Глава 19

В закрытом экипаже, под мерный стук колес, я тщетно пытался избавиться от фантомного ощущения поцелуя Элен. Это воспоминание мешало сосредоточиться. За десятилетия в ювелирном деле я привык препарировать проблемы. С людьми эта логика пасовала. Женщина способна за один вечер вывалить на тебя новость о скорой женитьбе, признаться в манипулировании с Лодыгиным, при этом обосновать это заботой о твоей безопасности, поцеловать у кареты и умудриться захлопнуть дверь кареты пере носом.

Оставалось только сидеть в темноте и пытаться собрать разрозненный части картины в единое целое.

Напротив хмуро молчал Фигнер. Иногда уличный фонарь выхватывал из мрака то острую скулу, то воротник шинели, то неподвижную руку на колене. Фигнеру хватило беглого взгляда, чтобы оценить мое настроение за этот вечер, радостно, что лезть в душу с догадками он не собирался. Снаружи держались люди Давыдова. Сам Денис кружил, высматривая засады с такой дотошностью, которая в мое время называлась бы занудством. Ворчит, ругается, ищет подвох в каждой тени, при этом в деле надежен.

Мне бы сейчас его настрой.

Намерение Марии Федоровны женить меня раздражало. Одна только фраза уже вывала зубовный скрежет. С каждым повторением фраза утрачивала комизм.

Женить. Тьфу!

Лучше бы арест или ссылку придумали и то легче увернуться от такой неприятности. Но женитьба, причем, как способ поставить подконтрольную дверь в мой собственный дом — это просто на грани безумства.

Жена в этом веке является продолжением рода. Она ведь будет встроенным регистратором событий, если можно так выразиться. Она знает распорядок, фиксирует визитеров, замечает, от каких писем у мужа меняется лицо и кого велят провести через черный ход. А если за супругой стоит «правильная» родня и благодарность вдовствующей императрице, то половина хозяйства начнет смотреть в рот Марии Федоровне.

Вдовствующая императрица была хитра, ее проницательность делала ее опасной.

Еще и кандидаток наверняка назначила. Обедневший старый род, либо тихая девица из придворных. А возможно дочь генерала. Любой вариант бесил. Меня собирались вписать в рамку. Барон Саламандра должен стать предсказуемым элементом системы. Если нельзя войти в мастерскую через парадную, они войдут в мой быт через спальню.

Тьфу!

Я криво усмехнулся, глядя в окно на проплывающие тени домов. Радости в этой догадке не было. Еще и Элен «дровишек» подбросила.

Татьяна… Дочь Якунчикова была хороша, да. Купеческая порода, хозяйская рука. Я видел, как она содержит дом одним взглядом усмиряя челядь. Прошка у нее ходит по струнке, на Ивана она смотрит без жалости, зато с вниманием, которое он заслуживает. Все эти логические доводы в пользу такого брака были существенны.

Но почему-то вместо выгоды я вспоминал, как звучал ее голос в передней и как она опускала глаза, когда мой взгляд задерживался на ней. Мысль о тайном венчании, поданная Элен упорно не желала исчезать. Да чушь же. Тем более, по ней видно, что она равнодушна ко мне. Ни разу не была замечена в лишнем взгляде.

Поэтому брак с ней был авантюрой, при этом несправедливой по отношению к самой Татьяне. Она заслуживала быть личностью, а не щитом от императорских амбиций.

Экипаж тряхнуло на выбоине. Трость соскользнула, набалдашник больно ткнул в бедро, и я почти обрадовался этой резкой вспышке. Боль не заигрывает и не дает советов.

Переведя дыхание, я заставил себя вернуться к Лодыгину. С ним ситуация выглядела совсем скверно. Еще до откровений Элен было ясно:, что парня использовали «втемную». Не сам он выдумал эту дуэль. Его аккуратно подтолкнули, нашептали про оскорбленную честь и прекрасную даму. Таким юнцам достаточно предложить красивую роль, и они сами бросятся в пекло.

Она помогла ему решиться. Хотелось ненавидеть ее за это, но не получалось. Ведь в ее грязной игре была идея о моем спасении. Она поставила на кон жизнь Лодыгина и мою собственную ради тактической выгоды. Случай на дуэли — это слепой судья, ему плевать, кто умнее. Но в этом жесте была кровавая, циничная, искренняя забота человека, привыкшего достигать цели любой ценой.

Я не знал, как на это реагировать.

Фигнер чуть повернул голову, выходя из оцепенения.

— Граф к вам подходил, — произнес он, нарушив тишину.

— Да, приглашал на беседу, — задумчиво ответил я.

— Приглашал на беседу?

— Завтра после полудня, — коротко ответил я. — Придется ехать.

Фигнер снова уставился в окно.

— К утру составлю маршрут. И определим сопровождение.

— Опасаетесь за мою шею?

— Риск велик.

Не думаю, что риск есть, ведь в доме Ростопчина меня не будут душить в подвале. Но в своем доме хозяин всегда доминирует: его мебель, его слуги, его правила. Даже чай там служит оружием.

Экипаж наконец въехал во двор Якунчикова.

Ворота открылись после короткой перепалки кучера со стражей. Глядя на знакомые контуры строений, я ощутил странное облегчение. Этот дом за последние два месяца пропитался моим присутствием: здесь лежали мои чертежи, здесь зализывали раны мои люди, здесь же рождались мои тревоги. Место не было мне чужим. При этом, гостеприимство купца поражало. Малейшая попытка намека на то, что я съеду и сниму дом встречалась неподдельной обидой с его стороны. Я же хотел дождаться выздоровления Ивана. Беверлей сказал, что через пару недель отпустит его в мое расположение, а пока ему нужен присмотр.

Давыдов уже стоял у крыльца.

— Наконец добрались, — буркнул он.

— Ростопчин звал на завтра, — огорошил его Фигнер.

Денис негромко выругался и отвернулся к лошадям.

— Начали с бабьих записок, кончили графским приемом. Дрянное предчувствие.

— Солидарен с вами, Денис Васильевич, — покосившись на меня, произнес Фигнер.

Давыдов посмотрел на него.

— Людей возьмем больше, но в глаза лезть не будем. У графа лишние сапоги у порога быстро заметят.

Они понимали друг друга с полуслова. Один контролировал пространство, другой — тактику. Оба знали, что завтрашний бой будет за позицию. Главное, не пропустить момент, когда тебя начнут «двигать» на политической доске.

Я поднялся в дом. В коридорах царила особая, «слоистая» тишина, присущая купеческим домам, где-то на периферии слышался шепот прислуги, плеск воды и скрип половиц. Здесь всегда кто-то бодрствовал.

Я подсознательно искал взглядом Татьяну Лукьяновну, но лестница была пуста. Не знаю почему. Это все Элен голову запудрила.

В своей комнате, избавившись от плаща и перчаток, я долго стоял напротив окна. Сон не шел, в голове было тесно от мыслей, на губах еще горел поцелуй.

Внизу, в сарае, покоилась «Аврора». Я прикрыл глаза, рисуя ее в своем воображении. Насос на задней площадке казался органичной частью машины. Редуктор, баллоны, кожаные прокладки. Месяцы труда ушли на то, чтобы заставить железо работать как надо. Насос качает, винтовка бьет в цель, Прошка фиксирует данные. Там, в металле, был порядок.

А здесь, вокруг — хаос.

Императрица с ее матримониальными планами. Элен с ее «идеями» о кандидатах на женитьбу. Татьяна, ставшая константой в моих уравнениях. И Ростопчин еще. С ним вообще ничего не понятно. Может хочет свою родню мне сосватать? Да нет, чушь. Я уже везде невест буду видеть. Ох уж эта Элен, вспудрила же мозги, ведьма.

Я оперся на подоконник. Завтра предстояла встреча с человеком, который опаснее грабителей. Тать хотя бы показывает нож, Ростопчин же заговорит тебя так, что ты сам подставишь горло под невидимое лезвие.

На следующий день, ближе к полудню у крыльца стоял закрытый экипаж. Уходящая зима не баловала теплой погодой, но утро выдалось ясным, свет, отражаясь от наста, слепил глаза. В таком освещении Москва выглядела обманчиво строгой.

В передней я застегивал перчатку, вполуха слушая приглушенные голоса за дверью. Визит к Ростопчину не вызывал энтузиазма. Страха я не испытывал — во всяком случае, в привычном его смысле. Но нервишки шалили, да, этого не отнять.

Фигнер вошел без стука.

— Мы готовы, — доложил он. — Поедем кружным путем. Обратную дорогу выберем по обстоятельствам.

— Сколько наших?

— Двое впереди, пара в арьергарде. Возле графского дома лишнюю охрану показывать не будем.

— Разумно.

В принципе, логично, избыток вооруженных людей у подъезда Ростопчина выглядел бы открытым вызовом, либо как признанием собственного мандража. Ни то, ни другое в мои планы не входило.

Давыдов, стоя у окна, буравил сугробы подозрительным взглядом. Кожаная перчатка никак не поддавалась, и он с остервенением его мучил.

— Пора трогаться, — бросил я.

— Знаю, — буркнул Денис. — Оттого и злюсь.

— На меня?

— На ситуацию. Не нравится мне граф.

Я не сдержал усмешки.

— По-вашему, у графа так уж опасно?

— У него опасно по-особенному. Поговорить могут так, что к вечеру вся Москва будет обсуждать признания, которых вы никогда не делали.

А об этом я не подумал. Ведь Ростопчин обставил приглашение в Английском клубе вежливо, еще и при свидетелях.

Я взял трость. Нога вела себя прилично, если не перегружать. Несмотря на бессонную ночь, в голове воцарилась ясность. Даже несмотря на то, что Элен, императрица, Лодыгин, Татьяна, Ростопчин — все участники этой партии плотно обступили меня со всех сторон.

Тишину коридора нарушил негромкий перезвон ключей, появилась Татьяна. Темная шаль на плечах, уверенные движения и отсутствие суеты в движениях. Она вполне могла проследовать мимо, однако на этот раз замедлила шаг и остановилась.

— Григорий Пантелеевич.

Я обернулся.

— Татьяна Лукьяновна?

Она скользнула взглядом по мне, затем по моим спутникам.

— Вы направляетесь к графу Ростопчину?

Она-то откуда знает? Я покосился на Фигнера с Давыдовым. Судя по смущенно отведенным глазам Давыдова, это он проболтался. Вот же ж… а еще партизан.

Я посмотрел на Татьяну.

— Именно так.

— Простите мою дерзость, если слова придутся не к месту.

— Слушаю вас.

Ключи в ее руке звякнули, но она тут же сжала их в кулаке.

— Будьте осторожны с Ростопчиными.

Давыдов перестал терзать перчатку. Фигнер медленно поднял голову. Татьяна говорила буднично, эта интонация заставляла вникать в каждое слово.

— В Москве их дом в чести, — продолжала она. — К ним тянутся, их мнение ловят на лету. Но есть такие места, где гостя принимают слишком радушно лишь для того, чтобы он незаметно стал инструментом.

Я сузил глаза. Не припомню, чтобы она сама давала советы. Такое впервые. Волнуется?

Чуть переведя дыхание, она добавила:

— После таких визитов город наполняют те сплетни, что нужны Ростопчину.

Интересно. Так рассуждает дочь серьезного коммерсанта, с малых лет усвоившая, как оброненное за обедом слово обваливает цены, крушит репутации приказчиков или расстраивает выгодные сделки. В салонах это называли «общественным мнением». В купеческой среде знали истинную цену вопроса, ведь неверный пересказ равен потере доверия и закрытым дверям.

— Ваш отец придерживается того же мнения? — поинтересовался я.

— Отец — человек опытный. Да и я успела насмотреться.

— Значит, доверия к графу у вас нет?

Она помедлила с ответом.

— Я не вправе судить такого человека. Но в Москве хватает тех, кому не нужно лгать, чтобы вывернуть дело в свою пользу.

Давыдов одобрительно хмыкнул. Татьяна даже не повела бровью — она обращалась лично ко мне. И я вдруг кожей почувствовал это «мне». После вчерашнего вброса Элен имя Татьяны Лукьяновны зацвело особыми красками. Элен метко попала в точку, которую я сам старательно обходил вниманием.

Женитьба на Татьяне. Безумие? Безусловно. Оскорбительно для нее? Не думаю. И все же теперь, глядя на нее, я не мог просто отмахнуться от этой мысли.

Я видел перед собой тяжелую шаль на плечах, выбившийся темный локон у виска. Она стояла перед нами, не повышая голоса и не претендуя на лидерство, при этом не отступая ни на шаг.

Я задержал взгляд дольше, чем предписывал этикет. Татьяна это заметила. По ее лицу прошла едва заметная тень, кажется, краска прильнула к щекам. Она опустила глаза к ключам, поправила рукав и еще сильнее выпрямилась. Эта подчеркнутая неподвижность выдавала ее с головой. Ей есть что скрывать.

Я отвел взгляд скорее из чувства самосохранения, чем из вежливости. Давыдов внезапно проявил живейший интерес к застежке своего ремня. Фигнер остался невозмутимым.

— Благодарю за предостережение, — произнес я. — Я приму это к сведению.

Татьяна снова посмотрела мне в глаза. Сдержанность к ней вернулась, но я больше ей не верил.

— Прошу вас, будьте предельно осторожны.

— Постараюсь.

Она едва заметно нахмурилась.

— Григорий Пантелеевич. В делах с Ростопчиным случай — плохой союзник.

Это было сказано с такой убежденностью, что Давыдов не выдержал и фыркнул:

— Вот это наш масштаб!

Татьяна, кажется, осознала, что переступила грань, но отступать не стала.

— Простите мою резкость.

— Я благодарен за заботу обо мне.

На мгновение ее взгляд потеплел.

— В таком случае жду вас на ужин. Сегодня батюшка затеял что-то необычное.

Я улыбнулся

— Вашему дому и так с лихвой досталось хлопот из-за моего присутствия, — заметил я.

Татьяна ответила на улыбку.

— Это приятные хлопоты.

Таким непринужденным разговором она закончила и ушла. Девушка распорядилась насчет теплой воды для матери, велела не загромождать переднюю. Голос вновь обрел хозяйский интонации, дом поглотил ее обратно.

Давыдов дождался, пока она скроется на лестнице, и только тогда подал голос:

— Григорий Пантелеевич.

— Да.

— Ехать пора.

Я поправил шляпу, перехватил трость поудобнее и направился к карете. Лошади переминались с ноги на ногу, выдувая густые клубы пара. Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить экипаж. Фигнер помог мне подняться в карету.

Давыдов придержал дверцу.

— У графа больше слушайте. Говорить будете потом.

— Слушаюсь.

Я скрыл иронию в голосе.

— Ни на что не соглашайтесь. Даже если предложат сущий пустяк.

Я промолчал.

Дверца захлопнулась. Экипаж тронулся, и знакомые очертания двора поплыли мимо.

Дорога к особняку Ростопчина прошла в напряженном молчании. Фигнер глазел на улицу, отмечая каждый поворот. Давыдов остался снаружи. В карете без его ворчания было пусто. Странная штука: когда Денис рядом, кажется, что шума слишком много, но стоит ему исчезнуть — и плотность воздуха будто падает.

Предупреждение Татьяны было своевременным. А с учетом того, что она никогда сама не напрашивалась давать советы — это еще больше привлекало внимание. Образ девушки не желал растворяться. А ведь для купеческой дочери ее заявление было актом неслыханной смелости. Она вышла к трем мужчинам и сказала то, что считала важным, не заботясь о приличиях. Я поймал себя на том, что анализирую не только ее слова, и разозлился.

Экипаж плавно остановился у подъезда. Особняк Ростопчина был каким-то практичным что ли. К моему удивлению, здесь был порядок, чистый подъезд, вышколенные слуги, даже суеты никакой не было. Богатство не выпячивали — оно просто присутствовало, как привычка к власти.

Я вышел из кареты.

Давыдов возник у дверцы, как из-под земли.

— Остаюсь у крыльца. В дом полезу только в крайнем случае.

— Надеюсь, обойдемся без осады.

Он что-то ядреное буркнул и отошел. Фигнер довел меня до передней, где его приняли с подчеркнутой учтивостью. Выбрав позицию, с которой просматривалась лестница и вход, он замер, превратившись в элемент декора. Слуги предпочли этого не заметить.

Меня провели в гостиную. Обстановка была функциональной и дорогой: шкафы, забитые книгами, добротная мебель со следами активного использования. На каминной полке тикали массивные часы. У стены я заметил огромную карту Европы. Виднелись затертые края и мелкие пометки на полях, явно рабочий инструмент.

Едва я собрался рассмотреть пометки, в гостиную бесшумно вошла хозяйка. Екатерина Петровна Ростопчина несла себя с достоинством. Эта женщина привыкла управлять огромным механизмом большого дома.

— Барон, граф скоро будет. Прошу вас, располагайтесь. Надеюсь, дорога не была слишком утомительной?

— Благодарю, вполне сносно.

Она взглянула на меня с мягким участием.

— Как ваша рана? Все еще беспокоит?

— Уже лучше, спасибо.

Жестом она указала на глубокое кресло. Умная женщина. С такими нужно держать ухо востро: пока граф работает словом, его жена создает среду, в которой человек незаметно для себя расслабляет плечи. Татьяна оказалась права — здесь принимали слишком хорошо.

Ростопчин вошел через несколько минут. Передо мной был уже не тот паяц, что блистал на балу.

— Признателен, что нашли время, Григорий Пантелеевич.

— Благодарю за приглашение, Федор Васильевич.

Екатерина Петровна убедилась, что чай подан, обменялась с мужем коротким, информативным взглядом и удалилась. Граф сел напротив, подчеркивая, что это будет дружеская беседа, никакой официальщины.

— Клуб — не самое удачное место для серьезного разговора, — начал он.

— Согласен. Избыток свидетелей.

— Именно. А дело у меня к вам приватное.

Я выжидательно замолчал. Ростопчин перевел взгляд на карту. Он будто размышлял о том, стоит ли начать с главного или надо заходить издалека.

— Следите за новостями из Европы?

— Только если есть время.

— Мир трещит по швам. Бонапарт перекраивает границы, как старый портной, — бесцеремонно и грубо. Ольденбург, торговая блокада… Договоры для него ничего не стоят. Пока мы пишем ноты, он передвигает полки.

Эко его занесло. Видимо, решил все же начать издалека. Ладно, поиграем в ваши игры, граф.

— Войны вряд ли избежать.

Граф посмотрел на меня с интересом.

— Знаете, на балу вы вызвали у меня раздражение.

О как. Зато честно.

— Не хочу казаться грубым, но это было взаимно.

Ростопчин задорно рассмеялся. Он пододвинул к себе чашку и отхлебнул чай.

— Москва чует грозу. Купцы считают убытки, дворяне негодуют, военные в ожидании, каждый тянет одеяло на себя. А тут еще вы со своим чудом.

Я поставил чашку. Ростопчин подводил к главному.

— Вы говорите об «Авроре»?

— О ней, да. О ней судачат все. И те, кто видел, множат слухи; и те, кто не видел — приумножая слухи.

Для Ростопчина сплетни были материалом, из которого он лепил общественное мнение. Профессиональный манипулятор понимал силу символа. «Летящая Аврора» с ее эмблемой был политическим инструментом.

— Машина еще требует доводки. Испытания холодом, грязью, длительными переходами… Это не аттракцион, — отрезал я.

— Я и не смотрю на нее как на игрушку.

Я машинально глянул на дверь. Ростопчин перехватил мой взгляд.

— Не беспокойтесь. Все, что я захочу обнародовать, я сделаю без помощи подслушивающих слуг.

В комнате как будто похолодало.

— Машина русская? — спросил он вдруг.

— Русские руки, русские головы. Кулибин, Черепановы, Екатерина Павловна с ее связями и ресурсами.

— И вы.

— И я.

Граф видел как «Аврора» вписывается в имперский миф.

— Она под покровительством великой княжны, — напомнил я.

— Сильный покровитель, не спорю. Но из-за этого Москва воспринимает ее как «тверскую диковинку». Чужую. Если вещь может служить России, она не должна принадлежать одному кругу.

Мы подошли к главному, как мне видится.

— Вы хотите участвовать в проекте? — спросил я напрямую.

Ростопчин не ответил сразу. Я видел, как он примеряет следующий ход, словно ювелир, оценивающий чистоту камня перед первой огранкой. Он еще несколько минут рассуждал о московских слухах: о «чертовой пружине» внутри машины, о «немецких хитростях». Он не смеялся над глупостью толпы, он уважал ее как стихийную силу, которой нужно уметь управлять.

Я не перебивал и ждал пока он перейдет к сути. Ростопчин не разочаровал.

— Сколько стоит ваша машина?

Я медленно поставил чашку на столик.

Вот так, Толя, прямо в лоб. Без экивоков.

Граф смотрел в упор. Если бы речь шла о поставке стали или партии драгоценных камней, я бы оценил такую конкретику. Но «Аврора» давно переросла статус товара.

— Сейчас она не продается, — нехотя ответил я.