Глава 18

К месту, указанному в записке Элен, я отправился в закрытом экипаже.

Я решил не искушать судьбу, поэтому «Аврору» оставил в покое.

Напротив меня, сохраняя хладнокровие, устроился Фигнер. Взгляд, осматривающий все вокруг от моих перчаток до улицы, выдавал в нем работу, поручик в уме чертит схему боя. Он фиксировал где экипаж замедляет ход, где прохожий подозрительно долго топчется у лавки, за каким углом удобнее расставить стрелков, оставаясь невидимым. Москва приучила к паранойе.

Давыдов был снаружи. Он долго изливал негодование на женские записки и мое желание откликаться на туманные приглашения дам. Ворчание не мешало ему распределять людей: двое в авангарде, пара в арьергарде.

— Снаружи буду, — бросил он перед самым выездом. — Если там начнут потчевать чем-то неудобоваримым, подайте знак.

— Какой?

— Любой. Главное — не вздумайте помирать молча.

Я пообещал ему не портить вечер своей смертью.

Элен приглашала на разговор, который «лучше не откладывать». Но что примечательно было, так это адрес: Английский клуб.

Признаться, я рассчитывал на более камерную обстановку: московский особняк, отдельную гостиную или, на худой конец, столик в тихом трактире. Но клуб, тем более этот, место мужское и закрытое.

Фигнер покосился в окно.

— Людное место, — констатировал он.

— И чужое.

Английский клуб славился своими обедами, о которых говорили с почтением, подобающим делам государственной важности, но прежде всего он оставался цитаделью московского дворянства. Здесь решали, кто в городе свой, а кого терпят из милости. Женщины тут не появлялись. Если Элен назначила встречу именно здесь, значит, нужную дверь ей открыл кто-то весьма влиятельный.

И этот факт меня беспокоил. Мое отношение к Элен давно вышло за рамки простого «нравится — не нравится».

Экипаж свернул к воротам. Вечерняя Москва разительно отличалась от сырого, пробирающего до костей Петербурга. У Английского клуба было светло. Арендованный у князей Гагариных дом внушал уважение. Широкий подъезд, швейцар в ливрее, кучера, переговаривающиеся вполголоса, здесь царил порядок.

Когда мы остановились, Фигнер вышел первым, оценивая обстановку. Я выбрался следом, опираясь на трость. Нога уже не беспокоила, скорее раздражала тем, что чесалась.

Давыдов возник словно из-под земли.

— Остаюсь у входа, расставлю людей. Постарайтесь не засиживаться.

— Это уже как получится.

— Надеюсь без визита лекаря обойдется, — буркнул он и исчез в тени.

У входа меня встретили по имени. Швейцар знал, кого ждет, а лакей распахнул дверь еще до того, как я успел представиться. Подобная предупредительность не успокаивала, видимо распоряжение отдано кем-то, кому здесь не привыкли перечить.

Внутри смешались ароматы воска и хорошей кухни. Из залов доносились раскаты смеха. Клуб жил своей размеренной жизнью. Меня и Фигнера повели в обход общего зала, что было логично, ведь Элен не могла обедать со всеми. Понятно, что отдельный кабинет означал исключение из правил, а за любые исключения приходится платить вдвойне.

Мы миновали коридор. Лакей вел нас уверенно, не оборачиваясь. Отдельная столовая выглядела относительно уютно. Вокруг блеск темного дерева и тяжелые портьеры. На столе, накрытом на двоих, красовалось серебро и холодные закуски. Из служебной двери доносился одуряющий аромат стерляжьей ухи. В любой другой вечер я бы оценил мастерство повара, но сейчас меня больше интересовала планировка.

Несколько дверей, отсюда видны иные помещения, где кутили господа. Окно выходило на подъезд. Зеркало в глубокой раме отражало вход. Фигнера устроили в смежной комнате, подав ему закуски как почетному гостю. Формально это выглядело проявлением уважения, на деле же его отодвинули, оставив, впрочем, в пределах прямой видимости. Поручик сел так, чтобы контролировать вход, даже не притронувшись к еде.

Я не спешил садиться. Снял перчатки, передал лакею плащ, еще раз осматривая помещение. Наконец, я опустился в кресло. Слуга плеснул вина в бокал. Пить я не стал.

Десять минут ожидания тянулись бесконечно. В чужом пространстве я чувствовал нарастающее раздражение. В мастерской я знал, что делать с капризным механизмом: разобрать, притереть или заменить деталь. Здесь же ничего от меня не зависело.

Я все же пригубил вино. Отличное. В таком месте плохой винтаж был бы оскорблением. За стеной снова раздался хохот, Фигнер оставался неподвижен, а Давыдов там, внизу, наверняка уже трижды проклял и меня, и всю эту затею.

Дверь отворилась. Сначала в проеме мелькнул край изысканного платья, затем в смежной комнате резко оборвались разговоры. Лакей отступил.

Едва Элен переступила порог, я поднялся ей навстречу.

Окутанная облаком ткани, Элен казалась воплощением элегантности. При мерцании свечей платье меняло цвет: в тяжелых складках то вспыхивал густой синий отблеск, то проступала теплая винная тень. Открытые по моде плечи, ровно настолько, чтобы мужской взгляд сам тянулся, притягивали внимание. Тонкая цепочка с крошечным камнем на шее и блеснувшая у виска шпилька подчеркивали образ.

В смежной комнате двое мужчин смолкли. Один обернулся почти в открытую, другой поспешно уставился на лакея, изображая равнодушие. Элен, разумеется, всё видела. Она двигалась с непринужденной грацией.

Сделав шаг навстречу, я произнес:

— Рад видеть вас.

Официальный тон служил эдакой броней. Так было безопаснее — и для нее, и для меня, и для Фигнера, сидевшего за дальним столом. Элен чуть улыбнулась, принимая правила.

— Я тоже рада, Григорий Пантелеевич.

Мягкий голос лишал меня оружия. Против резкости или холода легко выставить ответную колючесть, но искренняя радость обезоруживает.

Я подал ей руку. Тонкая перчатка коснулась ладони, тело предательски вспомнило больше, чем следовало. От нее пахло цветами.

Не смотри так долго, Толя.

Опередив лакея, я сам отодвинул стул. Элен устроилась чуть наискось, у самого угла стола: позиция позволяла сохранить близость, не нарушая при этом светских приличий. Фигнер в соседней комнате едва заметно отодвинул бокал. Опасности не было, если не считать того, что передо мной женщина, перед которой вся моя защита рассыпалась.

— Вам трудно было подняться, — негромко заметила Элен, когда слуги отошли.

— Терпимо.

Она перевела взгляд на набалдашник моей трости.

— Вы отвечаете так, будто признание боли может принизить ваше мужество.

Взяв бокал, я слегка пригубил вино.

Элен опустила взгляд на свои перчатки, на ее губах промелькнула слабая печальная улыбка.

Поданная лакеем стерляжья уха окутала нас ароматным паром. Клубная кухня держала марку, расстегаи вызывали обильное слюноотделение, а французские соусы источали благородный аромат трав.

Элен не спешила приступать к еде.

— Я боялась, вы не приедете, — произнесла она тихо.

— Вы выбрали такое место, что… — я хмыкнул.

Лакей отошел. За стеной снова вспыхнул и погас чей-то смех.

— Как ваш дом в Петербурге? — спросил я, пытаясь нащупать безопасную почву.

Элен помедлила, пробуя уху.

— Почти готов. Нашлась артель, которая решилась на стройку зимой. Стены второго этажа еще не везде просохли, крыша почти готова. Впрочем, стройка — это процесс вечного «почти».

— После пожара даже такое «почти» сродни триумфу.

— Триумф будет, когда я смогу войти в залу и не вспоминать о пожаре.

Свет свечей мягко ложился на ее лицо. Элен выглядела прекрасно, правда в уголках глаз затаилась тень.

— Как ваше здоровье? — прямо спросил я.

Она подняла глаза.

— Лучше. Дышать стало легче, и сон вернулся. А вы?

— Да что со мной станет…

— Григорий Пантелеевич… — в ее голосе прозвучал тихий укор. Она слишком хорошо знала меня.

— Нога чешется, — со смешком признался я. — К вечеру рана тянет. Лекари светятся оптимизмом.

Элен улыбнулась по-настоящему тепло.

— Наконец-то я слышу правду.

Я прищурился, укоряя ее за то, что она «подозревала» меня во лжи.

— Я рада, что вы живы.

Эта простая фраза обезоружила, внутри меня что-то сместилось.

— Я тоже, — ответил я наконец. — По большей части.

Ее смех снял напряжение.

— Вы неисправимы.

Разговор потек спокойнее. Мы обсуждали петербургскую сырость, московские ухабы, калечащие экипажи, дом Якунчикова. Французское блюдо сменило уху; соус оказался деликатным, без кислинки. Я отметил это машинально, и Элен уловила мою реакцию.

— Вам по вкусу?

— Кухня здесь отменная.

— Мне хотелось, чтобы этот вечер был таким же.

— В самом сердце Москвы?

Она улыбнулась.

Такое ощущение, что она выбрала клуб для того, чтобы этикет и посторонние люди создавали необходимый буфер.

Я заметил, как ее пальцы на сжали салфетку. Элен нервничает? Жест был почти незаметным для окружающих, но я заметил. И это неожиданно меня тронуло. Она не была монолитом, она просто виртуозно выбирала, где обнажить слабость.

— Вы устали, — сказал я.

— День не был тяжелым.

— Я не о дне.

Элен замолчала, пригубила вино и поставила бокал на стол.

— Устала, — отозвалась она. — Но сегодня мне было важно увидеть вас.

Кровь прилила к лицу из-за этой обезоруживающей прямоты. Я понимал, что у Элен простые слова всегда имеют двойное дно, но в этот миг мне отчаянно хотелось ей поверить.

— Вы меня увидели.

— Да.

— И каков вердикт?

— Вы стали жестче, Григорий.

Я нахмурился

— Не замечал за собой такого.

Мы замолчали. Разговор подошел к той черте, за которой начиналась истинная цель встречи. Элен медлила, будто давая нам обоим еще несколько минут передышки перед прыжком в холодную воду.

Элен никогда не была «безопасной», но рядом с ней жизнь обретала иную плотность и даже вкус. Она умела быть близко, не нарушая границ, и заботиться, не произнося лишних слов. И я, этот старый циник в молодом теле, снова попадался на ее удочку.

Лакей сменил тарелки. Я поставил бокал и приготовился слушать.

Элен не спешила. Она могла бы выложить карты сразу, едва коснувшись кресла, или черкнуть всё в записке. Однако в письме я бы успел переварить новость в одиночестве, разобрать ее на части. Элен же не могла доверить это бумаге, либо ей нужен был мой отклик. Да нет, чушь, я напридумываю себе того, чего нет.

Еще несколько минут беседа крутилась вокруг московских сплетен, которые здесь плодилось с избытком. Мы коснулись «Авроры», ставшей городской легендой еще до того, как ее разглядели толком. Элен говорила спокойно.

— О вас в Москве шепчутся, — произнесла она, наконец отставив приборы.

— И ради этого вы вытащили меня в клуб? Сообщить, что люди любят чесать языками?

— Я позвала вас, потому что досужие разговоры начали превращаться в планы.

— Чьи именно?

Взгляд Элен стал жестким.

— Вас собираются женить, Григорий Пантелеевич.

Заявление застало меня с бокалом у губ. Худший момент для судьбоносных новостей, вино попало не в то горло. Пришлось спасаться салфеткой, восстанавливая дыхание и пытаясь сохранить остатки достоинства, пока Элен с невинным видом наблюдала за моим конфузом. На весь зал я, слава Богу, не раскашлялся, но моей слабости ей хватило вполне.

— Простите, — она явно пыталась скрыть улыбку. — Не думала, что известие вызовет такой интерес.

— Рад, что смог вас развлечь.

— Это не развлечение, скорее облегчение. Приятно знать, что вы еще способны удивляться.

Я медленно опустил салфетку, возвращая себе самообладание.

— И кто же автор столь «интересной» идеи?

— Вдовствующая императрица.

Перед глазами возник Петергоф. Чем я ей не угодил? Вроде нормально же все было. Или это опять «отголоски» ее реакции на «Древо»?

— Любопытно, — резюмировал я. — Покушения, похищения, а теперь — женитьба. Творческий потенциал двора растет на глазах.

— Это не повод для иронии, Григорий.

Элен подалась вперед, рпошептав:

— Это преподнесут как высшую милость. Молодой барон, растущее влияние, сильные покровители… Вам нужно положение в обществе и приличный дом. Так это будет звучать официально.

— А между строк?

— А между строк — жена станет вашим персональным надзирателем.

Твою ж… Серьезно? Мало у меня нянек? Фигнер, Толстой с Воронцовым. Екатерина с матерью прямо выказывали свое покровительство. Куда еще? С ума сошли!

Такое ощущение, будто супруга в таком раскладе будет инструментом контроля. Она будет фильтром, через который пройдут все визиты, письма и разговоры. Но не проще Варвару переманить? Или она все же — моя по духу? Наверное, да. Ее не смогли «переманить», даже с учетом ее мужа.

Я так понимаю, что правильная жена способна снимать тонкую стружку сведений, даже не вникая в суть государственных тайн. Мария Федоровна не тратила бы свою «заботу» просто так. Что-то мне не нравится вся эта возня. Чушь же!

— И что? Уже и кандидатуру подобрали? — спросил я раздраженно.

— Точного имени нет, но круг очерчен. Первый вариант — обедневший, но древний род. Вам купят родословную, им — ваши капиталы и энергию. Второй вариант неприятнее: кто-то из ближнего круга императрицы. Преданная фрейлина с целым выводком родственников, повязанных обязательствами перед двором.

— Маленький филиал Гатчины прямо у меня в спальне? Очаровательно.

— Можно выразиться и так. Третий путь — дочь высокопоставленного чиновника или генерала. Брак, который сделает вас «своим» и предсказуемым. Вас боятся, Григорий, потому что вы слишком независимы. Вас хотят привязать к коновязи.

Элен говорила без злорадства, что еще больше напрягало. Она просто выкладывала передо мной схему.

— Есть еще московский след, — добавила она. — Семья, тесно связанная с патриотическими кругами. Через такой союз вас можно было бы мягко впустить в окружение Ростопчина.

Соседний зал по-прежнему жил своей праздной жизнью, а здесь, за нашим столом, мою судьбу уже расписывали по пунктам, будто ведомость в мастерской. И всё это на пороге войны, когда каждая секунда должна идти в дело.

— Вы можете нанести упреждающий удар, — вдруг произнесла Элен.

— И каким же образом?

— Жениться по собственному выбору. Опередить их.

О как. Элен в качестве жены?

— И на ком же, по-вашему?

Она молчала пару секунд.

— На Татьяне Лукьяновне, например.

Она сегодня в ударе просто. Даже не припомню когда последний раз удивлялся так много раз.

И почему Татьяна? Я вспомнил тот день, когда Элен с Татьяной встретились. Крыльцо якунчиковского дома, вежливость купеческой дочери, ее тихая забота о людях и взгляды, которыми они ос Элен обменялись.

— Вы шутите? — я постарался, чтобы голос звучал безэмоционально.

— Ничуть. Блестящая партия. Солидное состояние отца, ум, воспитание. И, насколько я могу судить, она к вам далеко не так равнодушна, как пытается казаться.

Чего? Татьяна? Не равнодушна? Ох уж эти женщины, везде видят то, что им хочется.

— Вы разглядели всё это за пять минут во дворе?

— Этого хватило с лихвой.

В ее тоне проскользнуло нечто новое. Ревность? Но это не была слезливая ревность. Элен сама подтолкнула меня к другой женщине, наблюдая за моей реакцией так, словно проводила химический опыт. Она не предлагала себя и эта отстраненность задела меня. Я понимаю, что нормальная девушка и не будет напрашиваться замуж, но все же — так преподносить отстраненно… Бесит!

— То есть вы всерьез советуете мне этот союз?

— Я лишь говорю, что это был бы понятный выход для вашего будущего… возможно, даже для сердца.

— Вы удивительная женщина, Элен. Пригласить на ужин, огорошить известием о женитьбе и тут же предложить кандидатуру невесты.

— Я никого не выбираю за вас. Если бы выбор стоял за мной, тон этого разговора был бы иным.

Она осеклась. Лакей, подошедший сменить тарелки, почуял напряжение и отступил с осторожностью. Я коснулся трости — саламандра помогла сосредоточиться.

— И каков бы был этот разговор? — спросил я вполголоса.

Элен не успела ответить. В этот момент к столу подошел какой-то человек.

Я повернул голову. Ростопчин.

Граф появился внезапно. Простой, одетый со вкусом, без излишеств, выглядел как обычный завсегдатай клуба, решивший поприветствовать знакомых. Я поднялся. Ростопчин отвесил поклон Элен, затем протянул мне руку. Хватка у него оказалась крепкой.

— Барон, рад случаю встретить вас здесь.

— Граф, — я ответил на рукопожатие. — Не ожидал увидеть вас.

— В этих стенах трудно остаться незамеченным. Но я не смею прерывать вашу трапезу.

Элен хранила молчание, но я чувствовал, как она подобралась. Фигнер за дальним столом превратился в натянутую струну. Если его заметили люди Ростопчина, обстановка снаружи скоро станет серьезнее.

Граф не стал тянуть время:

— Я давно искал возможности побеседовать с вами. Если ваши дела позволят, буду искренне рад видеть вас завтра у себя после полудня. Никаких приемов — просто разговор.

Я говорил, что не припомню, когда в последний раз столько удивлялся? Кажется, говорил. Да что происходит?

От таких приглашений инстинктивно хочется проверить, на месте ли часы. Отказаться, впрочем, нельзя — это выглядело бы либо трусостью, либо прямым оскорблением. К тому же я и сам хотел бы понять, что скрывается за маской этого человека.

— Благодарю за приглашение, граф. Буду в назначенное время.

— Прекрасно.

Еще один поклон Элен, краткий кивок мне — и Ростопчин удалился так же непринужденно, как и появился. Я сел, провожая его взглядом.

— Этого я не предвидела, — первой нарушила тишину она.

— Неужели?

— Григорий, я действительно не думала что он пригласит на встречу.

Я смотрел на нее, пытаясь понять, правду ли она говорит. У Элен всегда оставался запасной план. Даже если она не ждала Ростопчина, она наверняка уже понимала, в какую сторону качнется маятник.

— Похоже, ваше всеведение дает осечки, — заметил я.

Девушка грустно улыбнулась.

— Я никогда не претендовала на роль оракула. Но Ростопчин просто так к столу не подходит. Зачем вы ему?

— Думаю, завтра я это выясню.

Пока в общем зале Английского клуба продолжалась жизнь с раскатистым хохотом и спорами до хрипоты, за нашим столом было тихо. Лакеи меняли блюда, но вкус еды перестал существовать.

Элен глядела куда-то сквозь пламя свечей. Снаружи в ней ничего не переменилось. Но после появления графа даже ее молчание было мрачным.

Я тоже думал, разглядывая Элен. О Ростопчине не хотелось думать сейчас. Ну не убьют же меня в его доме? Чушь ведь. Что-то многое сегодня мне кажется абсурдным.

Элен была красива, что ни говори. Я мысленно задал вопрос о том, зачем я ей нужен. Ведь она достаточно образована и состоятельна. Перед ней даже закрытые клубы открывают двери. Ага, а еще она умеет манипулировать. Перед глазами стоял Лодыгин.

Давыдов уже отправил мальчишку в гусарский полк — под жесткую руку и холодные ветра, где из него либо выбьют дурь, либо он окончательно сломает себе шею. Глупый и самолюбивый, но не подлец — и к той злополучной дуэли он пришел не по своей воле. Его пьяная исповедь ясно дала понять, что парня аккуратно подвели к обрыву и позволили сделать шаг. А за обрывом ждал я.

Покрутив в пальцах бокал, я решился.

— Хочу спросить о Лодыгине.

Элен даже не вздрогнула, только медленно подняла глаза.

— Знаю. Было бы странно, не задай вы этот вопрос.

Вот даже как? Вместо того чтобы юлить, ссылаясь на пылкость юноши или светские недоразумения, она спокойно подтвердила мои догадки?

— Я помогла ему решиться.

— «Помогла»? — я едва сдержался, чтобы не повысить голос. — Красивое слово.

— Да, красивое. При этом — верное.

— Вы его использовали.

— Да.

Признание прозвучало буднично, и это злило. Элен не защищалась и не искала сочувствия. Она просто констатировала факт.

— Он был влюблен в вас.

— Я знаю.

— И вы пустили это в работу.

На мгновение она опустила глаза.

— Да.

Пока я сидел с раскрытым ртом, я слушал откровения Элен. Ее мотив оказался одновременно прост и страшен. В тот вечер Коленкур должен был встретить свою смерть, и мое присутствие рядом превратило бы меня в мишень. Слишком заметный, связанный с Екатериной Павловной, обросший врагами — я был первой кандидатурой на роль козла отпущения. Мои враги повесили бы на меня всех собак. Громкий скандал с дуэлью создавал необходимую завесу.

Мне сделали алиби. Ее честность удивляла. Будь это ложь или жеманство, я бы просто встал и ушел. Но Элен не пыталась обелить себя, она выложила все как есть.

— Вы решили за меня, что мне нужна такая защита. И решили за него, что его жизнью можно распорядиться. Я правильно понимаю?

— Да, — она вздохнула. — Коленкур должен был исчезнуть. Ваше имя не должно было быть рядом с его трупом. Всё остальное — цена.

В этот миг я впервые увидел человека, который давно стер границы между добром и злом. Она могла толкнуть юнца под пули, искренне веря, что спасает меня.

— Лодыгин сейчас в гусарской линии, у Давыдова, — произнес я после долгой паузы. — Под присмотром.

— Это лучшее, что могло с ним случиться.

— Учитывая обстоятельства — пожалуй.

Я смотрел на ее лицо и не видел в нем торжества, только усталость.

— Вы могли сказать мне раньше.

— Когда?

А ведь правда, когда? На балу, в письме или на крыльце якунчиковского дома такие вещи не произносятся.

— Я не прошу прощения, — добавила она. — Просить о нем сейчас не честно.

Я отвел взгляд к окну. В стекле призрачно двоились отражения свечей и очертания ее плеча.

Ужин завершился. Говорить было больше не о чем. Мы вышли в коридор.

На выходе прохлада чуть отрезвила. В свете фонарей хрустел снег, Давыдов со своими людьми стояди у карет, соблюдая деликатную дистанцию. Фигнер занял позицию у дверей.

Я проводил Элен к ее экипажу. У самой дверцы я протянул руку, чтобы помочь ей сесть в карету. Она не сделал и шагу к карете, развернулась ко мне.

— Вам не следовало так поступать с Лодыгиным, — всё же выдавил я.

— Знаю.

— Но вы бы повторили это снова?

Она посмотрела на меня явно без тени раскаяния:

— Если бы на кону стояла ваша жизнь — да.

Она сумасшедшая. Иного объяснения я не нахожу. Элен вдруг порывисто потянулась ко мне и прильнула к губам. В этом поцелуе было обжигающее отчаяние. Я ответил, подчиняясь какому-то древнему инстинкту. Ладонь сама легла на ее талию, чувствуя, как Элен чуть дрожит.

А в следующую секунду она оттолкнула меня, дверца кареты захлопнулась перед носом. Кучер тронул лошадей, и экипаж растворился в темноте, звеня бубенцами.

Я стоял у Английского клуба, чувствуя на губах вкус ее губ. Фигнер и Давыдов хранили молчание. За что я был им благодарен. Они явно все видели, но вели себя максимально деликатно.

Проведя ладонью по лицу, я посмотрел вслед исчезнувшей карете.

— И что это было? — прошептал я.