Глава 20

Я не хотел настраивать его против себя, но другого ответа я ему не мог дать.

Ростопчин даже не дрогнул. Его чашка опустилась на блюдце, да рука соскользнула с подлокотника.

— Назовите сумму.

— Дело не в деньгах.

— Сумма может быть внушительной.

— Охотно верю.

— Тогда что?

Я еле сдержал вздох. Не хотелось отталкивать интерес графа, ведь он мог испортить репутацию «Авроры», судя по тому, что я о нем знаю. С другой стороны, впереди война. Его мнение не столь важно.

— Механизм связан не только со мной, — ответил я. — В «Аврору» вложен труд Кулибина. В работе участвуют многие мастера. Но дело даже не в этом. «Аврора» имеет покровительство…

Ростопчин прищурился.

— Великая княжна.

Имя Екатерины Павловны он вбросил, будто проверяя реакцию.

— Да.

Граф вновь коснулся чашки, но пить не стал.

— И все? Кулибин, мастера и покровительство?

— Самое главное — сырость конструкции. «Аврора» пока не предназначена для того, чтобы перегнать ее в другой двор и велеть кучеру катать гостей. Это опытный образец, требующий ухода. Стоит ей развалиться на первой же кочке, назначат виновных. По Москве пойдет гулять слава о том, что Саламандра мастерит хлипкие игрушки.

Ростопчин не перебивал, он будто лишь изучал меня, как диковинный прибор.

— Вы боитесь дурных слухов?

— Скорее, спешки.

— Понимаю.

Граф задумчиво постучал пальцем по подлокотнику. Я чуть расслабился, вроде удалось сгладить отказ.

— А ведь вы, Григорий Пантелеевич, пропитались петербургским духом. Москва — не Петербург. Здесь смотрят сперва на человека, а уж после — на его бумаги.

Я приподнял бровь, не понимая к чему он клонит.

— Михаил Михайлович большой любитель порядка, — произнес он. — Этого у него не отнять. Да только у Сперанского Россия выходит гладкой на бумаге. Люди превращаются в строки, дела — в столбцы, каждый сверчок знает свой шесток. Будто не живая страна, а немецкая контора.

Я хранил молчание. Капкан захлопнулся: начнешь защищать Сперанского — запишут в «его люди». Согласишься — признаешь, что от покровителей можно откусывать по кускам.

— Вы не согласны? — дожал Ростопчин.

— Не имею привычки судить о людях.

— Осторожно.

Я слегка повел плечом.

— Вы ведь с ним связаны.

— Он поддерживал проекты, которые находил полезными для государства.

— А вам лично?

— И мне тоже.

— Стало быть, есть долг?

— Не припомню, чтобы я был ему должен.

Ростопчин едва заметно усмехнулся.

— В Москве к Сперанскому доверия нет. Его ставленники обожают поучать, как нам жить, а у нас этого терпеть не могут. Русского человека в рамки не втиснешь.

— Не втиснешь, — подтвердил я.

— А они пытаются.

Граф задержал на мне взгляд, затем переключился на карту Европы, висевшую на стене.

— России нужны и мастера, и арсеналы. Но война — это не только железо.

— Разумеется.

— Русский человек выстоит, пока верит в Бога, в Государя. Пока ненавидит врага всей душой.

В голосе графа прорезалась страсть. Он говорил как человек, которому важно быть услышанным.

— Я и не думал спорить, — заметил я.

Ростопчин удивленно вскинул брови:

— Совсем?

— Человек без веры и злобы долго не продержится. Однако и голодному фанатику далеко не уйти. От одной только ненависти к Бонапарту лошадь овса не получит, а раненому от патриотической речи в лазарете легче не станет.

В камине с треском лопнуло полено. За дверью прошелестели шаги слуги и затихли в глубине коридора.

— У нас есть средства. Люди, земли, купеческие капиталы. Здесь дела вершатся без петербургского бумагомарания.

— Я уже оценил это. Купец Якунчиков споро ведет дела.

— Якунчиков — это только одна усадьба. Москва — нечто большее. Работайте здесь.

Предложение прозвучало просто. Кажется, именно к этому он и подводил после отказа в продаже «Авроры». Ох уж эти графья, кружат-кружат.

— Я и так работаю здесь, пока того требует нужда.

— Не так. Создайте московскую мастерскую. Я помогу.

— В чем именно?

— В предоставлении помещений. В связях с заказчиками. Даже в управлении слухами, если понадобится обелить ваше имя. Купцы обеспечат приток денег, дворяне — престиж. Литейщики, кузнецы, часовщики — лучшие мастера будут перед вами. И не придется воевать с мелкими чиновниками.

Хитер граф, не отнимешь. Ловушка была расставлена хитро. Опасно принимать такое предложение, но и отвергнуть его с ходу — сродни оскорблению. Умных людей покупают тем, что подсовывают человеку то, в чем он нуждается.

— Какой ценой? — спросил я прямо.

Ростопчин даже не подумал юлить.

— Оставьте петербургские кружки.

— Кружки? Я не принадлежу ни к одному из них.

— Не юлите.

— Скажу по-другому: я не намерен менять одну зависимость на другую.

— Я предлагаю опору.

— Защита и деньги — это и есть золотые цепи, граф.

Моя прямота его не задела, в глазах промелькнуло одобрение.

— Быстро соображаете.

Я промолчал.

— Тогда представьте и другое. Оставаясь при Сперанском и Великой княжне, вы обрекаете себя на вечную настороженность Москвы. Но стоит городу признать вас своим мастером, как дела пойдут намного легче.

— Легче для кого?

— Для вас. И для общего блага.

Разговор приобрел жесткую тональность. Покупать машину он передумал, ровно как и засыпать меня обещаниями. Ростопчин искал уязвимость в виде тщеславия и амбиций.

— Вы много умеете, — произнес он. — И, пожалуй, слишком много знаете для человека, который избегает прямо выбирать сторону.

А вот и первый по-настоящему прицельный выстрел.

Я конечно мог бы ответить резко, напомнить, что у него самого сторон больше, чем у игральной кости. Что «Москва» в его устах подозрительно часто означает его личный круг. Что вера без материальной базы будет сотрясением воздуха. Но это была бы минутная победа, сулящая долгие проблемы.

Я выбрал скучную правду:

— Моя сторона — дело, которое сделает Империю сильнее.

— Этого недостаточно.

— А как по мне — вполне.

Ростопчин откинулся на спинку кресла. Возникший в дверях слуга доложил, что Екатерина Петровна интересуется, не желают ли господа свежего чая. Я заметил, что остервенело сжимаю набалдашник трости, и заставил себя расслабить пальцы.

Хозяйка дома вошла. Появился свежий чай и сладости. Она заботливо поинтересовалась моим самочувствием.

— Благодарю вас, сударыня. Я в полном порядке.

— Не буду вам мешать.

Она мягко улыбнулась. Ростопчин проводил ее взглядом, полным признательности. В этом доме каждый исполнял свою роль. Даже паузы подавали точно в срок.

Когда за ней закрылась дверь, напряжение спало. Ростопчин неторопливо поднял чашку.

— Я не требую ответа немедленно.

Давление исчезло, но от темы он не отказался.

— Я обдумаю ваши слова, — произнес я. — В этом есть рациональное зерно.

— Рад слышать. Я умею ждать.

Эта фраза мне не понравилась. Я поднялся.

— Благодарю за прием, граф.

Ростопчин встал следом.

— Приятно было побеседовать. Познавательный вышел разговор.

— Согласен.

— Надеюсь, не последний.

Мы обменялись поклонами. Вроде бы разговор получился вполне сносным, отказ получен, мосты не сожжены. Однако, выходя из гостиной, я кожей чувствовал, что Ростопчин не отступился.

На крыльце воздух ударил в лицо освежая голову. За тяжелыми дверями остался скользкий граф. А здесь ранний март расставил все по местам.

У дороги чернел подтаявший снег. Под копытами лошадей хлюпала бурая каша, а водостоки к вечеру вновь схватывались ледяной коркой. Зима, хоть и цеплялась за тенистые углы дворов, явно теряла власть.

Нынешняя Москва напоминала эту предвесеннюю распутицу. Снаружи — морозный фасад и родовитые фамилии, а внутри уже тронулось, пошло тяжелыми пластами грязное движение. Скоро все поплывет: и дороги, и репутации.

Фигнер зстоял у экипажа. Давыдов, стоя чуть поодаль, вполголоса распекал кого-то из своих. Стоило мне показаться на ступенях, как оба синхронно вскинули головы, оценивая мой вид. Жив, цел, во взгляде нет злости — значит, дуэльные пистолеты не потребуются.

— Чего хотел граф? — спросил Давыдов сразу как я подошел к карете.

— «Аврору».

Денис на секунду запнулся, не сразу сообразив, о чем речь.

— Самобеглую каляску?

— Ее самую.

Давыдов сочно выругался.

— Торговался?

— Сперва предложил выкупить. Получив отказ, заговорил о создании московского образца или мастерской, если я правильно понял.

Фигнер хранил молчание. Он терпеть не мог уличных расспросов под прицелом чужих окон. Распахнув дверцу экипажа, он помог мне сесть и устроился напротив. Давыдов остался со своими людьми, дверца захлопнулась. Особняк Ростопчина медленно поплыл назад за мутным стеклом.

Некоторое время в карете было тихо. Нужно было переплавить сумбурную встречу в выводы. Ростопчин действовал тонко, вед он не угрожал ничего толком не обещал. Он искушал возможностями, от которых не в силах отказаться человек дела. Дворы, станки, обученные руки, защита от столичных козней и доступ к московской мошне. Все что превращает смелую идею в готовый проект. Соблазнительно? А то!

— Он намерен втянуть вас в свой круг, — нарушил молчание Фигнер, когда я вкратце рассказал ему наш разговор.

— Да, возможно, я бы на его месте тоже так поступил.

— Он действует не нахрапом.

Фигнер отвернулся к окну, за которым мелькали серые сугробы.

— Граф опасен не тем, что заберет механизм, — произнес Фигнер после долгой паузы. — Железо можно спрятать или разобрать. Страшнее, если он перекупит людей.

Это кого? Якунчикова? Или Кулибина. Последнего не возможно купить, это титан, которому никакие коврижки не нужны.

Я вздохнул.

— Он просто начал прощупывать почву.

— Значит, «Аврору» нужно оберегать пуще прежнего. Увеличить охрану. Меньше лишних слов, больше дела.

Я невольно усмехнулся:

— Меньше слов? В Москве?

— Попытка — не пытка.

Мы замолчали. Я не думаю, что граф дойдет до банальной кражи машины, это уж совсем абсурдно.

Добравшись до подворья Якунчикова, Фигнер сжато поведал итоги разговора.

Давыдов сплюнул в талый снег и жестом подозвал старшего охраны. Распоряжения посыпались как из рога изобилия: лишних к сараю не подпускать, конюхам и дворне ошиваться рядом запретить под страхом порки.

Я вошел в дом, чтобы переодеться. Сюртук, накрахмаленный жилет и перчатки, все эти душные слои светского этикета, отправились на спинку стула. Рабочая куртка легла на плечи. В ней исчезала нужда казаться вежливым; оставалось чистое действие, которого так требовал разум. Когда в мыслях становится слишком тесно от чужих интриг, лучшее лекарство — занять руки.

От одежды еще веяло отзвуками разговора: Москва, Сперанский, государственная польза… Достали эти интриги. Каждое слово Ростопчина, произнесенное вроде бы вскользь, липло к коже. Но рабочая куртка пахла иначе, маслом и угольной пылью.

Во дворе было оживленно. Вместо снежного хруста под сапогами раздавалось чавканье мокрой земли и легкий треск ледяной корки.

В сарае было холодно и тихо. «Аврора» стояла на своем месте. После роскошного убранства ростопчинского дома она казалась невзрачной, потемневшее дерево, матовый металл кожухов, следы масла на раме насоса, насосная станция на задней части. Но в этой простоте и заключалось спасение. Машине не нужно было доказывать свою «русскость» или верность престолу, она просто ехала.

Я разложил на верстаке бумагу, прижал края угольником и линейкой. Рядом легли циркуль, карандаши и тонкая стальная рейка. Появился ученик. Он тихо затворил за собой двери и кинулся разжигать печь. Все же умница он у меня. Пока я освобождал пространство для работы, появился Мирон с Кулибиным. Они встали возле печи. Старик грел руки, а Мирон помогал Прошке.

Начинать с наброска общего вида было бы ошибкой. Хочется вычертить хищный контур ствола, приклад и линию прицела, чтобы глаз радовался готовой винтовке. Однако серьезное оружие рождается иначе. Имея на руках гору эскизов, я сосредоточился на детализации узлов — фундаменте будущего прототипа. Любая система начинается с перечня жестких требований, которые не позволят внешней эстетике загубить дело.

Редуктор, пусть пока и грубый, уже лежал на верстаке. Был и насос, способный оживить баллоны без магических ритуалов. Соединения я довел до того состояния, когда ими можно было пользоваться, соблюдая дисциплину и чистоту. Настало время свести разрозненные детали в единую систему.

От термина «снайперская» я сознательно отказался, ведь эти материалы пойдут в дело для других мастеров. Вверху листа размашисто вывел: «Точная пневматическая винтовка для обученного стрелка».

Эта формулировка сразу лишала вещь статуса забавы или барской диковинки. У оружия появлялся конкретный адресат, оружие для профессионала, прошедшего отбор и имеющий выучку.

На первом листе я набросал состав комплекса: сама винтовка, съемный баллон, редуктор, насос, комплект для чистки и запасные части. Отдельными пунктами шли книга проб и регламент допуска. Запрет на самостоятельную разборку без мастера я выделил особо. В моем времени это назвали бы эксплуатационной дисциплиной.

Второй лист заняла общая компоновка. Вместо чертежа с размерами — скелет: ось ствола, точка крепления баллона, баланс, положение щеки стрелка. Пневматика высокого давления коварна. Оружие легко превратить в тяжелую на нос обузу, которая подведет после первой же тряски в санях. Стрелок должен получить вещь, которую можно уважать, а не оберегать подобно хрупкому фарфору. Дорогу обязана пережить даже самая тонкая техника.

Особый лист я отвел под чертеж ствола. Здесь Кулибину предстояло проявить все свое мастерство. Я требовал от него идеальной прямоты канала и надежного крепления, оставив за скобками парадный блеск и излишнее воронение. Плохо посаженный ствол превращает лучший в мире редуктор в дорогостоящую ложь. Задачи для Ивана Петровича я формулировал как инженерные вызовы: исключить боковой уход, усилить точки удара и предусмотреть возможность разборки без повреждений. Старик впоследствии ценил такое пространство для маневра.

Третий лист занял узел сопряжения баллона и редуктора. Соединение должно быть таким, чтобы стрелок при всем желании не мог ввинтить его косо. Защита от грязи, визуальный контроль посадки — все должно быть простым и надежным. Рядом я оставил пометку для Прошки: расписать порядок сборки через конкретные действия. Мальчишка уже научился видеть в мелком соре предвестника большой поломки.

Проектирование ложи далось тяжело. Мои ювелирные привычки диктовали тягу к изяществу, но здесь будут и сырость, и грязные рукавицы, и ружейный ремень. Приклад — для стабильного упора, шейка — с запасом прочности, и никакой резьбы, собирающей грязь. Если на ложе и появится клеймо мастерской, то скромным знаком в положенном месте.

Оптику и прицельные приспособления я закрепил за собой. Здесь не было места чужим задачам. Открытый прицел доводится быстро, диоптр требует терпения, а линзы —фанатизма. Создать в текущих условиях «чудо-трубу» из будущего невозможно, но можно добиться чистоты стекла, надежного крепления и достаточного поля зрения. Именно прицел превращает хорошую пневматическую игрушку в инструмент для дальнего, выстрела. Сначала я сделаю это своими руками.

Спусковой механизм я обозначил контурно. Главное требование — предсказуемость. Оружие, палящее от толчка в телеге, — это не инструмент. Кулибин проверит надежность, я — чистоту хода, Мирон — стабильность параметров при испытаниях.

Книга проб стала венцом системы. Я слишком хорошо знал, как быстро мастерские начинают лгать. У одного манжета держала «вроде лучше», другой «кажется, вчера» менял клапан. Без учета истина расплывается. Мирон получил работу вести реестр узлов, фиксировать причины снятия деталей и условия каждого теста. В будущем такие юноши назовут себя инженерами.

Прошке досталась ответственность за чистоту и повторяемость сборки. Его время беготни за свечами и подачи инструментов закончилось. Теперь мальчишка отвечал за порядок, какая деталь затянута, какая проверена, где лежит промасленная кожа, а где —ветошь.

Кулибин же стал моим щитом. Прочность ложи, защита соединений, возможность ремонта в полевых условиях без специального инструмента — старик смотрел на вещь, заранее видя в ней будущую поломку.

Красивый рисунок может оказаться бесполезным, но здесь каждая деталь тянула за собой следующую. Есть насос — возможна работа с баллонами. Есть редуктор — выстрел становится повторяемым. Нужна ложа, которая не собьет линию ствола. Нужен прицел, превращающий механизм в оружие. Нужен стрелок и правила его работы.

Наконец ко мне пришла уверенность в том, что винтовка соберется.

Во дворе конюх переругивался с лошадью, из дома тянуло ароматом свежего хлеба. «Аврора» стояла рядом, слишком лакомый кусок для таких, как Ростопчин. Вокруг нее уже роились слухи, а теперь к ним добавится и винтовка.

Москва становилась тесновата для этой затеи.

Нужно выждать совсем немного: довести чертежи до ума, запустить книгу проб. Самое главное, дождаться Ивана, забрать его и немедленно уходить в Архангельское, под крыло Юсупова. Раз Ростопчин решил купить «Аврору», значит, пора сматывать удочки.