзии. Когда этот дар проявился, я даже не догадывался, какой пользой он может обернуться. А изучение этой ветви открыло для меня многие интересные плетения. Например, возможность менять реальность для человека. Или создавать двойников. Правда, последние у меня пока получались куклами-болванчиками, которые недолго существовали и могли выполнять только простые действия. Но даже такие фокусы иногда здорово меня выручали. Особенно в подростковом возрасте.
Я потер ладони, открыл верхний ящик стола, вынул плитку энертонуса, запас которого пополняла Нина. Обернутый в фольгу и серую бумагу тонизирующий батончик был не особо приятным на вкус, но я старался скорее прожевать горьковатую массу. Энертонус отлично восстанавливал силы после сеансов. Хотя многие предпочитали жидкую форму этого сбора трав в виде настоек и отваров. Я же выбирал батончики, куда для вкуса добавляли сахарную патоку или изюм. В том, который сегодня приготовила Нина, были грецкие орехи.
Откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, дожидаясь, пока потраченная сила восстановится.
Перед глазами до сих пор мелькали обрывки образов, мыслей и воспоминаний, которые мне не принадлежали. И я встряхнул головой, отгоняя морок — побочный эффект корректирующих плетений светлой силы. Почти всегда обрывки этих воспоминаний словно оседали в моей памяти, медленно затухая, как взвившиеся в воздух искры костра. Мне приходилось напоминать себе, что они принадлежат другому человеку.
В створку двери постучали, и я произнес:
— Входите.
В кабинет вошла Нина, за ней следовал мужчина. Пациент выглядел подавленным и уставшим. Он провел пальцами по пуговицам пиджака, чтобы проверить, застегнуты ли они. Казалось, что этот человек давно не высыпался.
— Господин Оленев, — представила его девушка и положила на стол папку с картой болезного.
— Оле́нев, — мужчина сделал ударение на втором слоге и капризно поджал губы.
— Конечно, — кивнула помощница и, повернувшись ко мне, закатила глаза, показав, как мало для нее значит эта претензия.
Девушка вышла в приемную, притворив за собой дверь и сеанс излечения пошел своим чередом. Так продолжалось до обеденного времени, пока наконец не появился Дельвиг. Мастер-лекарь, как обычно, резко распахнул дверь и вошел в кабинет. От него несло душным перегаром и мятными конфетами. Последние, очевидно, должны были перебить аромат вчерашних возлияний. Но вопреки логике создали особо убойную смесь, от которой в страхе разбегались даже муравьи. Их колония самостоятельно покинула кабинет без вызова специалистов по уничтожению насекомых. И я искренне считал, что именно лекарь с привычным амбре и раздражающим парфюмом был повинен в миграции насекомых.
Александр Петрович был облачен в свежую белую рясу, которая удачно скрывала его объемный живот. Волосы мужчины были зачесаны назад и покрыты гелем, который не давал прядям растрепаться. Думаю, лекарь применил силы для того, чтобы придать своему облику свежести. И у Дельвига это почти получилось. По крайней мере, мешки под глазами немного разгладились, и лицо приобрело относительно здоровый оттенок кожи молодого поросенка. Хотя белки глаз все же выглядели розоватыми из-за расширенных сосудов.
По удачному стечению обстоятельств я закончил очередной сеанс, и довольный клиент собирался выйти из кабинета. Он поклонился лекарю.
— Спасибо вам за помощь, — обратился пациент к непонятно кому из нас.
— Оплатите услугу в кассе, — велел Дельвиг и махнул рукой в сторону стола Нины, а потом затворил дверь.
— Как проходит рабочий день? — с улыбкой уточнил он, продвигаясь к столу.
— Все остались довольны, — ответил я, поднимаясь с места и уступая хозяину кабинета. — Вроде бы.
Дельвиг тяжело опустился в кресло, откинулся на спинку и скрестил руки на животе:
— Знаете, Василий Михайлович, я каждый день благодарю Искупителя за то, что он дал мне такого толкового стажера.
Я улыбнулся:
— Я тоже рад, что попал на практику именно к вам.
— Ну рассказывайте, чему же вы научились за сегодняшний рабочий день? — уточнил лекарь.
Вкратце пересказал, что произошло за время приема. Дельвиг внимательно слушал и кивал. И когда я закончил, мой наставник хлопнул ладонью по столу и произнес:
— Отличная работа, Василий Михайлович. Только не стоит решать проблемы так… Радикально. Зачем заставлять человека мучиться и вспоминать болезненные для него моменты?
— Но ведь это часть лечения, разве нет? — вопросом на вопрос ответил я.
Дельвиг вздохнул:
— Видите ли, в чем дело, мастер Юсупов. Сами пациенты редко хотят идти на подобный шаг. И заставляя их…
— Я никого не заставляю, мастер Дельвиг, — перебил я наставника. — Скорее, просто подталкиваю к нужному решению.
— То есть, давите на пациента? — уточнил лекарь.
— Ни в коем случае, — замотал головой я. — Просто…
— Давайте так, — перебил меня Дельвиг. — Вы будете работать как остальные душеправы города. Ни к чему эти эксперименты. Вряд ли их одобрит Синод.
— Но…
— Поверьте, своим радикальным способом вы делаете только хуже, — поднял указательный палец мастер-лекарь. — Человек окунается в травмирующие воспоминания прошлого. И вы не можете гарантировать, что они не будут мучить пациента.
С этим утверждением я бы поспорил, но не стал этого делать. В конце концов, я был всего лишь стажером, которому повезло работать с людьми, а не подавать чай своему наставнику. Я знавал многих помощников, которым не доверяли даже заполнение документации, используя для работы в саду или архивации старых карт. К тому же Дельвиг вполне мог испортить мне репутацию скверной характеристикой. Поэтому я просто кивнул:
— Хорошо, мастер Дельвиг. Вы мой наставник. И вам виднее, как правильно работать с пациентами.
Мужчина довольно улыбнулся:
— Вот отлично, мастер Юсупов. Благодарю, что вы кое-что здесь поделали… — он отодвинул на край стола внушительную стопку папок с карточками больных. — А теперь, можете быть свободны.
Я взглянул на висевшие над дверью часы:
— Но ведь до конца рабочего дня еще…
— С вас хватит на сегодня забот, — нетерпеливо ответил Дельвиг. — Можете отдыхать.
Я поклонился, снял халат, повесив его на сгиб локтя, и вышел из кабинета.