Глава 12

Рассвет застал меня за верстаком. Я и не заметил, как провалился в сон — просто на миг закрыл глаза, а очнулся уже так. Тело отозвалось затекшей шеей, на рукаве белели крошки пемзы. Свеча успела превратиться в кривой огарок.

На столе ждала своего часа «Летящая Аврора».

Поднесенная к окну фигурка порадовала. Серебрение легло без мутных пятен или серости в углублениях. Золотистые лучи тоже радовали, полировка оставила латунный блеск, не превратив в дешевую позолоту. Чернь зашла глубоко, прорисовав.

Красная капля у основания смотрелась сдержанно. Я заслонил окно ладонью и чуть довернул фигурку, пытаясь поймать боковой свет от огарка. В глубине стекла вспыхнула короткая искра. Поймал свет — отдал, сдвинулся — погас. То, что нужно.

Развернув «Аврору» к себе, я еще раз проверил крепеж. Винт сидел плотно, кожаная прокладка хоть и примялась, но пружинила. Срезной штифт я вынул, осмотрел и вернул на место.

За окном просыпался двор Якунчикова, хлопали двери, кто-то выводил лошадь, на морозе сочно ругался мужик.

Глядя на «Аврору», я представлял вечерние сумерки и тушу экипажа Екатерины. Вот она выкатывается из сарая, пахнет спиртом и нагретым металлом, а на передке дрожит серебряный профиль. Красный огонек ловит свет фонарей, прорезает мглу и вспыхивает на каждой кочке. Только там, над грязью московских дорог, станет ясно, что это не безделушка — бренд.

Показывать работу Якунчикову или Кулибину я не хотел. Один сразу начнет прикидывать маржу и плодить приказчиков, другой — спорить о сопромате и тряске, предлагая всё переделать ради инженерной чистоты. Хотя Кулибину интересно до жути. Мирон пусть ему рассказывает то, что видел. Нет, первой вещь должна увидеть сама Екатерина. Причем прямо у машины.

Я занялся футляром. Нужно было довести до ума деревянный коробок, обтянуть темной кожей и сделать внутри мягкую выкладку. Уложив фигурку в углубление, я проверил её. Внутри ничего не стучало, лучи не касались стенок, а красное стекло сидело как надо.

Рядом пылилась «Аврора Малая» — плоская пластина, которой была уготована судьба массового товара. Но выпускать её сейчас нельзя, это убьет идею. Дешевые копии и латунные поделки превратят символ в торговую возню. Я завернул наброски в бумагу и убрал под стопку чертежей. Позже. Всему свое время.

Сейчас волей-неволей мысли упрямо возвращались к Ивану. Он был под присмотром, да и Беверлей рядом. Вроде бы этого достаточно для спокойствия, но оно никак не приходило.

Короткий стук прервал мои раздумья, в комнату вошел Фигнер. Выглядел он неважно.

— Тать заговорил наконец-то, — сообщил он с порога.

Я повернулся к нему.

— Про заказчика?

— Не знает или пока успешно делает вид. Зато узнал другое.

Фигнер остановился у стола. Его взгляд просканировал окно, дверь, замер на мгновение на набалдашнике моей трости и только потом вернулся ко мне. Эта манера контролировать всё пространство была его коронной фишкой.

— И что это? — уточнил я.

— Брать вас живым. Если не выйдет — отходить. Охранника убить, если станет помехой.

Некоторое время я молчал. Значит, меня планировали вытащить из Москвы? Зачем?

Иван просто помешал. Он получил пулю потому что встал между мной и чужими аппетитами.

— Он уверен? — спросил я.

— В том, что ему вдолбили — вполне. Он мелкая сошка, лишнего таким не доверяют.

Фигнер рассказал, что Борис в состоянии родового бешенства. Его фамилию, двор и людей использовали как ширму для ловушки — такое не прощают.

Фигнер наконец присел, заняв край стула, будто готовый в любую секунду сорваться обратно в сени. Он положил на стол сложенный лист, исписанный именами, адресами и короткими пометками.

— Борис Николаевич начал чистку, — продолжил Фигнер. — Конюшни закрыты, все выезды контролируются, почту просматривают везде, где можно избежать скандала. У французских лавок и в местах найма прислуги теперь стоят его глаза. Ломовых извозчиков аккуратно расспрашивают через купцов.

— А внутри дома?

— Там в первую очередь. И да, московскому привратнику всыпали отдельно.

Я вспомнил ту ночь у ворот: кровь, снег, раненый Лодыгин и ответ от юсуповского «вахтера» тупое «не велено» из-за створки. Тогда я был слишком вымотан.

— Досталось за дело, — буркнул я.

— Борис Николаевич выразился схоже. Для князя позор, когда в его дом не принимают своего же человека в крови.

В этом была логика. Дом, закрывающий ворота перед своим в беде? Да уж, с такой точки зрения и правда — позорище.

— Мелких исполнителей накажут, — Фигнер кивнул на список. — Но мажордом… он решил действовать через «кухню».

— В буквальном смысле?

— Именно. Старая прислуга, женщина, раньше служившая у французов. Ей заплатили за информацию: где могут приютить человека на пару дней без лишних вопросов.

Палец Фигнера сдвинулся по списку ниже.

— Дальше — лавочник. Вино, пряности, постоянный поток прислуги. Он вывел на бывшего камердинера, а тот знает извозчика, который возит ночных седоков и умеет держать язык за зубами за плату.

Цепочка выглядела почти комично. Кухарка, лавочник, извозчик…

— Все в деле?

— Не обязательно. Один берет за молчание, другой помогает по старой памяти, третий просто боится отказать.

Я посмотрел на Фигнера. Он очень умело отслеживал связи, работа аналитика, а не рубаки.

— Брать будете на лавочнике?

— Нет. Рано. Схватим первое звено — остальные затаятся. Пусть думают, что путь чист.

— А если уйдет?

— Тогда мы хотя бы увидим, через кого.

О, как! Фигнер работал с вероятностями, оказывается.

— Борис выдержит этот темп?

— Сложно сказать. Его люди рвутся в бой. Я оставил при нем своего человека и попросил Якунчикова задействовать купеческие каналы.

Дворянская честь часто заканчивается бессмысленным криком, в то время как купец сначала выяснит, где человек ест и кому должен, и только потом решит, стоит ли поднимать голос.

— Что с Марией Федоровной? — спросил я.

Фигнер помедлил.

— Прямого распоряжения нет.

— Значит, ею могли просто прикрыться.

— Вполне.

— А Екатерина?

— К ней следов не ведет.

Стало легче. В глубине души я знал, что это все Коленкур, но где-то на задворках сознания мелькали Романовы. Мне совсем не хотелось видеть Екатерину в списке тех, кто заказывает нападения в переулках.

— Коленкур?

Фигнер поднял глаза. А чего он удивился? Видать, что-то накопал.

— Подозревать можно сколько угодно. Доказательств нет.

— Что требуется от меня?

— Ничего, не мешать.

Я невольно усмехнулся.

— И еще, — добавил он. — Позвольте ссылаться на ваше согласие, когда буду говорить с Борисом Николаевичем.

Я покосился на Фигнера. Согласие на что? На арест Коленкура? Или одобрямс действий Фигнера? Скорее последнее.

— Разрешаю.

— Якунчикову передайте этот список. Через рынки сведения разойдутся быстрее.

На втором листе были только точки: бани, извозчичьи дворы, кухни больших домов, трактирные закоулки. Странная армия без мундиров и знамен, которая узнает новости раньше любой полиции.

За окном заскрипели полозья. Дом Якунчикова жил своей деловой жизнью.

Фигнер умел работать в тени, видел привычки и слабости людей. Именно такому человеку стоило дать карт-бланш.

— Действуйте, Александр Самойлович. Бориса — сдерживать, мажордома — не спугнуть. Якунчикова я беру на себя.

— Этого достаточно.

Он поднялся и забрал бумаги, оставив один список.

Дверь закрылась.

С уходом Фигнера всё лишнее отсеялось, оставив меня наедине с чертежами. Сама идея уже не требовала обдумывания — она давно вызрела, пройдя через бессонные ночи и понимание того, что воздух в оружии должен работать стабильно. Никаких «примерно» или «на глазок», иначе затея не стоит ни английской стали, ни времени, ни уже пролитой крови.

Рассыпав бумаги по столу, я вгляделся в детали будущего узла. Резервуар, малая камера, впускной и выпускной клапаны — на бумаге всё выглядело отлично, как всегда и бывает. Чертеж вообще штука великодушная: здесь любая резьба выходит ровной, сталь не крошится от перекала, еще и конус садится точно в середину седла. Железо, в отличие от бумаги, шуток не понимает.

Якунчиков выделил временную мастерскую в дальнем крыле дома, подальше от любопытной дворни. Маскот еще можно было сделат в моей комнате, а вот с редуктором дела обстояли иначе. Условия здесь были спартанские, зато стол, тиски и жаровня под рукой позволяли работать. Рядом на промасленной тряпице поблескивала отобранная английская сталь Рябушкина. До моей петербургской мастерской, где я мог найти нужный надфиль с закрытыми глазами, этому углу было далеко, но для сборки первого узла — сойдет.

В сопровождении Мирона появился Кулибин на своей коляске. Старик успел отдохнуть ровно настолько, чтобы снова стать вредным. Мальчишка, сжимая в руках чистую ветошь, с любопытством пытался понять что происходит и как это связано с давешней «Авророй».

Кулибин бесцеремонно сцапал чертежи. Долго шевелил губами, вглядываясь в линии, и наконец ткнул костлявым пальцем в клапан:

— Тут потечет.

Чего? Я обернулся прищурившись.

— Если седло сядет с перекосом — потечет, — согласился я.

— С первого раза оно иначе и не сядет. В такой-то малости. — Он провел ногтем по нарисованному конусу. — И пружина подведет. Ослабнет — начнет травить.

— Для этого я и предусмотрел регулировочный винт.

Кулибин глянул на меня приподняв бровь.

— Винт должен идти строго по оси. Иначе конус потянет вбок, и вся работа псу под хвост.

Да откуда тебе знать, старик? Я же даже не рассказал что это такое. Я раздраженно подошел и начал разглядывать чертежи. А ведь в его словах есть здравое зерно.

Для первого испытания мы решили не размениваться на всё ружье. Никаких лож и стволов. Делаем, да, именно делаем, ведь старик не отвяжется. Он ведь понял, что маскота я спрятал, а он так и не увидел результат. А спросить напрямую — гордость не позволяет. Иного объяснения я не вижу, почему он мне помогать собрался.

Я решил сделать малый резервуар, промежуточную камеру и клапан между ними. Если этот узел не научится держать воздух, остальное можно даже не начинать.

Мирон подал бронзовый обрезок, который Кулибин припечатал к рабочей доске. Бронза пойдет на седло, сталь — на иглу. Кожу решили оставить только для внешних прокладок; в самом клапане ей не место. От влаги разбухнет, от давления поплывет — оружие не имеет права на такие капризы.

Самая ювелирная работа началась с седла клапана. На чертеже оно занимало меньше ногтя, а в реальности требовало огромного внимания. Стальная игла должна была садиться в него без малейшего зазора. Воздух — материя коварная: он просочится там, где вода еще задержится.

Старик работал в полной тишине, изредка недовольно сопел, отодвигая деталь, чтобы прищуриться и снова взяться за притир. Мирон действовал на подхвате — свеча, вода, ветошь. Когда он по привычке потянулся к детали раньше времени, Кулибин, не оборачиваясь, буркнул:

— Не хватай. Сначала запомни, где лежит.

Мальчишка сразу отдернул пальцы и впредь подавал инструмент только после разрешающего жеста. Учится на лету.

Пружину выудили из часовых запасов: укоротили, отпустили и заново поджали. Вышло грубовато, но для первого теста — приемлемо. Больше досаждал регулировочный винт. Нарезать мелкий шаг резьбы — та еще пытка. Но я же ювелир, справился.

К вечеру на столе лежала нелепая железная конструкция с торчащей трубкой и временной стяжкой. В ней не было никакого изящества, она вся была в мокрых пятнах от пальцев и грубых царапинах. Любой придворный ювелир посоветовал бы выкинуть этот хлам, а мне она нравилась.

Испытывать воздухом я не решился. Сжатый воздух при поломке — злобная штука, он копит энергию, чтобы в один миг превратить железо в осколки. Вода в этом смысле безопаснее.

Мирон встал к насосу, который достал Фигнер у градоначальника. Как оказалось — насос один из тех первых вариантов, что сделали мы с Кулибиным. В Москву завезли несколько по указу с Петербурга. Когда мы впервые увидели это чудо даже посмеялись над некоторыми кривоватыми деталями. А ведь лучшие, даже модернизированные образцы, столица оставила у себя.

Кулибин оперся на край стола. Я не сводил глаз с клапанного узла.

Мирон позвал мужиков и те качнули рукоять. Раз, второй, третий…

Вода заполнила сосуд и добралась до узла. Несколько секунд было тихо, а потом у регулировочного винта пробилась тонкая, едва заметная ниточка влаги. Кулибин шумно втянул воздух носом.

— Еще раз, — скомандовал я.

У седла набухла тяжелая капля. Следом за ней — вторая. Кожаная прокладка сдалась, выпустив из-под себя мутную лужицу.

— Довольно.

Наш первый редуктор тек в трех местах сразу. Старик снял очки и принялся методично протирать стекла рукавом.

— Винт косит.

— Вижу.

— Седло не держит.

— Согласен.

— Кожа здесь — дрянь.

Я еле удержался от колкости.

Кулибин посмотрел на меня с раздражением:

— И что, ты доволен этим безобразием?

— Нет.

— А вид такой, будто доволен.

Я притянул к себе мокрый узел, подставляя его под свет свечи:

— Зато теперь мы точно знаем, где именно всё ломается.

Старик промолчал, но тут же взял иглу и провел по ней пальцем, примериваясь к новой задаче. Эх, как же не хватает Прошки и моих инструментов.

Мы разобрали конструкцию до винтика. Кожу из центрального узла выкинули. Сердце клапана обязано быть металлическим. Седло — глубже, игла — жестче, а винт — только через направляющую, чтобы исключить боковой увод.

Я быстро набрасывал правки. Рука двигалась по инерции.

Мирон, вертя в руках разбухшую прокладку, тихо заметил:

— В машине ведь так же… На бумаге чисто, а в деле грязь набьется, и всё наперекосяк.

Кулибин впервые за вечер посмотрел на ученика с одобрением:

— Бывает, малый. Умный мастер всегда думает о том, как деталь грязи портиться начнет.

Эту мысль стоило запомнить.

К ночи на столе всё еще не было готового прибора. Были лишь мокрая ветошь, перекошенный металл и новый чертеж.

Для одного дня этого было более чем достаточно.

Бракованные детали остались на столе. На следующий день мы продолжили. День за днем мы возились с моей идеей редуктора. Дошло до того, что Кулибин предложил сделать весь необходимый инструментарий для моей работы. Но это было глупо, быстрее приедет мой ученик, чем Кулибин закончит работу. Так мы и возились с моими чертежами.

Кулибин снова склонился над злополучным клапаном. Мирон находился рядом, сосредоточенно изучая в пальцах пружину. Мальчишка хмурился с таким серьезным видом, что я едва подавил улыбку.

Редуктор требовал свежих мыслей. Можно было и дальше до глубокой ночи мучить Кулибина и гонять мальчишку за водой, но толку в такой осаде было мало. Все же, придется дождаться Прошку с моими инструментами. Мой ученик все же рукастее, чем Мирон, ювелирный же подмастерье, в конце концов.

Следовало переключиться на задачу попроще. Проведя по бумаге прямую линию, я обозначил контур будущего изделия. Я действовал по наитию. Не следил, что делаю. Ведь мысль о том, что я зря гоняю Кулибина с Черепановым, прочно укоренилась. Я увлекся расписывая какой-то узор на бумаге.

Трость? Да, похоже. Кстати, надо будет со своей разобраться. Я достал свою неизменную спутницу с саламандрой и протянул ее Кулибину, вкратце рассказав о том, что она не сработала. Кулибин поворчал на то, что некие ювелиры могли бы иногда и бережнее относится к таким вещам. Я его не слушал, тем более он начал увлеченно что-то говорить Мирону, раскрывая секреты моей трости.

Я смотрел на свой набросок и видел трость. Нужно будет сделать из него рабочий инструмент. И да, это не для меня.

Беверлей выразился о восстановлении Ивана достаточно, чтобы сделать выводы о его возможных проблемах, впереди его ждала изматывающая борьба со слабостью. Пройдет месяц, а может и два, прежде чем он снова научится двигаться так, чтобы посторонний глаз ничего не заметил. А пока ему нужна опора.

Мысль об Иване, вынужденном опираться на палку, вызывала странное раздражение. Я упрямо представлял Ваню как богатыря. Какая еще трость?

Тяжело все же не обманывать себя. Я принялся за расчеты. Рост Ивана, размах его плеч, ширина крупной ладони — всё имело значение. Трость должна была стать продолжением руки. Слишком короткая погубит спину, слишком длинная превратится в обузу на ступенях или в экипаже. Важен был и вес.

Дерево выберем плотное, с прямыми слоями. Если в закромах Якунчикова найдется добрый ясень или клен — возьму их. Орех выглядит богаче, но красота сейчас шла последним пунктом. Внутреннюю полость под клинок делать нельзя, это ослабит стержень; лучше оставить его монолитным и крепким, а само оружие спрятать в рукояти. Нижнюю часть стоило усилить сталью.

Рукоять я набросал широкую, под полную ладонь, чтобы Иван мог переносить на неё весь свой вес. Верхняя часть должна лежать плотно, не врезаясь в мясо и не натирая кожу при долгой ходьбе. Первый вариант чертежа я перечеркнул как слишком изящный, второй и третий — тоже. Четвертый вышел грубоватым, зато функциональным, вытянутая форма, мягкий упор и небольшой выступ, чтобы рука не соскользнула на морозе.

Наконечник потребовал отдельного листа. Гладкая железная пятка на льду — штука коварная. Стоит перенести на неё вес, и опора уедет в сторону. Пришлось конструировать двойную систему: домашнюю гладкую насадку и уличную, снабженную коротким стальным зубом. Этот зацеп поможет на мерзлой грязи или скользкой ступеньке, не пугая при этом прислугу видом боевого шипа. Крепление выбрал самое примитивное — винт и поперечный шпень. Ломаться здесь было нечему.

Позади вырос Кулибин. И как он умудрился подкрасться на своей коляске? Или это я так увлекся?

Старик изучил чертеж рукояти и коротко бросил:

— Не себе делаешь.

Я промолчал. Подвинув лист к себе, Кулибин взял ручку и добавил у пятки небольшой боковой крюк.

— Для экипажа пригодится. За ступень цеплять, чтобы одной рукой подтягиваться легче было.

Я присмотрелся — дельное замечание. Ивану действительно понадобится возможность зацепиться за край, чтобы нога не соскользнула на подъеме. Крюк можно было вписать в геометрию пятки так, что со стороны он казался бы просто утолщением.

— Годится, — подтвердил я.

— Только не вздумай украшать рукоять, — буркнул Кулибин, возвращая ручку. — Такую он в руки не возьмет.

Я с ним был согласен. Дай Ивану трость с серебром и камнями, он примет ее с таким лицом, что всем станет неловко.

— Оставим ее простой, — согласился я. — Разве что малую метку поставлю под ладонью.

Кулибин лишь недовольно поморщился, считая это лишним, но без личного клейма я обойтись не мог. Маленькая саламандра на внутренней стороне — если Иван её и заметит, то не сразу.

Наверное, все же нужна банальность, спрятать внутри трости клинок, эдакое короткое жало. Оно должно выниматься простым поворотом и резким рывком, при этом сама трость должна оставаться в руке как точка опоры. Ивану нужна возможность защищаться, не теряя равновесия. Бронзовая втулка внутри стержня примет трение на себя.

Мирон оторвался от моей полуразобранной трости:

— Это тоже к машине?

— Для человека, Мирон. Хотя я его раньше считал машиной.

Кулибин крякнул. Мальчишка понимающе махнул головой и больше не лез с расспросами.

Сумерки за окном сгустились. На моем столе лежали два начала: разобранный, сочащийся водой узел для будущего оружия и чертеж трости для человека, закрывшего меня собой.

С редуктором всё было просто, нужен Прошка и мои инструменты. С тростью приходилось думать со стороны Ивана, с учетом его интересов. Завтра начну поиск дерева, подгонки втулки и работы со сталью. Трость будет делаться строго под тяжелую Иванову ладонь.

На улице послышался шум. Я выглянул на улицу. Кажется, Прошка приехал.

Да твою ж…