Глава 10 · Кое-что о звездах
Всю дорогу меня не покидала мысль, что за мной наблюдают. Один раз мне даже показалось, что с противоположной стороны дороги, по тротуару неторопливо идут несколько мужчин в рабочих спецовках и кепках. Но проверять, следят ли они за мной, или это просто совпадение, я не стал.
Слежка была бы ожидаемой. Круглов встретился со мной и дал мне часть информации. Ровно столько, сколько мне было нужно. И теперь надеялся, что я начну искать Земскова. Но сейчас, я собирался отправиться в кабинет, чтобы работать.
Я свернул к воротам лекарни, открыл калитку и прошел на территорию. Оборачиваться и проверять, куда делись строители, я не стал. Просто прошел по дорожке, поднялся по ступеням крыльца, потянул на себя дверь и вошел в холл здания. Только здесь меня отпустило странное тягучее напряжение.
— Доброе утро, — вежливо произнес, обращаясь к сидевшему на вахте дружиннику.
— Доброе, Василий Михайлович, — ответил тот и нажал на кнопку, пропуская меня.
Я прошел через турникет и направился к кабинету Дельвига.
Нина встретила меня в приемной и выглядела обеспокоенной.
— Василий Михайлович, вы задержались. И пациент, который был назначен, отчего-то не пришел. Я пыталась ему позвонить, чтобы отменить прием. И вам звонила…
Я запоздало подумал, что стоило ее предупредить о выездном приеме пациента.
— Простите, моя вина, что не сообщил вам о том, что клиент встретил меня у порога и попросил провести сеанс на воздухе.
— Слава Высшему, — улыбнулась девушка. — А я уже думала, что надо выяснить, как вернуть деньги… — она посмотрела в журнал, сверяясь с записями, и произнесла, — господину Шарикову.
— Шариков остался доволен приемом, — хмыкнул я, оценив шутку Виктора. — Во сколько у нас следующий клиент?
— Через двадцать пять минут, — сообщила сотрудница и добавила, — Я положила в стол батончики и поменяла воду в графине. А также проветрила кабинет, чтобы вам было приятно работать. И приготовила вам свежий халат вашего размера.
— Вы были уверены, что начальник не придет? — уточнил я.
— Догадаться оказалось несложно, — девушка пожала плечами. — Вчера господин Дельвиг попросил вызвать машину в пригород. И велел заказать в лавке вина и цветов.
— Ясно, — усмехнулся я, входя в кабинет.
Оконная рама была открыта, но в помещении все еще оставался запах сигаретного дыма. Некоторые важные клиенты моего наставника курили и потом в комнате еще долго оставался терпкий аромат. Меня это не особенно раздражало. Но некоторых людей нервировал табачный запах.
Я снял пиджак, накинул его на спинку стула, а потом надел свежий, хрустящий халат, который помощница по обыкновению немного накрахмалила. Взглянул на расписание приема пациентов, чтобы убедиться, что Ниночка ничего не перепутала. Она оказалась права, впрочем, как и всегда.
Я откинулся на спинку стула и вздохнул, задумавшись о ситуации с Антоном Земсковым. Я считал нас добрыми приятелями и за все время я ни разу не замечал за ним странностей. Парень он спокойный, не особо разговорчивый, но при этом не молчун. Мы частенько захаживали в мой любимый рыбный ресторанчик, где он всегда оставлял чаевые официантам. И вдруг Виктор Круглов говорит мне, что Земсков замешан в убийстве Столыпина… Во всем этом что-то не сходилось и информация не укладывалась в моей голове.
Зачем Земскову нужно было стрелять в Столыпина? Антон вряд ли состоял в каких-нибудь сектах и сомнительных кружках идеалистов-фанатиков, которых арестовывали за террор. Да и мстить Федору Михайловичу ему было не за что. Деньги?
Мне вдруг представилось, как тихий спокойный отличник Антон, загримированный и в черном пиджаке, неспешно идет по набережной, держа в руке футляр от скрипки. И от этой фантазии я невольно улыбнулся.
Я сложил ладони домиком и уставился на висевшую на стене картину. На полотне малоизвестного художника было изображено море с рассветным небом над ним и большим солнцем, поднимающимся из воды. Забавно, что называлась картина закат, хотя я был уверен, день на рисунке только начинался.
Размышления прервали приглушенные голоса в приемной. Видимо, прибыл пациент. И я открыл ящик стола, доставая папки с записями. Взглянул на список, оставленный мне Дельвигом накануне. И нашел карту с нужным именем. Открыл пару страниц, чтобы ознакомиться с собранным материалом.
В дверь кабинета постучали, и я произнес:
— Войдите.
Створка приоткрылась, и в помещение вошла Нина:
— Василий Михайлович, прибыл пациент, — сообщила она.
— Пусть входит, — разрешил я, и помощник лекаря покинула помещение.
В приемной снова послышались приглушенные голоса, а через несколько мгновений в кабинет вошел очень высокий черноволосый мужчина в плаще с огромным поднятым воротом, которые обычно рисовали на афишах фильмов про упырей. Ткань закрывала голову человека по самые уши. На глазах его были огромные черные очки, которые не столько скрывали остальную часть лица, сколько привлекали внимание, как мне показалось. Сложно представить, что человек шел по улице в таком одеянии и не приковывал к себе ненужные взгляды. Он театрально скинул плащ, который полыхнул алым подкладом.
Мужчина оказался облачен в черную водолазку с закрытым горлом и брюки в рыжую клетку. Обут он был в броские туфли из экзотической крокодиловой кожи оранжевого цвета с пряжкой, украшенной россыпью камней и цепочек. А на пятке виднелись самые что ни есть настоящие шпоры.
Лицо гостя было смутно знакомым, словно я уже где-то видел этого человека. Вошедший взглянул на меня. Я произнёс:
— Добрый день, Федор Борисович.
— Добрый, юноша, — ответил пришедший глубоким приятным голосом.
Он неспешно прошел к столу, сел в кресло, откинулся на спинку, и забросил ногу на ногу. Я сумел рассмотреть накладку на носках туфель в виде металлической зубастой пасти. Гость смерил меня долгим изучающим взглядом и, как и я пару минут назад, сложил ладони домиков. На каждом пальце блестело массивное кольцо из желтого металла. В кабинете повисло молчание.
— Итак, Федор Борисович, слушаю вас, — начал я с благостной улыбкой.
Мужчина недовольно поморщился и дернул головой, таким образом отбрасывая со лба непокорные кудри:
— Суд обязал меня к посещениям кабинета лекаря-душеправа. И из предложенного списка я выбрал вас.
Я вздохнул: Дельвиг умел делать сюрпризы.
— И почему суд обязал вас к подобной экзекуции? — начал я беседу, потирая руки и активируя силу.
Федор Борисович покачал головой:
— Сам не понимаю, юноша.
Я создал астрального двойника, и рядом с гостем появился силуэт человека. И черных пятен на нем было мало. Только какие-то старые, детские или подростковые. И это было паршиво. Потому что у любого человека бывают моменты, за которые он испытывает стыд или раскаяние. Точки, в которых пациент затаил обиду. И каждое такое событие должно было оставить отпечаток. Сам человек может этого не помнить. Но подсознательно все равно будет испытывать неприязнь или фобии.
Пациент же был практически чист. Значит, передо мной сейчас сидел либо праведник, которые не совершил ни одного поступка противоречащего нормам морали, либо законченный негодяй, который удавил совесть еще в колыбели, и уверен, что всегда поступает правильно. Такие обычно пополняют ряды городских банд. Часть из них, кто поумнее, идут в промышленники или даже получают дворянский титул. Впрочем, многие значимые семьи не отстают от приютских. Занятые на службе родители оставляли наследников на попечение нянек и гувернанток, которым нередко тоже не было дела до воспитания детишек.
При раскаянии и признании вины, суд часто приговаривал дворянина к штрафу и обязательному посещению кабинета душеправа. Чаще всего для проработки ненависти или управления гневом. Причем аристократ сам мог выбрать кабинет из предложенного списка. Затем он должен был передать в жандармерию бумагу, что его приняли на терапию. А спустя время, излеченный приносил властям документ, что курс терапии пройден, и он переосмыслил свое отношение к проявлению агрессии. Но на практике это работало скверно. В личных беседах, аристо никогда не признавали, что виноваты. И общаться с ними было совершенно невозможно.
Ко всему прочему я узнал этого человека. Именно его я часто видел на афишах и в телевизоре, который смотрел дядька. Федор был певцом с хорошим голосом и скверным характером.
— Можно почитать приговор суда? — попросил я, но Федор покачал головой:
— Я его не забирал. Да и зачем? Раздули шум из-за какого-то пустяка.
— Можно поподробнее? — попросил я.
Пациент махнул рукой:
— Сущая мелочь. На недавней конференции перед журналистами, я якобы оскорбил одну из этих писак.
— И каким образом?
— Чутка прикрикнул, делов-то. Она тоже хороша. Чистая актриса. Сразу в слезы, из зала выбежала. А виноват в этом я.
Он развел руками, словно бы и правда не понимал причины. И продолжил:
— Мне нужна бумага о том, что мне назначена терапия. Ну и заодно можете сразу написать, что курс пройден, я все понял и переосмыслил. И полностью избавился от причины ненависти.
Я открыл ящик стола, вынул два бланка и достал из подставки ручку:
— Вы пока рассказывайте, что случилось на конференции, — произнес я, заполняя бланки.
— Да говорю же: ничего страшного. Какая-то журналистка в мерзкой, безвкусной розовой кофточке, начала задавать неудобные вопросы. Ну я и объяснил ей, что со звездой Империи так разговаривать нельзя. А она обиделась. Заплакала, из зала выбежала. И писаки подали коллективное заявление.
Я заполнил бланк, протянул его Федору:
— Держите. Подпишите. Один экземпляр для нашей карты, а второй ваш. Вы должны передать его в жандармерию, чтобы его прикрепили к делу.
— Спасибо, — ответил явно довольный подобным гость. Принял бумаги, быстро их подписал, и вернул мне один экземпляр, который я убрал в папку. Встал с кресла и как бы между прочим, уточнил:
— Когда можно вернуться за бумагой, что я прошел курс терапии?
— Когда мы проработаем произошедшее, — просто ответил я, и Федор пораженно застыл, глядя на меня. Удивленно переспросил:
— То есть… Как проработаем?
— Просто, — пожал плечами я. — На следующий прием жду от вас приговор суда, чтобы ознакомиться со всеми обстоятельствами. И начнем сеансы.
Гость нахмурился:
— Юноша, я вас уверяю: это все просто ошибка. Досадное недоразумение, о котором и говорить не стоит. Зачем тратить мое, хочу уточнить, ценное время на какие-то глупые посещения?
— Потому что, скорее всего, за этим нервным срывом кроется весомая причина. И я уверен, что такие оскорбления носят систематический характер. Просто пожаловаться решила одна жертва. А еще, я несу ответственность за вашу терапию. Должен вести дневник посещений, и если у вас возникнет рецидив, у меня могут появиться проблемы с жандармерией.
— Вы, наверное, что-то не поняли, молодой человек — произнёс Федор, и в его голосе я услышал плохо скрываемую злобу. — Я — важная персона. Мои дни расписаны по минутам. Буквально по минутам. Каждый мой час стоит довольно дорого. И я не потерплю…
— Хочу предупредить вас, Федор Борисович, что я принадлежу к роду Юсуповых, — поспешно произнёс я, чтобы предотвратить назревающий конфликт. — И титул дает мне право дуэли, если вы сейчас забудетесь и наговорите лишнего, оскорбив меня.
Мужчина настороженно замолчал и скрестил на груди руки, показывая, что готов меня слушать.
— А должность душеправа, ко всему прочему, дает мне возможность оценивать ваши поступки. И я могу написать жандармам бумагу, что вы опасны для общества. Что терапия не поможет, и вы должны принимать успокоительные микстуры. Или пройти принудительный курс изоляции. Вам понятно?
Я спокойно смотрел пациента, ожидая ответа. Гость замер, буравя меня полным злобы взглядом. Я же продолжил уже более мягко, но не снижая напора:
— Понимаю, что наше знакомство не способствовало установлению доверительного контакта. Поэтому надеюсь, что ваше следующее посещение пройдет в более спокойной обстановке.
— Спасибо, но мне проще будет сменить лекарню, — с ехидной усмешкой ответил Федор Борисович. Но я лишь улыбнулся и развел в стороны руки.
— Увы, вы уже подписали бумагу, что согласны на терапию со мной. А значит, я взял ответственность за ваше душевное спокойствие и исправление проблем. А принудительное посещение потому и называется таковым что, подписав бланк, разорвать договор будет крайне сложно. Причин для этого может быть только две. Первая — это если качество терапии приведет к явному ухудшению, и вторая, ежели между пациентом и душеправом не возникли доверительные отношения, необходимое для терапии. И в обоих случаях, должно пройти не менее трех полноценных сеансов. Так что мы увидимся с вами как минимум три раза, Федор Борисович.
— Потом я все равно сменю лекарню, — прошипел он, и я равнодушно пожал плечами:
— Ваше право. Только на этих посещениях, вы должны будете хотя бы обрисовать ситуацию. Чтобы я отметил это в дневнике. И при смене лекарни, комиссия душеправов будут учитывать, шли ли вы на контакт с лекарем, или просто весь сеанс несли околесицу, игнорировали меня и мешали лечению. В случае если вы решите сами сорвать терапию, суд может пересмотреть приговор и заменить наказание. Назначить ссылку в область, или общественно полезный труд. Вы умеете мести улицы и красить заборы, Федор Борисович?
Гость смотрел на меня как на ядовитую змею. Его ноздри расширились, а лицо приобрело красный оттенок.
— Вам плохо? Позвать помощницу, чтобы она подала вам успокоительного чая?
Мужчина вновь тряхнул головой. Затем широкими шагами пересек кабинет, отдернул в сторону штору и выглянул в окно. Я видел, как он ухватился за край подоконника и крепко его сжал до побледневших костяшек пальцев. Потому стремительно обернулся и спросил:
— Никак не могу взять в толк, зачем вам это нужно? Я ведь просто оплатил бы вам весь курс с надбавкой за беспокойство.
В голосе пациента прозвучало удивление. Видимо, он действительно не осознавал, что такое ответственный подход к работе по приговору суда.
— Если дело в этом, то уверяю, что могу добавить еще некую сумму, которая поможет усыпить вашу совесть, — в тоне Федора появились мягкие заискивающие ноты.
— Да не в деньгах дело, — просто ответил. — Я давал клятву. Перед Высшим и святым Лукой, клянусь оказывать помощь хворым, ну и далее по тексту.
— Вы ведь шутите? — с надеждой протянул мужчина и тут же посветлел лицом. — Вероятно все куда проще. Вы ведь узнали меня. Поняли, что перед вами звезда и желаете провести со мной время. Это я как раз способен понять. Но мы можем прийти к соглашению. Я дам вам автограф и выдам билеты на все мои выступления в течение года, которые будут проходить в столице.
— Вы не так поняли…
— По два билета для вас и вашей спутницы, — на последнем слове мне послышалось подозрительное напряжение.
— Уважаемый Федор Борисович, в моем предложении нет второго дна или другого смысла. Так что готовьтесь к следующему приему. А затем составьте расписание посещений и согласуйте его с помощником лекаря.
Гость открыл было рот, чтобы что-то произнести, но в последний момент передумал:
— Тогда до следующей встречи, Василий Михайлович, — с ядовитой ухмылкой произнес он, а затем развернулся, сгреб плащ и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Я же открыл папку и принялся описывать события первого приема.
В приемной же послышался голос Нины. А через долю секунды, Федор Борисович разразился ругательствами. Причем в словах гостя я услышал плохо скрытое презрение и злоба.
— Значит, все же ненависть к женщинам, — заключил я. — Картина начинает вырисовываться.
Отложил ручку и встал с кресла. Направился к выходу из кабинета, чтобы побеседовать с пациентом. Но тот словно почуял это. И когда я вышел в приемную, то застал только Нину, которая сидела и за столом и растерянно смотрела в сторону двери.
— Все в порядке? — уточнил я у помощницы. Та вздрогнула и закивала:
— Да, Василий Михайлович. Странный он какой-то.
— И не говорите, — вздохнул я. — Совершенно запущенный случай. Но ничего. Я постараюсь это исправить. Я же все-таки клятву давал.