Глава 16

Татьяна Лукьяновна гнала от себя воспоминания о том дне. Хватало простого скрипа полозьев у крыльца или запаха восковых свечей от матушкиной шали. Случалось, кто-нибудь из домочадцев излишне торопливо протягивал руку, помогая подняться — и тотчас перед глазами вставали обледенелые церковные ступени. Воспоминания яркими красками очерчивали мужскую ладонь, перехватившую ее при потере равновесия.

В сущности — сущий пустяк. Барышня оступилась на паперти, случайный прохожий поддержал, ничего такого, что стоило бы держать в голове. Татьяна усердно пыталась внушить себе эту мысль.

Тот день она никогда не забудет, видимо. После кончины сына, ее мать Марья Степановна почти затворилась в четырех стенах, горе ее сделалось тихим и тяжелым. Часами она сидела у окна над нераскрытой книгой, бездумно теребила четки, безучастно слушая, как за стеной хозяин отчитывает приказчика. Зато к службе матушка всегда собиралась сама.

Татьяна не лезла с расспросами, ведь под церковными сводами материнское горе обретало порядок. Ее успокаивал знакомый голос батюшки и мерцание свечей перед образами, земные поклоны ее умиротворяли.

С самого утра Татьяна проверяла каждую мелочь. После гибели брата она совершенно перестала полагаться на волю случая, взяв на себя негласное руководство домашними. Сани велела подать пораньше. Кучеру строго наказала беречь лошадей на поворотах. Горничной запретила кутать мать в ту тяжелую шаль, от которой Марья Степановна начинала задыхаться. В муфту складывали чистый батистовый платок; у киота дожидались свечи. Поправив матушкин воротник, чтобы не тер шею, Татьяна держалась с внешним спокойствием.

В действительности всякий выезд матери со двора становился для нее испытанием. Страшила возможность выставить семейную слабость на всеобщее обозрение. После похорон дом и без того оброс косыми взглядами, немного сочувствующими, но больше алчными и любопытными. Состоятельная купеческая семья, лишившаяся наследника — благодатная почва для шепотков. Кто теперь переймет дело Якунчикова? За кого отдадут дочь? Сдюжит ли хозяин?

Потому у паперти она держалась образцово спокойно.

Внутри от людского дыхания и горящего воска стояла духота. Рядом стояла матушка, и Татьяна весь молебен не спускала с нее глаз. Не дрогнет ли? Не побелеют ли пальцы, сжимающие свечу? Вся молитва рассыпалась на ворох житейских забот: довести, усадить, укутать и доставить домой.

По окончании службы прихожане потянулись к выходу. В дверях образовалась давка. Контраст между храмовым теплом и уличным морозом вышиб слезу. У ограды пускали пар лошади, переминались озябшие кучера, меж саней шныряли вездесущие мальчишки. Кто-то из купцов уже громогласно выяснял со слугой, чей выезд подан удачнее. Ступени покрывал утоптанный десятками подошв снег.

Крепче перехватив мать под руку, Татьяна приготовилась спуститься. Предстояло одолеть лишь несколько шагов до ожидающего внизу слуги. Обыкновенная житейская мелочь: пропустить старшую, никого не задеть плечом, скрыть матушкину усталость.

Внезапно толпа на верхней площадке качнулась. Чья-то шуба мазнула Татьяну по рукаву. Инстинктивно заслонив мать, девушка перенесла вес на другую ногу и сафьяновая подошва заскользила.

Потеря равновесия и пальцы сами собой выпустили матушкин локоть. Перед глазами мелькнул московский люд. Щеки обжег нестерпимый стыд. Физическая боль не пугала; подлинный ужас крылся в грядущем позоре. Воспитанная дочь Лукьяна Якунчикова валится кубарем с церковного крыльца на потеху зевакам!

Завтра по посаду поползут слухи. Послезавтра они обрастут живописными подробностями: якобы она пронзительно кричала, едва не сшибла с ног мать и свалилась. Сплетникам достаточно крошечной щепки, чтобы раздуть пожар.

Однако падения не случилось.

Ее жестко и уверенно перехватили под локоть. Вторая рука вскользь легла на плечо, возвращая равновесие. Татьяна вновь стояла на ступени, жадно хватая ртом морозный воздух. Невидимый спаситель отстранился, лишая зевак повода для пересудов.

Подняв глаза, она столкнулась взглядом с Григорием Пантелеевичем.

В ту пору он еще не завладел ее мыслями в полной мере. Слыл диковинным мастером, человеком с загадочной репутацией, шептались о его связях при дворе и странных поручениях.

На обледенелой паперти, ей открылась истинная натура этого человека. Придя на выручку, он сделал шаг назад. Он даже малейшей попытки не сделал, чтобы заглянуть в глаза с самодовольным мужским превосходством, от которого порядочной барышне впору сгорать со стыда. В его движении читалось простейшее желание — оступившемуся нужно помочь.

Подобная учтивость для нее была в диковинку. Наткнись она на грубость — списала бы на хамство. Позволь он себе вольную улыбку — обдала бы холодом и с презрением выкинула из головы. Но Григорий Пантелеевич повел себя благородно.

В тот день она запретила себе думать о нем.

Татьяна держала себя в руках. Рядом дремала вконец измученная службой матушка. Неспешно проплывал заснеженный посад, седые крыши, закопченные заборы, дым из труб. А под локтем по-прежнему горел след от чужой ладони. Будто впечатавшаяся в кожу память о чужой силе, которая тревожила ее не на шутку.

По возвращении домой она раздела мать и велела подать сбитня. Выскользнув в коридор, девушка прислонилась к оконной раме. Ее правая рука невольно растирала левый локоть.

Осознав это, Татьяна поспешно одернула ладонь. Неслыханная глупость. Обычное происшествие, рядовая любезность случайного прохожего. Придавать этому значение смешно и нелепо. Особенно теперь, когда после кончины наследника к ней, дочери Якунчикова, приковано столько взглядов. Ей надлежит хранить спокойствие.

Чем она и занималась, по крайней мере, на людях.

Скрывать усталость от отцовского взора она давно научилась. Снисходительные поучения приказчиков, считавших женщин недалекими созданиями, всякий раз натыкались на ее ум и сдержанность. Взбесивший слуга не удостаивался крика. Точно так же досужие кумушки, выпытывающие подробности о здоровье Марьи Степановны, получали в ответ дежурную улыбку.

Однако в этот день ее сдержанность требовала колоссальных усилий. Для окружающих она оставалась скромной купеческой дочкой. В то же время внутри стремительно разрасталась брешь. Стоило смежить веки, как перед взором вырастала злополучная ступень, а на руке вспыхивало прикосновение мастера.

К ужину здравый смысл почти возобладал.

Встав перед сном к образам, она перекрестилась. В этот миг вместо скорбного лика почившего брата или ссутулившейся отцовской спины в памяти всплыл случай на паперти. Щеки залил густой румянец стыда, глаза пришлось опустить.

В своих молитвах она умоляла Господа о внутренней твердости, опоры, отсутствие которой грозит падением.

На храмовом крыльце Григорий Пантелеевич уберег ее от позора, зато теперь в груди поселился страх: что, если однажды она оступится совершенно иначе? Сердце шагнет в пропасть, и никто в целом свете этого не заметит.

После того происшествия Татьяна стала к себе внимательнее. Строгости ей хватало и прежде, однако теперь прибавилась настороженность. Дочь в доме Якунчиковых сызмальства приучили к учтивости. Почтительные ответы старшим, вовремя опущенный взгляд, навыки впитывались с малолетства. Девушка часто присутствовала при мужских беседах, улавливая суть торговых дел быстрее, чем иному собеседнику хотелось бы.

С гибелью брата благонравие превратилось в службу.

Внешне купеческий двор жил привычным укладом. По утрам с грохотом отворялись высокие ворота, впуская груженые сани. Воздух пах дегтем и пенькой. Приказчики носились с гроссбухами, сторожа усердно делали вид, будто контролируют каждую мелочь, в людской кипели жаркие споры. Стороннему наблюдателю хозяйство казалось крепким.

Изнанка этой кипучей жизни была иной.

Смерть настигла наследника Якунчиковых далеко, на турецкой войне. В злополучном письме, за скупым перечислением чина, места и обстоятельств гибели скрывались дежурные слова соболезнования.

Получив известие, Марья Степановна словно померкла. Отвергнув чужую жалость и показные причитания, она затворилась в собственной комнате. Часами она сидела у окна, бездумно перебирая четки. Иногда ее губы беззвучно шевелились, обрывая молитву на полуслове. Порой она просила подать книгу, оставляя переплет нераскрытым. Домочадцы старались проскальзывать мимо ее дверей, смягчая шаг.

Единственной нитью, связывающей ее с прежним порядком, оставалась церковь.

Поначалу Татьяна взвалила на себя сущие мелочи. Проверить, достаточно ли теплая шаль подана матери. Приструнить расшумевшуюся в коридоре девку. Одернуть лихача-кучера перед выездом к службе. Устроить нагоняй ключнице за вонь от сырых дров в изразцовой печи.

Постепенно бремя забот увеличивалось.

Однажды в передней приказчик, прижимая к груди расчетную книгу, принялся назойливо советовать поберечь здоровье Лукьяна Андреевича и повременить с докладом о недостаче на малом складе. Велев хитрецу ждать, барышня лично занесла гроссбух в отцовский кабинет, заблаговременно открыв на нужной странице. Якунчиков-старший одарил дочь долгим взглядом. Приказчики с тех пор избегали пространных рассуждений о своевременности докладов.

Иной раз дворовый шум сбивался с ритма. За погрузкой товара угадывалась суета: голоса грузчиков звучали сбивчиво, мальчишки-посыльные мельтешили под ногами. Распахнутая настежь створка кожевенного склада и тянущая от каменной кладки сырость выдавали причину переполоха. Клятвенные заверения ключницы о полном порядке были проигнорированы. По требованию Татьяны тюки перенесли, а вызванный мастер подтвердил худшие опасения: талые воды пошли снизу.

Окружающие упрямо списывали подобную хватку на дочернее усердие или похвальную женскую аккуратность. Принимая похвалы с непроницаемым лицом, Татьяна глотала горький осадок. Распорядительность мужчины вызывает уважение, хозяйственность девицы — снисходительное умиление.

Потеря сына надломила и отца.

Впрочем, Лукьян Якунчиков продолжал прочно стоять на ногах. Слабый человек мгновенно выпустил бы вожжи от такого двора, перестал бы наводить ужас на приказчиков одним движением брови. Хозяин по-прежнему считал, проверял, выторговывал каждую монетку. Правда от любящего дочернего взгляда не укрылась перемена.

Исчез былой азарт. Прежде суть его жизни крылась в поиске изящного хода, недоступного иным. Перехватить партию товара до взлета цен, провернуть сделку через неосведомленного посредника, обернуть чужую промашку в собственный барыш. Разумеется, отец любил звонкую монету, тем не менее истинное наслаждение приносило чувство превосходства: триумф ума над чужой неповоротливостью.

Теперь же дела велись не так. Якунчиков подолгу мог смотреть сквозь дубовый стол. Вынырнув из оцепенения, он задавал вопросы, прижимал виноватых, отдавал нужные распоряжения. И все же паузы между мыслью и действием удлинялись. Возникающая от малейшего спора усталость вкупе со слишком легким согласием на уступки пугали дочь.

Появление Григория Пантелеевича вдохнуло в хозяина живость.

Разум купца вновь заработал. Вычислить поставщика кристально чистого стекла, найти неболтливого часовщика, закупить металл через третьи руки во избежание взлета цен. Тайно провести нужного человека через гудящий двор, превратить эксцентричную причуду гостя в фундамент будущей прибыли. Хозяин вновь упивался архитектурой замысла.

Однажды Татьяна застала отца у окна кабинета сразу после беседы с Григорием. Сцепив руки за спиной, Якунчиков напряженно следил за возней рабочих у сарая. Сквозь глубокую усталость на лице проступало любопытство. Счастье еще не переступило порог этого дома, зато в глазах купца вспыхнул азарт.

Пришлось поспешно отвести взгляд, скрывая радость.

С того дня держать растущую к Григорию благодарность в узде стало трудно. Удержавшую ее на паперти руку еще удавалось списать на случайную любезность. Но возвращение отцу искры жизни? Оправдать это простым стечением обстоятельств уже не выходило.

Впрочем, Татьяна заставляла себя в это верить, иначе было нельзя.

Бок о бок с признательностью вызревало иное чувство. Его шаги в коридоре отдавались в груди. Обнаружив гостя в отцовском кабинете, она тут же находила себе срочное дело поблизости, а после злилась на собственную слабость. Едва слуга передавал малейшее распоряжение Григория Пантелеевича, как внутри все сжималось в тугой комок, хотя лицо оставалось бесстрастным.

Выдавать эту слабость было нельзя.

Осиротевший дом Якунчиковых и так находился под взором сотен внимательных глаз. Богатый двор, единственная наследница, колоссальное приданое. Вкрадчивые разговоры о том, что торопиться с женихом не след, но и упускать выгоду грешно, сводились к тому, что барышня стремительно превращалась в товар.

Сама по себе перспектива замужества ее не страшила. Мир диктует свои законы: женщине необходима защита. Татьяна принимала эти правила. Ужас вызывала роль безмолвного приложения к купеческой империи. Вместе с ней будущий супруг получал ключи от складов, деловые связи, безграничное доверие тестя и полное право говорить от имени Якунчиковых.

Хотелось признания собственной значимости — признания в ней полноправной хозяйки.

Григорий Пантелеевич, обладающий особым чутьем на скрытые механизмы, непременно оценил бы это — Татьяна все чаще ловила себя на этой крамольной мысли. Ей не требовались жалость или пустые комплименты. Этот человек видел суть вещей: преломление света, перспективы хитроумной машины. Возможно, за маской холодной купеческой дочки он разглядел бы и ту, что отчаянно удерживает расползающийся по швам дом.

Отметая подобные фантазии, она с головой бросалась в омут забот. Проверить покои матери, раздать указания ключнице, разогнать праздношатающихся с крыльца. Проследить, чтобы замерзшего с дороги Прошку накормили досыта, а мелкого Мирона убрали с дороги грузчиков. Вовремя подать отцу горячий обед. Чем сильнее бушевал внутренний пожар, тем спокойнее звучал ее голос.

Окружающие видели купеческую гордость.

Пусть так. Такая маска служила крышкой над кипящим котлом. Главное — намертво прижать ее, чтобы никто не ошпарился.

Правда, однажды крышку чуть не сорвало. В тот день, заслышав во дворе скрип чужих полозьев, Татьяна Лукьяновна не спешила бросаться к окну. После недавних потрясений каждый нездешний звук у ворот приобрел для Якунчиковых особый смысл. Дворня приглядывалась к приезжим со всей возможной настороженностью.

Выждав несколько секунд для приличия, девушка одернула манжету и убрала с кресла забытый матушкин платок. Лишь велев сенной девке сдвинуть с прохода лишнюю скамью, она приблизилась к боковому окну так, чтобы со стороны это казалось праздной хозяйской проверкой.

Экипаж явно прибыл издалека. Загнанные лошади красноречиво свидетельствовали о долгом пути; подобных выездов не держали ни соседи, ни знакомые купцы.

Первым на снег спрыгнул мальчишка, которого, как она потом узнала, звали Прошка. Бережная хватка, с которой он прижимал к себе деревянный ящик, выдавала ценность ноши: внутри покоились инструменты, заменявшие Григорию Пантелеевичу правую руку. Жадно зыркнув по сторонам, мальчишка цепко оглядел охрану и крыльцо, однако искал он мастера.

В груди Татьяны шевельнулась неожиданная теплота. При всей своей напускной взрослости и серьезности, паренек тянулся к наставнику со слепой преданностью сына, перепуганного долгой разлукой с отцом.

Следом показался Давыдов. С военными дворянами всегда проще, дорожная усталость ничуть не портит их выправки. Подобный гость без суеты входит в чужой дом, отвешивает поклон хозяйским людям, принимает чарку с мороза и переходит к делу.

Следом из саней выпорхнула Элен. Так ее звали.

Сердце глупо и предательски ухнуло вниз.

«Никаких поспешных выводов», — мысленно одернула себя барышня.

Подавшись вперед, гостья оперлась на предложенную руку. Лицо едва виднелось из-под дорожной накидки, однако Татьяне хватило и этого. Тонкая кисть в перчатке, изящный поворот головы — все выдавало женщину, которая привыкла владеть вниманием. Купеческих дочек сызмальства сковывал страх перед чужим взглядом, заставляя отмерять расстояние до каждого мужчины. Элен обладала недоступным Татьяне правом: стоять свободно и смотреть открыто. Еще и говорить мягко, не опасаясь людского осуждения.

Татьяна отшатнулась от стекла. Всего на долю секунды. Затем властно приказала себе вернуться к насущным хлопотам.

Тем временем появился Григорий Пантелеевич. Раненая нога давала о себе знать: он ступал тяжело, с силой опираясь на трость, а на лице отчетливо проступала усталость. Грудь сдавило от тревоги. Захотелось немедленно выслать человека с креслом, увести мастера с мороза, разогнать путающихся под ногами зевак. Барышня задушила этот порыв в зародыше.

Прошка едва не кинулся ему на шею, вовремя совладав с собой. Сцепив руки на ящике, паренек вытянулся в струнку. Короткая реплика мастера заставила его собраться, хотя глаза по-прежнему сияли неподдельным восторгом. Но Григорий его по отечески обнял.

Затем Григорий обратился к Элен.

Вот оно. Какими бы ни были их прежние отношения между ними зияло прошлое. Мастер сохранял дистанцию. Однако именно эта каменная отстраненность выдавала его с головой. Он знал ее слишком хорошо.

Во взгляде гостьи также читалась тихая и неподдельная радость встречи. От подобной искренности невозможно просто отмахнуться.

Татьяна еле сдерживала отчаянный стон. Подобные переглядывания при челяди недопустимы! Впрочем, благородной даме, видимо, это дозволено.

Резко развернувшись на каблуках, барышня заспешила к крыльцу. Предстояло встречать гостей.

Спасительный порядок всегда приходил на выручку в моменты внутренней смуты. Надо было действовать: устроить Давыдова, пристроить мальчишку с инструментами, приветствовать даму с должной вежливостью. Расставить дворовых, оградить отца от суеты и, главное, скрыть от Григория Пантелеевича свою горечь.

Мороз остудил пылающие щеки и выровнял дыхание. Спустившись на пару ступеней, ровно настолько, чтобы выказать почтение гостям, Татьяна поклонилась. Велев проводить военного в горницу и подать горячий сбитень, она распорядилась насчет Прошки. Паренек стрельнул взглядом, тут же вернув всё внимание наставнику. С ним всё было ясно: ученическая преданность.

С Элен дело обстояло сложнее.

Мимолетного взгляда хватило сполна: гостья отличалась наблюдательностью. Она заметила, как купеческая дочь подстраивает быт под нужды раненого мастера. Возможно, уловила она и то сокровенное, что Татьяна изо всех сил старалась скрыть.

Уж женщины такое видят с полвзгляда.

«Отвернись. Только не сейчас», — приказала себе барышня.

Приветствие вышло образцовым. Хозяйка была крайне учтива.

Элен отвечала с чарующей мягкостью. Отсутствие высокомерия усугубляло раздражение, хотя Татьяна немедленно упрекнула себя за эту предвзятость. Гостья просто принадлежала к иному кругу, наделенному властью.

Внезапно пришло озарение: притягательность этой женщины крылась не в миловидном личике. Роскошный наряд или удачное освещение могут скрасить любую дурнушку. Подлинная красота Элен заключалась в ее органичности рядом с мастером. Место подле него принадлежало ей по праву; оно сохранялось даже сквозь мороз и толпу посторонних.

В груди тугим узлом свернулась ревность. Она походила на внезапный приступ лихорадки. Купеческая дочь могла играючи управлять огромным поместьем, выводить на чистую воду лживых приказчиков и держать марку перед язвительной родней. Но сейчас заезжая дворянка одним взглядом распахнула дверь в жизнь Григория Пантелеевича, куда самой Татьяне вход был заказан.

«Проваливала бы ты отсюда подобру-поздорову», — мелькнула дикая мысль, напугавшая саму барышню. Ни к чему опускаться до низменной злобы из-за чужих взглядов на человека, смотреть на которого не имеешь права.

Спрятавшись за ширмой хозяйственных забот, она принялась сыпать приказами. Разогнала лошадей с прохода, отправила девку за горячим, осадила любопытных дворовых у ворот. Уверенная суета спратала бушующую внутри бурю.

Визит Элен оказался скоротечным.

Ссылки на неотложные дела и попутный путь с Давыдовым звучали складно. Доискиваться настоящих причин спешки Татьяне не полагалось по статусу. Откровенно говоря, она до одури хотела докопаться до правды. Кем она ему приходится? Отчего он провожает ее таким долгим взглядом? Почему скорый отъезд гостьи оставляет в нем напряжение вместо облегчения?

Прощаясь, Элен бросила на мастера красноречивый взгляд. Разглаживая невидимую складку на рукаве, Татьяна чуть не прорвала ткань ногтями. Только бы не выдать себя.

Экипаж выехал со двора. Долгожданного облегчения так и не наступило.

Это открытие ошеломило ее. Казалось бы, с ее исчезновением воздух должен был очиститься, а колотящееся сердце — успокоиться. На деле же ей стало только хуже.

Повернувшись к Давыдову, хозяйка возобновила распоряжения о еде, указала безопасное место для ящика Прошки.

Позже, укрывшись в коридоре, она стояла у окна. Двор опустел, охрана лениво переговаривалась у ворот. Купеческий быт катился по наезженной колее. А перед взором Татьяны все еще стоял тот злополучный взгляд Элен.

Она запретила себе думать о любви. Благодарность? Да, безусловно. Тревога за человека, воскресившего отцовский интерес к делу? Вполне объяснимо. Смущение после происшествия на паперти можно списать на девичью впечатлительность. Но эта ревность не поддавалась обоснованию. Испытывать ее означало признать, что ей есть что терять.

Расправив плечи, барышня двинулась по галерее. Встреться ей кто из домочадцев в эту минуту, увидел бы прежнюю собранную, полностью погруженную в хлопоты о гостях Татьяну Лукьяновну. И лишь Господь знал, какой ценой давался каждый шаг.

Немного погодя Григорий Пантелеевич благодарил ее за устройство быта. Татьяна ответила учтиво. Голос звучал уверенно.

Только в глубине души вновь поднялось пугающее смятение, знакомое еще с церковных ступеней. На долю секунды почудилось: задержи она взгляд — и проницательный мастер прочитает в ее глазах и ревность к Элен, и жгучий стыд, и то самое слово, которое она клянется выжечь из памяти.

Сегодня усадьба Якунчиковых утратила суетливый облик купеческого подворья. Предчувствие беды угнетало Татьяну. Цепкие взгляды охраны скользили мимо лиц, впиваясь в чужие руки, выискивая скрытое под полами шуб оружие и примечая любого праздношатающегося у забора. Фигнеру хватило одного прохода по двору. Дворовые рассредоточились: кто-то прикрыл створки, кто-то отступил в тень сарая, кто-то для отвода глаз взялся за сбрую, не переставая осматривать улицу.

Сам Григорий Пантелеевич казался совершенно безучастным к происходящему. Его внимание поглотили крепление носового знака на «Авроре», возня механиков и Давыдов, с трудом сдерживающий мальчишеский порыв встать вожжами самобеглой коляски.

Спасаясь от гнетущих мыслей, Татьяна с самого утра с головой ушла в хлопоты, словно нарочно умножая их число. Навестив затихшую Марью Степановну, она взбила подушки. Спустившись к кухаркам, велела придержать горячий ужин до глубокой ночи. Прошку пришлось кормить чуть ли не угрозами: мальчишка норовил питаться одним святым духом да возней с петербургскими инструментами в малом флигеле. Попутно барышня успела встряхнуть ключницу, проверить посты у ворот и дважды «случайно» пройти мимо окон, выходящих во двор.

Все действия были осмысленными и при этом бесполезными.

Тревога возвращалась к одной и той же точке: Григорий Пантелеевич отправляется на всеобщее обозрение.

Присутствие Фигнера, Давыдова и отцовских молодцов служило слабым утешением. Разумеется, барон — тертый калач, а не наивный купеческий сынок, идущий за сладким пряником. Но зрелое понимание расстановки сил только обостряло страх.

В передней она очутилась как бы невзначай. Влететь туда сломя голову барышне не пристало, посему прикрытием послужило свежее полотенце для горничной. Задержавшись у столика, хозяйка педантично расправила забытую перчатку.

«Только бы не ехал».

Она оделась и вышла на улицу. Схватив со носа машины перчатку, она протянула ее мастеру, опередив нерасторопных лакеев.

— Ваша рукавица, — прозвучал ее голос.

— Премного благодарен.

Она все же не сдержала порыв:

— Постарайтесь вернуться без свежих дыр.

Он так улыбнулся, что ее сердце забилось так, что норовило выпрыгнуть из груди.

— Приложу все усилия.

Она старалась не выказать лишней нежности, а так хотелось прокричать: «Спаситесь, вернитесь, избегните чужого клинка».

Тем временем она отошла к крыльцу и рассматривала нос самобеглой коляски, куда водрузили «Летящую Аврору».

Серебряная фигурка преобразила железного монстра, одухотворив его мощь. Устремленный вперед силуэт, откинутые лучи — а в самом основании красная точка поймала свет фонаря, полыхнув на снегу кровавым отблеском. Иллюзия живого огня завораживала.

Красиво и губительно дерзко.

Подобная вещь врезается в память, а в их нынешней жизни любая яркая примета превращается в отличную мишень.

За рычаги барон взялся лично. Давыдов и Фигнер заняли свои места. Настоящие мужчины умеют прятать опеку ничуть не хуже женщин, просто подбирают для нее иные слова.

Тяжело заскрипев, машина послушно покатила к выезду. Кровавый блик скользнул по насту, исчез и полыхнул вновь, поймав луч надвратного фонаря. Татьяна стояла на ступенях не шелохнувшись, сложив руки на животе. Внешний покой скрывал оглушительный стук сердца, отбивающего единый сумасшедший ритм: вернитесь. Пожалуйста, вернитесь.

Тяжелые створки сомкнулись. Опустевшая усадьба раздалась вширь, пугая эхом.

Спасаясь от изводящего тиканья часов, девушка вновь наведалась к матери, поправила лампаду, предложила теплого сбитня. Полушепот Марьи Степановны вынудил задержаться подольше: присутствие матери заставляло заталкивать собственный страх на самое дно.

Время измерялось случайными шорохами.

Скрип полозьев заставлял кровь стынуть в жилах — оказывалось, просто проехала соседская подвода. Громкий оклик из людской заставлял сердце обрываться впустую. Возня Кулибина в своей комнатке держала нервы натянутыми. Всякий раз приходилось брать себя в руки.

Ближе к полуночи ее потянуло к лестничному окну, выходящему на ворота. Только сцепив озябшие пальцы, она осознала, насколько сильно у нее сводит плечи. В темном стекле отражалась чужая купеческая дочь. Испугавшись собственного слишком откровенного взгляда, Татьяна поспешно отшатнулась в тень.

Шум снаружи грянул внезапно: далекий окрик, шум засова, вспышка света. Коляска вползла во двор. На осиротевшем передке недоставало серебряного знака. Впрочем, сия деталь померкла на фоне главного. Барон вернулся.

Изможденный, тяжело припадающий на ногу, но невредимый. В желтом свете фонаря его осунувшееся лицо казалось высеченным из камня. Ликующая волна едва не разорвала грудную клетку, грозя выплеснуться неуместной счастливой улыбкой. Вовремя потупив взор, Татьяна спрятала дрогнувшие губы и сухо бросила подбежавшему слуге:

— Горячее. И воды для умывания.

Голос отзвенел как надо.

Убедившись, что чужие глаза не могут до нее дотянуться, барышня позволила себе крошечную слабость: крепче вцепившись в руки, она искренне улыбнулась. Ровно до того момента, пока шаги внизу не приблизились.

Затем на ее лицо вновь легла печать купеческой гордости. Вот только под этим холодом отныне жила затаенная радость, ведь он вернулся.