Глава 15

Ростопчин держался легко и расслабленно. Сановник вежливо улыбался и ронял короткие реплики. Со стороны казалось, будто возня вокруг меня — просто очередная забавная безделица.

С откровенным хамом иметь дело сподручнее, он сам вываливает свою суть на всеобщее обозрение. Здесь же иной случай. Речи лились мягко, однако после такой патоки собеседник незаметно для себя оказывался вывалянным в грязи. Слегка, самую малость, ровно настолько, чтобы светская толпа с удовольствием дофантазировала остальное.

Знакомая порода. И вывели ее давно.

Такие типажи не всегда протирают штаны в высоких креслах, зато они умеют вовремя улыбнуться, к месту назвать тебя «глубокоуважаемым» и похвалить так, что хочется немедленно вымыться. Впрямую они врут редко, поскольку прямая ложь чревата. Гораздо удобнее выдать правду, вывернув ее наизнанку. После подобного словесного пируэта ты вроде стоишь на прежнем месте и толкуешь о том же самом, однако толпа уже косится с подозрением: мутный, слишком умный, чужак.

Граф Федор Васильевич оказался ярчайшим представителем этой скользкой касты.

Прямо критиковать машину глупо — вон она, остывает у крыльца на глазах у половины особняка. Оспаривать рубиновый знак бессмысленно — он покоится в шкатулке Екатерины Павловны. Ставить под сомнение мое мастерство тоже не с руки при живом-то личнике на лице хозяйки.

Поэтому Ростопчин зашел с фланга. Под сомнение ставилось само право притащить в первопрестольную нечто доселе невиданное.

— Вы много успели, барон, — произнес граф, вновь повернувшись ко мне. — Украшения, изобретения. Теперь вот Москва о вас говорит.

Фраза, казалось бы, вполне невинная, а при невнимательном прослушивании даже уважительная. Местные завсегдатаи умели вслушиваться. В подобных гостиных ловят излом брови и улыбки.

Я пожал плечами.

— Хуже, когда чешут языками без всякого повода.

Ростопчин мягко усмехнулся.

— Сооружение у крыльца вышло весьма… примечательным. Местным рысакам он особенно пришелся не по вкусу.

По залу вновь прокатился беззлобный смешок. Ростопчин, как видится, намеревался низвести машину до уровня ярмарочной диковины, эдакого балаганного шума.

Несколько молодых франтов неподалеку слушали графа с явным удовольствием. Им льстило, что кто-то столь искусно озвучивает их собственные смутные страхи. Юнцы толком не определились с отношением к «Авроре», да и к моей персоне. Зато Ростопчин заботливо предложил им уютную версию. Достаточно сослаться на хваленую московскую осторожность.

Он еще что-то говорил про дороги и кареты, про их преимущество. Я в какой-то момент даже потерял нить разговора, уж слишком витиевато он плел кружева. Ему поддакивали, я покосился на Катишь. Она внимательно слушала и не вступала в диалог.

Ростопчин вздохнул.

— Матушка-Москва держится людьми.

Я не совсем понял к чему он, потому что отвлекся. Да и не интересно мне было с ним. Но хитер и коварен, этого у него не отнять. Что там он сказал? Держится людьми?

— Да, людьми, — эхом отозвался я. — Потому-то вдвойне паршиво терять их по дурости.

Ростопчин впервые за вечер перестал улыбаться одними глазами.

— По дурости? — переспросил он бархатным тоном.

— Да, из-за разбитых трактов. Из-за пустых интендантских складов. Из-за безалаберности на местах. Список можно продолжать бесконечно.

А в чем я не прав? Это беда была столетиями, да и помниться Ростопчин в свое время тоже не сильно хорошим хозяйственником был. По крайней мере, я не припомни обратного из истории.

Сановник наверное дожидался того, что выведет меня из себя. Но я тупо не слушал его предыдущую болтологию, просто уцепился за последнюю фразу. Вроде даже зацепил бедолагу.

Граф примирительно развел руками, снисходительно уступая.

— Склады, мощение улиц, гужевой транспорт… вещи необходимые. Спору нет. Но разве это дает любовь к Отечеству?

Чего? А патриотизм он к чему привел? Я ненароком посмотрел на окружающих. Публика как мне кажется, тоже не совсем поняла перемену темы, но все равно стояла на стороне графа.

Накатило дежавю. Сама природа этих скользких демагогов веками оставалась неизменной. Они с придыханием вещают о верности, долге и духовных скрепах. Стоит задать конкретный вопрос о запасах пороха, графиках поставок или обучении рекрутов — разговор брезгливо клеймят «мелочным».

Самое забавное начинается с приходом реальной беды. Тогда всем мгновенно требуются те самые «мелочи»: медикаменты и мужики с мозолями на руках. И разгребать разруху приходится мастеровым, пока златоусты пишут красивые рапорты о патриотизме.

Меня раздражал образ мыслей графа. И такие люди мне были знакомы и в прошлой жизни. У них берется фундаментальное, священное понятие и намеренно спаривается с чем-то максимально приземленным. Любовь к Родине — и пыльный склад. Воинская честь — и сухари. Сила народного духа — и мешок овса. Героический подвиг — и грязный бинт. На фоне подобных контрастов любой прагматик, пекущийся о реальной подготовке, выглядит жалким крохобором, недостойным рассуждать о высоких материях.

Мои современники из двадцать первого века владели этим искусством в совершенстве. При попытке выяснить наличие резервов, причины срыва сроков или отсутствие базового снабжения — связи, транспорта, медиков — эти деятели оскорблялись. Разумеется, они избегали прямых ответов. Зато изображали глубокую душевную рану, словно сам вопрос о логистике осквернял их патриотические порывы. За пафосной риторикой удобно прятать некомпетентность.

Поэтому раз уж граф сам заговорил об этом, то я не буду сдерживаться, мне есть что сказать.

— Нет, — отчеканил я. — С этого начинается забота о тех, кто проливает за Отечество кровь.

В зале никто не усмехнулся.

Стоявший у мраморной колонны седой штаб-офицер всмотрелся в меня с неожиданным интересом. Обветренное лицо выдавало человека, знакомого с армией не только по дворцовым парадам. Такие старики прекрасно осознают разницу между высокопарным тостом и пустым солдатским котлом.

Лезть напролом Ростопчин не рискнул, хватило ума сменить тактику и элегантно сдать назад.

— Вы излишне категоричны, барон.

Я решил промолчать. Меня в принципе уже утомили эти словесные уколы. Высший свет, высший свет… Гадюшник, а не свет.

Тишину разрезал властный голос хозяйки:

— Полагаю, господа, прения стоит завершить. Мы собрались на светский раут, в конце концов, а не на заседание кабинета министров.

Наконец-то. Великая княжна прекратила этот балаган.

Оркестру немедленно подали знак. Гости защебетали о погоде и сплетнях с таким энтузиазмом, словно только этого и ждали. Кто-то потянулся к окнам, другие оккупировали ломберные столы. Напряжение растеклось по углам мелкими ручейками.

Ростопчин учтиво поклонился Екатерине, затем перевел взгляд на меня.

— Смею надеяться, наша беседа еще найдет свое продолжение, барон.

— Судя по всему, этого не избежать.

Граф открыто улыбнулся. Словно кавалер, получивший от дамы заманчивое обещание.

Ответив кивком, я отступил на шаг.

Формально ничего из ряда вон выходящего не произошло. Дежурная пикировка на балу. Ведь не было ни брошенных перчаток, ни битья посуды. При этом, рубикон был пройден. Результаты первой разведки боем паршивые.

С обычным криминалом разбираться комфортнее. Подворотня, нож, короткая драка. С мажордомом-предателем тоже всё прозрачно: берем за жабры, Фигнер профессионально дергает за ниточки, клиент сдает подельников. Да что там — даже с капризными механизмами работать одно удовольствие. Забарахлил клапан — разобрал, расточил, подогнал по размеру. Или вышвырнул к лешему и выточил новый.

С ростопчиными логика пасовала.

Этот виртуоз брал правильные слова, я бы даже назвал их — «светлые». А после он этими словами обслуживал свои гнилые интересы. Хуже всего то, что толпа пойдет за ним не по злобе душевной, он скармливал им самую комфортную версию их самих.

Ближе к полуночи Екатерина велела мне подойти.

Деревянный футляр с «Летящей Авророй» покоился на столике, под изящной ладонью великой княжны. Краем глаза я отмечал, как гости то и дело косятся на артефакт, однако приблизиться не рискуют. Магия работает даже из-под закрытой крышки.

— Федор Васильевич внушает вам острую неприязнь, — констатировала она.

Я сдержал усмешку.

— Меня больше смущает, что он внушает симпатию вашим гостям.

Екатерина вскинула глаза. Личник придавал ее чертам суровости, сквозь которую явственно проступала усталость.

— Вы записали его во враги?

Я оперся на трость, поглаживая большим пальцем металлическую саламандру. А действительно, враг ли он мне? Ростопчин ведь не стрелял в Ивана и не нанимал головорезов в подворотнях. Его оружием являлся язык.

— Граф мастерски уничтожает репутацию, оставаясь честным, — ответил я наконец. — Он никого не клеймит «предателем». Зато после его речей публика сама с радостью вешает ярлыки. Чужие руки по локоть в грязи, а его собственные — в белых перчатках.

Княжна обошлась без наводящих вопросов. Она выхватывала суть на лету, не требуя разжевывать очевидное.

— В первопрестольной влияние подобных фигур огромно, — произнесла она.

— Я не сомневаюсь.

— Примите к сведению: противостоять придется не только графу, но и всей его пастве.

— Значит, обеспечу их подводами, медикаментами, нормальным оружием и провиантом. Пусть жуют сухари, упиваясь его байками.

Я поймал взглядом графа, который с кем-то льстиво беседовал.

Федор Васильевич Ростопчин.

Для человека из моего времени это имя тащило за собой кровавый шлейф двенадцатого года. Московские афиши, истеричная охота на шпионов, сданная французам столица, обезумевшая толпа, хаос распоряжений и, конечно же, великий пожарУченые до сих пор ломали копья о его причинах. Тем не менее, над пепелищем Москвы неизменно была и его тень.

А сегодня этот самый человек благостно рассуждал о народном духе посреди роскошной гостиной.

Глядя в его сытое лицо, я с осознал механизм надвигающейся катастрофы. Трагедия зарождается прямо здесь — с узурпации права говорить от имени всей столицы. С виртуозного жонглирования настроениями толпы. С глубокой убежденности, что высокий патриотический порыв способен заменить скучный порядок. Впоследствии, когда всё полетит в тартарары, вину технично спишут на непреодолимые обстоятельства и происки врагов. Крайним назначат кого угодно, но не краснобая, высмеивавшего тыловое обеспечение.

Фигнер подпирал стену с отсутствующим видом скучающего статиста. Иллюзия, разумеется. Поручик пахал как проклятый, он методично сканировал аудиторию. Фиксировал тех, кто бросился утешать графа. Брал «на карандаш» слишком рьяных любителей поржать. Запоминал господ, стыдливо отводивших глаза при упоминании логистики. Отмечал оживление среди торгового люда.

Да, сановник меня бесил. Но для Фигнера он представлял собой ценнейший узел социальных связей.

Екатерина Павловна выдержала паузу, позволила гостям переключиться на сплетни, дождалась, пока Ростопчин растворится в толпе своих фаворитов. Ее взгляд метнулся к деревянной шкатулке с «Летящей Авророй».

Сквозь закрытую крышку воображение рисовало серебряный профиль, хищные лучи и багровый огонь. Удивительный феномен: запертый артефакт продолжал показывать свою ауру.

Хозяйка опустила тонкую ладонь на дерево.

— Он задел вас, барон.

Да, есть такое, не поспоришь даже.

— Граф владеет этим искусством, — согласился я.

Княжна перевела взгляд на Ростопчина. Тот как раз мило беседовал с юной барышней.

Я задумчиво покрутил трость. «Враг» — слишком уютный ярлык. Навесил — и спишь спокойно.

Ловить на рауте больше нечего. Раскланявшись с хозяйкой, я выдержал финальную порцию дежурных улыбок, отбился от парочки осторожных вопросов об устройстве самобеглой коляски и двинулся на выход. Нога настоятельно требовала свернуть геройство, и я был с ней абсолютно солидарен.

Морозный воздух у парадного крыльца освежал.

Лишенная носовой фигуры «Аврора» выглядела сиротливо. Обезглавленный капот зиял уродливой пустотой. Парадокс: еще вчера площадка под крепление казалась совершенно естественной деталью. Истинную ценность вещи начинаешь понимать именно в момент ее исчезновения.

Денис хмуро уставился на пустой кронштейн.

— Ощипали птичку.

Опираясь на вовремя подставленное плечо Фигнера, я втиснулся на место водителя. Поручик скользнул следом, превратившись в локатор: просканировал темные подворотни, оценил тени у ворот и взял на прицел соседних кучеров.

Механика утраты артефакта не заметила. Ремни исправно крутились, двигатель ровно молотил спиртовой пар, рычаги отзывались на каждое движение.

Зато толпа изменения зафиксировала. Какой-то зевака у ворот пихнул соседа локтем, тыча пальцем в осиротевший капот. Соседняя стайка забубнила об исчезнувшем красном огне. Один из извозчиков даже перекрестился без былого надрыва — ополовиненная «бесовская повозка» что-то потеряла в своем «сатанинском» статусе.

Ночная столица ощетинилась тысячами внимательных глаз. Вполне достойный итог вечера.

Обратный путь прошел в тишине. Давыдов варился в собственных мыслях — то ли переваривал салонные интриги, то ли прикидывал, как бы порулить втайне от Кулибина. Фигнер не отрывал взгляда от дороги.

Секрет ростопчинской популярности крылся в том, что граф снабжал толпу комфортной индульгенцией. Чертовски приятно стоять в натопленной гостиной, иронизировать над скучной логистикой и упиваться собственным патриотизмом, напрочь забыв о пустых амбарах в собственном поместье.

Возле якунчиковского флигеля обошлось без задержек. Дубовые створки распахнулись. В окне мастерской метнулся и пропал знакомый силуэт. Кто бы сомневался — Прошка торчал у верстака, героически имитируя, будто и пальцем не касался хозяйского инструмента. Завтра же проведу ревизию его бурной деятельности.

Я припарковал машину возле сарая.

Выбраться наружу вновь помог Фигнер. При попытке опереться на конечность в глазах потемнело — пришлось сжать зубы и переждать болевую волну. Кажется, рано я стал ногу нагружать.

Выпрыгнувший следом гусар с тоской уставился на пустой кронштейн.

Я задержался у капота, обведя контур крепления пальцем.

Итак, итоги безумного дня. Старушка-Москва переваривает шок от машины. Екатерина вооружилась знаком и представила меня свету. Ростопчин элегантно обнажил клыки сквозь великосветскую улыбку. Как это суммируется с мотивом Екатерины о своем покровительстве на мою бренную тушку — пока не ясно.

Грядущая столичная кампания обещает переплюнуть по уровню грязи любые ночные засады.

Криминальные методы работают по простым схемам. Даже самая капризная механика подчиняется законам физики: находишь люфт, устраняешь утечку давления, стачиваешь перекос. Бездушное железо подкупает логичностью своих поломок.

Противостоять вирусу Ростопчина придется иными методами.

Информационные утечки происходят напрямую в человеческих мозгах. Брошенная фраза расползается ядовитым туманом. К рассвету никто и не вспомнит оригинальный текст — в памяти останется то мерзкое послевкусие, которое мастерски запрограммировал граф. Не знаю какую цель преследовала Екатерина, когда знакомила меня с московским высшим светом, но я очень сомневаюсь, что она не знала характер Ростопчина. Поэтому могла предвидеть его ёрничание и «шпильки» в мой адрес. А может она таким образом хотела показать мне с кем ей приходится иметь дело?

Развернувшись к флигелю, я в очередной раз засек метнувшуюся от окна тень подмастерья.

Ну-ну, партизан. Завтра начнем экзекуцию с проверки редуктора.

Что до Федора Васильевича, то с ним мы партию уже распечатали. И плевать, что никто не удосужился бросить перчатку официально.