Глава 13

У ворот стоял чужой дорожный экипаж. Снег плотной коркой облепил колеса, лошади с шумом выталкивали пар из ноздрей, а кучер застыл на облучке.

Возле кареты, энергично стряхивая снег с рукава, распоряжался Денис Васильевич. Даже дорожная слякоть не могла приглушить его гусарскую искру. Давыдов в своем репертуаре.

Толстой прислал гусара. Я невольно помянул графа крепким словом. Впрочем, зная его нрав, иного ожидать не стоило. Ранение Ивана Толстой наверняка воспринял как личное оскорбление, эдакую пощечину его авторитету и его людям.

Дверца экипажа распахнулась шире, и на снег кубарем вылетел Прошка.

Мальчишка выглядел так, будто его протащили через всю Россию: шапка набекрень, щеки пунцовые. В руках он судорожно сжимал тяжелый ящик, словно там лежали чертежи по спасению империи. Заметив меня, он оцепенел на мгновение, а потом его лицо аж засияло.

Рванул он прежде, чем я успел сделать пару шагов навстречу. Забыв о приличиях и тяжести ноши, Прошка летел через двор.

— Григорий Пантелеевич!

Он едва не снес меня своим сундуком. Ящик в последний момент едва не прилетел мне в раненую ногу — пацан спохватился, нелепо дернулся и остановился, выбирая между желанием обнять меня или бросится в ноги с облегченным ревом.

Я сам сгреб его за плечо.

— Да живой я, дурень. Видишь?

Прошка на секунду уткнулся лбом мне в грудь. Сейчас он снова напоминал того затравленного дворового мальчонку, каким он был в первую нашу встречу.

— Я думал… — выдавил он и тут же замолк.

— Посмотри-ка, вымахал-то как…

Судорожно втянув холодный воздух, он отстранился и размашисто вытер лицо рукавом, спешно напуская на себя деловой вид.

— Варвара Павловна всё собрала. Малые сверла я сам доложил. И притиры. И ваши тонкие шаблоны, и винты из малого ящика… Еще велела передать: если вы снова попадете в передрягу, она сама приедет и устроит вам разнос.

— Узнаю ее почерк.

— Она очень сердилась, — серьезно добавил Прошка.

Я не сдержал усмешки.

Боковым зрением я заметил движение. Пару секунд я не верил своим глазам, пока не повернул голову, заставляя разум зафиксировать чудный образ.

Из экипажа вышла Элен.

Мир вокруг будто сузился, передо мной стояла женщина в темном дорожном плаще с меховой оторочкой.

Заметив меня, она сделала порывистый шаг, потом еще один. Ее взгляд ощупал мою ногу, задержался на трости, и наконец остановился на моем лице. Столько накопленного за версты пути страха плескалось на ее лице, что я растерялся.

— Григорий… — голос ее почти сорвался.

Я подбирал слова, от «Рад видеть», до «вы зря беспокоились», но ничего не мог вымолвить. Уж очень неожиданным стал ее приезд.

Элен подошла, ее ладонь на мгновение осторожно коснулась моего рукава.

— Мне сказали, вы ранены.

— Пустяки.

— Вы не исправимы.

— Заживает как на собаке, правда.

Она выдохнула. Попытка улыбки вышла бледной, пальцы всё еще продолжали сжимать ткань моего сюртука.

За ее спиной Давыдов командовал разгрузкой веще, Прошка наблюдал за нами со странным выражением лица.

И тут на крыльцо вышла Татьяна.

Накинутая на плечи шаль, убранные волосы, образцовая хозяйка. Только взгляд выдал ее работу, она разом зафиксировала мою руку, пальцы Элен на моем рукаве, присутствие Давыдова и дорожную карету.

Спустившись на пару ступеней, Татьяна обозначила легкий поклон.

— Добро пожаловать. Мороз сегодня крепкий, гостям нужно согреться. Прошу в дом.

Мягкий голос без властности, зато все присутствующие невольно обернулись. Купеческая дочь принимала титулованных гостей с достоинством.

Элен обернулась.

Женщины мерили друг друга взглядами, проводя невидимую инспекцию.

— Благодарю вас, — ответила Элен. — Но я не задержусь.

— Позвольте хотя бы подать горячего в дорогу, — ответила Татьяна. — Уезжать из моего дома голодным и замерзшим не дóлжно.

Сказано было так, что возражение выглядело бы грубостью, поэтому Элен чуть склонила голову:

— Вы очень добры.

Я стоял между ними, ощущая себя последним идиотом. Какая-то Санта-Барбара, в самом деле. Они бы тут еще гладиаторские бои устроили

Давыдов подошел ко мне, протягивая пачку писем.

— Григорий Пантелеич, — он крепко пожал мне руку. — Тут от Федора Ивановича. И на словах: спасибо. Иван для него почти семья.

— Он жив. Беверлей сотворил чудо.

Давыдов кивнул, став вмиг серьезным.

Элен снова поймала мой взгляд.

— Я рада, что вы живы.

— Я тоже рад твоему… вашему приезду, — выдавил я.

Она помедлила, словно чего-то ждала. Но я молчал. Не здесь, я не из тех, кто показывает свои эмоции на всеобщее обозрение.

Глаза потемнели.

— Мне пора.

Татьяна уже распорядилась: в карету передали кувшин с горячим напитком и завернутые в полотенце пироги. Слуги засуетились. Татьяна подошла к Прошке и потянула за ручку его бесценный ящик.

— Тяжелый?

— Я сам, сударыня.

— Конечно, сам. Но сперва — за стол. А после покажешь Григорию Пантелеевичу свои сокровища.

Прошка возмущенно глянул на меня, дескать, какая еда, меня работать вызвали, дабы мастеру помочь? Я был занят тем, что пытался понять что происходит с Элен, поэтому только буркнул:

— Иди. У голодного мастера рука дрожит, а нам нужна точность.

— Да я не хочу… — живот пацана издал предательское урчание.

Татьяна спрятала улыбку, опустив глаза.

— Вот и проверим.

Когда Прошка, покраснев, поплелся за ней, я перевел взгляд на Элен.

Она уже скрылась в экипаже. Перед тем как закрылась дверца, она бросила на меня последний взгляд.

— Берегите себя.

— Постараюсь.

Она лишь качнула говолой. Не поверила.

Карета тронулась, исчезая за воротами. Я остался на пустом дворе с письмами Толстого в руках.

Прошка на пороге послушно снимал шапку, внимая тихим наставлениям Татьяны.

Давыдова устроили в горнице, поближе к пышущей жаром печи. Несмотря на бодрый вид, лицо Дениса Васильевича, протрусившего по российским трактам, выдавало крайнюю степень изнеможения. Грея ладони о чашку, он ел неспешно и сосредоточенно. На вопросы Якунчикова отвечал лаконично, сохраняя вежливую дистанцию.

Прошку Татьяна деликатно отсадила в сторону, выставив перед ним миску дымящихся щей и добрый ломоть хлеба. Мальчишка дергался, бросая красноречивые взгляды то на меня, то на заветный ящик. Его буквально распирало от желания немедленно вскрыть замки и похвастаться привезенным добром. Едва заметным жестом я приказал ему сидеть на месте. Прошка надулся, взял ложку. Умница, знает, что для ученика слово мастера — закон. Растет мальчишка.

Я устроившись у печи раскрыл письма Толстого — по яростному нажиму казалось, что бумагу кромсали саблей. Федор Иванович не стеснялся в выражениях. Под раздачу попали все: и Москва, и дороги, и нерасторопная охрана, и коновалы-лекари и, разумеется, моя личная манера влипать в кровавые неприятности. Отдельный абзац, обильно приправленный желчью, предназначался тем, кто позволил Ивану принять удар в одиночку.

Для Толстого Ивана был живым вложением человеческого капитала, если можно так выразиться, и ранение охранника воспринял как личную оплеуху. Я пробежал глазами текст, решив запомнить наиболее забористые обороты.

— Федор Иванович просил передать, — голос Давыдова отвлек от писем, — что Ивану обеспечат лучший уход. Люди, деньги, лучшие врачи и караул. Если потребуется перевозка — организуем в лучшем виде.

— Беверлей запретил перемещения, — напомнил я.

— Значит, сделаем крепость из того места, где он лежит.

Я уже собирался расспросить о других новостях, когда из коридора донеслись возмущенные возгласы Лодыгина. Александр Михайлович в очередной раз пытался доказать домочадцам Якунчикова, что врачебные запреты писаны для простых смертных, но не для него.

Дверь распахнулась. В горницу ввалился Лодыгин с таким видом, будто он самолично выиграл небольшое сражение. Плечо стягивала повязка, сюртук висел на одном плече, лицо осунулось. В здоровой руке он победно сжимал стакан, от которого за версту разило явно не колодезной водой.

Лекарь запретил ему пить, вставать, волноваться. Лодыгин, судя по всему, решил пойти по списку от обратного, дабы не прослыть покорным пациентом.

— Барон, — он уставился на меня, — я уж грешным делом подумал, вы предпочли забыть о нашем деле.

Чего? Сдурел болезный?

Прошка уставился на него с ложкой во рту. От Лодыгина исходила такая волна бестолковой энергии, что у меня аж зубы начинали ныть.

— Александр Михайлович, надеюсь манеры вы по пути не потеряли.

Я жестом показал на Давыдова:

— Позвольте представить. Денис Васильевич Давыдов. Александр Михайлович Лодыгин.

При обмене поклонами Лодыгин подобрался. Давыдов мерил юнца оценивающим взглядом. Обычно так смотрит мастер на сырье пытаясь найти скрытые дефекты.

— Граф Толстой упоминал о вас, Александр Михайлович, — обронил Денис Васильевич.

— Вряд ли в лестных тонах, — не растерялся Лодыгин.

— Он был краток, да. Оно и понятно, ведь вы сами вымочили свою репутацию, когда затеяли дуэль при таких… неоднозначных обстоятельствах.

Лодыгин вскинул подбородок:

— Я действовал согласно правилам чести.

— Ну да, ну да. Честь без рассудка, — Давыдов окинул взглядом его повязку и стакан, — ведет в могилу.

— Я не мальчик, чтобы читать мне нотации!

Давыдов технично погасил искру, не дав ей разгореться. Он говорил как старший по званию с нерадивым кадетом.

— В каком полку состоите?

— Пока ни в каком.

— Лошадь?

— Э… Хм… Держусь.

— Пистолет?

— Стреляю без промаха.

— Сабля?

Лодыгин наклонил голову, будто спрашивая: «Что происходит?»

— Учился у лучших.

— А приказ исполните? Даже если он вам не по нутру?

Хорош Давыдов. Вопрос был коварным, ведь по сути вся спесь Лодыгина разбилась об это простое «умеете ли вы подчиняться».

— Если приказ не бесчестен… — наконец выдавил он.

— Значит, пока не умеете, — Давыдов будто сделал пометку в уме.

Я не вмешивался. В этой экзекуции был смысл, как мне кажется. Давыдов будто прощупывал «материал». Похоже на случай, когда в камне скрыто избыточное внутреннее напряжение.

В горницу вошла Татьяна Лукьяновна с горячим сбитнем. Заметив стакан в руке Лодыгина, она нахмурилась. На ее лицо отобразилось усталое сочувствие хозяйки к гостю, который упорно вредит сам себе. Александр Михайлович под этим взглядом внезапно смутился и поставил стакан на стол.

Прошка, тем временем, закончил есть. Татьяна повернулась к нему:

— Наелся? Пойдем, покажешь свой ящик. Уберем его в сухое место.

— Там инструмент! — Прошка включил «мастера». — К печке нельзя, пересохнет. И в сырость нельзя.

— Выберешь место сам, — улыбнулась она. — Я прослежу, чтобы никто не трогал.

Пацан посмотрел на нее с обожанием. Татьяна выдала ему то, в чем он нуждался — признание его статуса. Лодыгин наблюдал за этой сценой с недоумением. В его мире иерархия строилась на чинах, в доме Якунчикова этого не было.

— Вы дрались плечом к плечу с бароном? — Давыдов вернул внимание Лодыгина к себе.

— Да.

— Почему? Могли бы отступить и оставить его.

— Я не бегаю от драки.

— Иногда отход — это маневр.

Лодигин снова заводился.

— Я не трус.

Давыдов хмыкнул. Я, кажется, начал догадываться о том, чего хочет Давыдов и решил подбросить дров в огонь:

— Денис Васильевич, этот герой саботирует лечение.

— Барон!

Лодыгин опешил нахмурился.

— Вы хотите забрать его с собой? — я озвучил очевидное, разглядывая задумчивое лицо Давыдова.

Лодыгин глядел на Давыдова с такой надеждой, что мне стало почти жаль его. Вот и наживка для заблудшей души: кони, сабли, мундир и смысл жизни в уставе.

— Посмотрим, — Давыдов не спешил с обещаниями. — Переговорю с родней. Если Александр Михайлович готов.

— Я готов! — выпалил Лодыгин.

— Нет, — Давыдов остудил его пыл. — Вы только хотите быть готовы. Это разные вещи.

Лодыгин проглотил замечание. Впервые на моей памяти он не полез в бутылку.

— Для начала — извольте поправиться, — закончил Денис Васильевич. — Рану не бередить, с бароном до моего отъезда не стреляться. Если не справитесь с этим — забудьте.

Гусар в лице Лодыгина? Буйная смесь.

Впрочем, если из бракованного камня иногда получается сносная огранка, то и из этого юнца война может выбить что-то путное. Главное, чтобы он не успел выбить мозги кому-нибудь еще до того, как примет присягу.

Остаток дня прошел без потрясений. Прошка разложил инструменты, показывая что привез. Давыдов общался с Лодыгиным.

На ужине они продолжили разговаривать. Александра Михайловича определили по правую руку от меня. Выглядел он бодрее. И хотя рана явно тянула мышцы, а каждое движение давалось Лодыгину тяжело, взгляд его остался вызывающим. В нем снова проснулся тот тип дворянина, которому мало просто остаться в живых, нужно, чтобы окружающие оценили изящество этого акта.

Напротив расположился Давыдов. Он ел основательно и попутно снабжал Якунчикова сводками о состоянии тракта и ценах на вино. По его словам, в Петербурге Толстой сперва устроил всем разнос на словах, затем перешел к эпистолярному жанру, попутно распекая каждого, кто попадался под руку, и лишь после этого отправил Дениса Васильевича в Москву.

Прошка, сидевший ниже по столу рядом с Черепановым, уже успел отогреться. Руки у парня чесались. Ему не терпелось приступить к работе, которую я ему вкратце обрисовал. Мальчишка держался молодцом, не лез с вопросами и не тараторил. Вырос парень, ничего не скажешь.

Мне бы радоваться такому раскладу: инструмент на месте, ученик прибыл, Давыдов привез новости. Но весь вечер внутри скребло раздражение.

Внезапное явление Элен и ее столь же стремительное исчезновение оставили неприятный осадок. Она увидела, что здесь я окружен заботой; Татьяна же явно увидела в гостье нечто большее, чем «старую знакомую». Глупая история какая-то.

Лодыгин расспрашивал Давыдова о его службе, цедя вино из фужера.

Разговор мог бы сойти на нет, если бы не случайность. Давыдов упомянул, что прибыл с Элен. Лодыгин аж преобразился, взгляд непроизвольно метнулся к дверям.

Приехали. Я и раньше подозревал, что за его вызовом кроется не только юношеская дурь, но одно только имя молниеносно изменило его поведение, его глаза забегали, руки слегка подрагивали. Точно псих.

— Кстати, Александр Михайлович, — я отложил приборы, — насколько близко вы знакомы с Элен?

Юноша замялся, задумчиво проводя пальцем по краю бокала, пытаясь унять волнение.

— При чем тут близость? Есть женщины, чье доброе имя порядочный человек не должен оставлять на растерзание сплетникам.

— Скользкий ответ. Тем не менее, вы бросились на защиту ее чести с пистолетом в руках. Ваша инициатива? Или кто-то подсказал?

Лодыгин вскинул глаза:

— Нет.

— Уверены?

Он промолчал, за столом сразу стало тише. Якунчиков вдруг крайне заинтересовался каким-то вопросом Кулибина, Давыдов смотрел на юношу довольно хмуро. Татьяна Лукьяновна, распоряжаясь чем-то у двери, тоже не пропустила ни слова.

Лодыгин медленно выпил, словно вино было ему нужно для того, чтобы выиграть время.

— Она никогда не говорила о вас дурно, — выговорил он. — И не стала бы. Вы напрасно ищете подвох там, где его нет.

— Тогда зачем был нужен этот цирк с вызовом?

— Потому что вокруг нее плели мерзости!

Почувствовав мой скепсис, он заговорил быстрее, пытаясь защитить свой хрупкий идеальный мир. По его словам выходило, что после пожара и всей той истории Элен оказалась в крайне уязвимом положении. В свете шептались, будто я виноват в этом пожаре, ее хотели сжечь из-за меня. Кто-то намекал прямо, кто-то вздыхал в соседних комнатах.

А Элен, по версии Лодыгина, хранила скорбное молчание. Почти.

— Она защищала вас и даже сказала, — выдавил он после паузы, — сказала, что вы вряд ли способны постичь тонкости высшего общества.

О как. Опытная женщина просто дала направление, а остальное дорисовали юношеское тщеславие и гормональный коктейль в голове «защитника».

— И на основании этого вы решили, что дуэль — выход?

— Я решил, что не имею права оставаться в стороне.

Он говорил это искренне, и в этом была самая паршивая часть истории. В его картине мира всё выглядело именно так: благородная дама страдает, свет злословит, и только он, рыцарь без страха и упрека, готов покарать обидчика.

Злиться на него больше не получалось. Раздражение осталось, но теперь я видел перед собой жертву манипулирования.

Элен. Да нет же, не может быть. Он просто неправильно понял ее. А если она его хорошо знала, то могла ли она довести до него нужный ей посыл? Вполне, она умная женщина, уж точно сумела бы понять что на уме у этого мальчишки. Как же бесит все это.

Давыдов отодвинул от Лодыгина бокал.

— На сегодня достаточно.

Лодыгин дернулся возразить, но встретил взгляд гусара и покорно стих.

Ужин продолжался, но для меня еда потеряла вкус. Мирон шепотом расспрашивал Прошку об инструментах, Татьяна занималась беседой с Кулибиным, Якунчиков обсуждал дела.

А у меня перед глазами стояла встревоженная Элен во дворе.

И другая Элен, которая подносила спичку к пороховому погребу в голове Лодыгина. Обе были настоящими.

Зачем так сложно, Элен? Ради чего?

Под благовидным предлогом перевязки и отдыха Лодыгина наконец спровадили в опочивальню. Лишение вина юноша встретил с миной человека, пережившего госизмену.

Настроение было паршивым. Хотелось бросить всё, уйти в мастерскую, поработать с металлом или камнями, чтобы успокоится. Но моим планам не суждено было сбыться — дорогу преградил Давыдов.

— О Лодыгине надо поговорить, — негромко бросил он.

Я устало прикрыл глаза. Какой там редуктор, когда по дому бродит ходячее недоразумение, способное превратить любую гостиную в тир для дуэлянтов.

Договорить Денис Васильевич не успел. В дверях, словно материализовавшись из воздуха, возник Фигнер. Пропустивший ужин по каким-то своим делам, поручик выглядел собранным.

— Если речь об Александре Михайловиче, — отчеканил Фигнер, — мне следует быть в курсе.

Давыдов медленно развернулся. В воздухе тут же запахло грозой. Два человека внезапно уперлись лбами в одну дверь.

— На каком основании? — осведомился Давыдов.

— Ее Императорское Высочество Екатерина Павловна приставила меня к Григорию Пантелеевичу для охраны. Господин Лодыгин слишком завязан на дуэль. Значит, может мешать выполнению приказа.

Аргумент был убойный. Екатерина поставила — Фигнер исполняет. Давыдов, будучи человеком тертым, спорить не стал. Переть против воли Романовой он не собирался.

— Понятно, — кивнул Денис Васильевич. — Но и я здесь не на прогулке. За моей спиной граф Толстой и Сперанский. Закрывать глаза на дело, которое мне поручено, я не намерен.

Я невольно хмыкнул, поглаживая пальцем саламандру на трости.

— Прекрасно. Екатерина Павловна делегировала Александра Самойловича, Сперанский подписал вам бумаги, Толстой шлет депеши, густо сдобренные «горячим словцом». Не слишком ли много опекунов на мою скромную персону? Может, пригласим еще кого-нибудь, чтобы мне объяснили, как правильно дышать?

Окинув коротким взглядом мою многострадальную конечность, Давыдов парировал:

— С этим вы и без начальства справляетесь из рук вон плохо.

Фигнер промолчал, хотя уголок его рта едва заметно дернулся. Сдержался. И на том спасибо — еще один остряк в моем окружении явно был бы лишним, хотя, судя по всему, вакансия уже закрыта.

Шутки шутками, а ситуация складывалась паршивая. Вокруг меня сплетались чужие руки. Все вроде бы играли за меня, но каждый уже примерялся, как получить свою выгоду.

— Говорите уже, — вздохнул я.

Давыдов начал с места в карьер:

— Толстой велел присмотреться к Лодыгину.

— В гусары? — уточнил Фигнер, приподняв бровь.

— Именно. Если парень окажется просто горячим, а не гнилым.

Фигнер перевел взгляд на меня. Ужина ему вполне хватило, чтобы сделать вывод: Лодыгин просто дурачок, которого подтолкнули, а не идейный враг. Виноват, но излечим.

— Подтвердилось? — спросил я у Давыдова.

— Вполне.

— Он же опасен. В первую очередь для самого себя.

— Потому и нельзя его здесь держать.

Ох уж эта давыдовская манера — бить короткими фразами. Я раздраженно постучал пальцами по трости.

— Он вспыльчив и ведется на «красивые жесты». Его уже использовали.

— И все же, — подал голос Фигнер. — Оставите его в Москве — и его используют снова. Идея с гусарами — прекрасна.

Давыдов посмотрел на поручика с одобрением. Оценка «по пользе» сблизила их.

— Золотые слова, — подтвердил он. — В полку у него не будет времени на салонные сплетни.

— Зато будет масса возможностей наломать дров, — вставил я свои пять копеек.

— Присмотрим. Пока я здесь — лично проконтролирую. Потом передадим в надежные руки. Я охрану Григория Пантелеевича не брошу, — Давыдов кивнул Фигнеру, — но отправку подготовлю.

— До момента отъезда он остается под замком, — резюмировал Фигнер.

Давыдов коротко кивнул:

— Согласен.

Вот и славно. Завтра с Прошкой наконец-то займусь редуктором.