Глава 21

Впервые за долгое время оказавшись без дела, я сидел у окна в гостиной.

Сложенный лист с завтрашними планами мозолил глаза на столике. Пару раз я даже брался за ручку, собираясь перекроить расписание.

Сумерки постепенно затапливали двор Якунчикова. У сараев осел серый снег, а возле конюшни блестела сделанная лошадьми дорожка. Дневная капель к вечеру снова схватилась крепким льдом. Возле ворот сторож переминался с ноги на ногу, пряча лицо в поднятый воротник. Из глубины двора тянуло дымом.

Натопленные печи немного разморили. Где-то вдалеке скрипнула половица, прошелестела юбками горничная. Особняк погружался в полумрак. Подобные дома никогда не останавливают свою жизнь; просто кипучая деятельность уходит вглубь, к кухне и кладовым.

В темном стекле отражалась комната: край стола, отблеск свечей и расписание на завтра. Собственное лицо в отражении выдавало возраст. Молодые черты заставляли окружающих ждать порывов, горячности. Но внутри скрывался прожженный прагматик, давно усвоивший простое правило — реальная опасность подкрадывается молча.

Тихий скрип двери заставил обернуться.

На пороге гостиной возникла Татьяна с накрытым белой салфеткой подносом. Мелькнувшая за ее спиной горничная исчезла в коридоре от одного властного поворота хозяйской головы.

Я встал согласно этикету. Сидеть перед дамой непозволительно, особенно когда она лично подает угощение.

— Татьяна Лукьяновна.

Я протянул руки, инстинктивно желая помочь.

— Благодарю вас, Григорий Пантелеевич. Я донесу.

Она опустила поднос на столик, чашки звякнули. Кажется, пальцы все же дрожали от напряжения. Татьяна поправила блюдце, сдвинула сахарницу и сделала вид, будто все идет по плану.

Угощение выглядело богато: чайник, пара чашек, вишневое варенье в розеточке, яблочная пастила и медовые пряники. Хороший московский дом никогда не оставит гостя за пустым столом.

— Матушка спрашивала, изволили ли вы пить чай, — произнесла Татьяна. — Я решила сама проверить.

— Матушке мое почтение. И вам спасибо.

— Если позволите, составлю вам компанию. Отец занят с приказчиком, матушка уже отдыхает. Сидеть у самовара в одиночестве тоскливо.

Прозвучало это как-то по-светски, как приличный повод.

— Разумеется, — ответил я. — Буду рад вашему обществу.

Собственный голос меня выдал, слишком торопливо ответил.

Татьяна эту поспешность уловила. Секундная заминка ее руки над чайником и они запорхали над столом. Полился кипяток. Сначала мне, потом себе. Чашку она поставила ближе к моему краю. Придвинула сладости. Все делалось с таким подтекстом, который позволял женщине проявить заботу, оставляя мужчину без повода счесть ее навязчивой.

Я отодвинул для нее кресло.

Она заняла место чуть сбоку, поближе к свету свечей. Столик служил отличной демаркационной линией. За надежным щитом из блюдец и варенья пряталось смущение.

Опустившись обратно на стул, я сделал глоток.

Чай оказался на редкость крепким и терпким. В доме Якунчикова умели заваривать лист на совесть, сохраняя вкус. Желудок тут же возмущенно сжался, напомнив, что со всеми этими делами я совершенно забыл об ужине.

Татьяна не упустила этот момент, чуть улыбнулась.

Я хмыкнул, отправляя в рот пряник.

За окном скрипнули петли ворот. Крик сторожа слышался фоном, кто-то ответил из темноты, и двор снова погрузился в оцепенение.

Татьяна вполне могла ограничиться приказом горничной, но вместо этого хозяйская дочь сидела рядом поздним вечером, вцепившись в чашку так, словно в ней плескалась судьба всей Российской империи.

— У графа Ростопчина вас приняли хорошо? — спросила девушка.

Безобидный вопрос. Я посмотрел на нее поверх чашки. Прошло несколько дней, а она только сейчас задала вопрос. Любопытство?

— Хорошо, — кивнул я. — На редкость хорошо.

Татьяна подняла глаза.

— Судя по вашему виду, спокойствия вам это не прибавило.

— Вы очень проницательны.

— Значит, мои опасения были ненапрасны?

— Абсолютно.

Она нахмурилась.

— Я корила себя за лишнюю откровенность утром.

— Зря.

— В нашем положении легко переступить черту. Отец принимает вас как дорогого гостя. Вы человек иного круга. Мое вмешательство выглядело неуместным.

— Вы предупредили меня об особенностях города, в котором выросли. Подобная помощь бесценна.

— Тем не менее, моя дерзость не давала мне покоя.

Вот как? Она раз за разом прокручивала в голове наш разговор, выискивая собственные ошибки.

— Я искренне благодарен за вашу смелость, — серьезно произнес я.

Татьяна слегка поморщилась.

— Оставьте эти слова для гусар. Женщине в доме полагаются иные добродетели.

— Например?

— Присмотр. Разумеется, если позволите так выразиться. Нужно вовремя замечать сквозняки, вранье прислуги, усталость отца за бумагами или голод гостя. Упустишь эти нити из рук — и дом моментально пойдет трещинами.

Внезапно мне стало физически стыдно за свой прежний, поверхностный ярлык «холодной девицы». Холодность — слишком удобное оправдание.

— С моим появлением в вашем особняке количество сквозняков явно превысило разумные пределы, — заметил я.

— Бросьте, с вашим приездом стало интереснее, отец будто ожил, стал живее.

Тень искренней улыбки коснулась ее губ. Я поймал себя на остром желании увидеть ее снова.

Отвлекаясь, я снова потянулся за медовым пряником. Плотное тесто отдавало ароматом специй.

— Встреча с графом Ростопчиным выжала из вас все соки?

— Есть такое.

Я на секунду задумался, подбирая формулировку, способную избавить ее от лишних переживаний.

— Все из-за изощренной риторики. Граф мастерски сплетает слова. Приходится долго распутывать клубок, отделяя безобидные просьбы от предложений, больше похожих на удавку.

Грозная метафора ее не испугала. Она сделала маленький глоток чая.

— Видимо он имеет на вас виды.

— У всех есть свои интересы.

— А у вас?

О как. А она умеет плести кружева не хуже Ростопчина. Но с другой стороны, в кабинетах меня пытали о лояльности и чертежах. А Татьяна просто спросила о моих личных желаниях.

Я окинул взглядом расписание и вишневое варенье, ловящее блики свечей.

— Прямо сейчас? — уточнил я.

— Именно.

— Допить этот превосходный чай. Посидеть в приятной компании красивой девушки. И насладиться вечером вдали ото всех интриг.

Она опустила глаза, и вновь улыбнулась. Ее щечки слегка зарделись.

— В таком случае, позвольте долить, — произнесла она.

Рука с чайником двигалась уверенно, темная струя напитка юркнула на дно чашки.

Я обхватил горячий фарфор обеими ладонями, пряча в этом простом жесте легкую растерянность.

Вишневое варенье насытило напиток терпкой сладостью, яблочный дух источала пастила. За окном двор окончательно провалился в темноту.

Вся прежняя суетливость испарилась. Изначальное напряжение Татьяны сошло на нет. Руки двигались спокойнее.

Взгляд Татьяны соскользнул на мои пальцы.

Заметил я это с опозданием: просто в какой-то момент фокус ее внимания сместился с фарфора на мои кисти. На мелкие царапины, въевшуюся под ноготь темную полоску, след старого ожога сбоку на большом пальце, даже не помню откуда он. Рабочие руки черта с два превратишь в барские, хоть трижды оттирай их.

— У вас опять сбиты пальцы, — произнесла она.

Прозвучало это на удивление строго.

— Издержки ювелирного ремесла.

— Болит?

— Случается. Особенно когда на них обращают внимание.

Решив, что сболтнула лишнего, она тут же отвела взгляд. Впрочем, прятаться за молчанием Татьяна передумала быстро.

— Прошка говорил, что сегодня вы корпели в основном над бумагами.

— Бумага калечит руки похлеще иного резца.

— Серьезно?

— Стоит допустить ошибку в чертежах, и впоследствии железо запорет всю работу целиком.

Татьяна пыталась вникнуть в суть. Ее выдавало само умение слушать.

— Отец утверждает, вы изучаете любую вещь подобно приказчику, уткнувшемуся в ведомость, — заметила она. — Постоянно ищете подвох.

— Лукьян Прохорович наносит мне жестокое оскорбление таким сравнением.

Я улыбнулся, заставляя ее ответить тем же.

— Напротив, это была похвала. Его лучшие приказчики смотрят именно так.

— В таком случае комплимент принят.

Ее тон смягчился.

— Буквально минуту назад вы точно так же изучали чашку.

— Чашку?

— Именно. Обычный гость просто отпил бы чаю. Вы же сперва покрутили фарфор в руках.

Взгляд снова вернулся к посуде. Тонкий фарфор с голубой каймой по краю, лишенный пошлой позолоты. Довольно добротная работа созданная для долгого, аккуратного использования каждый день.

— Отличная работа, — пояснил я. — Вес малый, при этом хрупкостью тут и не пахнет. Ободок выведен идеально, губу не режет. Роспись дополняет форму, Мастер знал свое дело.

Подняв свою чашку, Татьяна уставилась на нее совершенно другим взглядом.

— Мне всегда казалось, ювелира интересует золото и бриллианты.

— Мастер всегда оценивает конструкцию.

— Даже так?

— Да. Кривая посадка уничтожает красоту. Камень может стоить целое состояние, сверкать чистейшим огнем. Но стоит закрепить его вкривь и вкось — пиши пропало. Начнется конфликт с оправой, крапаны станут рвать ткань, или кольцо будет резать палец. В итоге ценник сохранится, сама же вещь превратится в мертвый груз.

Чашка медленно опустилась на блюдце.

— Разве неодушевленное может умереть?

— Еще как. Валяется в шкатулке эдакое состояние, надевать его нет никакого желания. Окружающие могут захлебываться от восторга, пока сама хозяйка стабильно выбирает штуковину попроще да поудобнее.

Татьяна погрузилась в раздумья. Эту философию она явно пропускала через призму собственного домостроя. Любой богатый особняк под завязку набит дорогущим, бесполезным хламом. Неудобные кресла, удушливые платья, сервизы, над которыми трясутся от страха разбить. Сюда же можно приписать престарелых родственников, принимаемых только из уважения к фамилии при отсутствии реальной пользы.

— Выходит, ваше сердце отдано самой конструкции.

— Камни я тоже уважаю. — Я склонил голову. — Хороший минерал лишен притворства. Какой сформировался в породе, такой и есть. Огранкой можно раскрыть его или загубить, уговорить же стать другим — невозможно.

— А металл?

— Золото и серебро податливее. До определенного предела, разумеется. Грей, тяни, куй. Пережмешь — получишь месть. Трещина пойдет в конце, когда исправлять уже поздно. Линию поведет или небрежный шов зафиксирует спешку.

Я внезапно осознал собственную болтливость.

Ведь Татьяна не применяла хитрых допросов. Ее интересовала чашка, разбитые костяшки и моя мания разглядывать предметы. Эта бесхитростность дала мне роскошную возможность забыть о последних переживаниях. Я просто говорил о своем ремесле.

— Задаю глупые вопросы, да? — хмыкнула она.

— Ничуть.

— Всегда считала ювелирное дело мануфактурой по производству статуса. Сделать даме красиво, подчеркнуть семейный достаток, либо впечатлить ценой подарка.

— Подобное сплошь и рядом. Увы, слишком часто.

— У вас другие принципы?

Палец машинально скользнул по краю блюдца. Фарфор хранил едва заметную неровность у доннышка. Сущая ерунда. Создатель явно понимал пустяшность этого дефекта для устойчивости, потому и оставил.

— Мой путь в профессию стартовал минуя роскошь, — ответил я. — Крохотные габариты заказов не дают права на ошибку. Кривой угол массивного стола легко замаскировать пышной резьбой. А вот на перстне прятаться негде. Лишняя капля металла в серьге оттянет мочку. Халтурная пружина в замке ожерелья щелкнет в самый неподходящий момент.

Татьяна ловила каждое слово, совершенно забыв про остывающий чай.

— Вас привлекает эта невозможность скрыть огрехи?

Я задумался.

— Наверное, да.

Ее брови удивленно поползли вверх.

— В чем же прелесть?

— Халтура обязательно вылезет наружу, пускай даже через месяц. Вывалится бриллиант, лопнет пайка, заклинит механизм, позолота слезет пятнами. Мастер волен заливаться соловьем о невероятной сложности процесса. Вот только само изделие рано или поздно выдаст голую правду.

— В управлении домом действуют те же законы, — тихо обронила она.

Я перевел на нее взгляд. Похоже, фраза вырвалась у Татьяны совершенно случайно.

— Брошенные не на месте ключи кажутся ерундой. Вскоре начинаются поиски кладовой. Слуги клянутся в невиновности, отец свирепеет. Причина же в невнимательности со связкой. Так и с людской усталостью. Пропустишь момент — получишь грубость, затем скандал, и вот уже вся дворня ходит на цыпочках.

Татьяна вцепилась в чашку, явно пытаясь занять руки.

Истинный масштаб ее ежедневного труда предстал передо мной во всей красе. Связки ключей, своевременный чай, купирование матушкиных мигреней, разруливание кухонных дрязг. Распределение обязанностей среди горничных, сохранение лица слуг перед гостями. Наконец, ювелирная поддержка отцовского авторитета в моменты его слабости. Она точно так же возилась с микроскопическими деталями, используя в качестве материала живых людей.

— Значит, мы коллеги, — усмехнулся я.

Она вновь улыбнулась. Все же эта улыбка ей идет.

— Отчасти. Зато теперь я понимаю вас лучше.

Я пригубил чай. Татьяна тихо произнесла:

— Обсуждая работу, вы меняетесь.

— И каким же я становлюсь?

— Настоящим. Живым.

От собственной смелости она покраснела. Пальцы судорожно вцепились в блюдце, сдвинув чашку и пустив рябь по чайной глади. Вышло слишком прямолинейно. Речь шла о наблюдении, демонстрирующем крайне пристальный интерес к моей скромной персоне. Требовалось срочно бросить ей спасательный круг.

— Отвечу предельно честно, — начал я. — Самое настоящее удовольствие я получаю в ту секунду, когда разрозненный хлам превращается в цельную форму.

— Как это происходит?

— Есть эскиз. На верстаке валяется россыпь металла, камней, мотков проволоки и пластин. На первый взгляд. Затем делаешь единственный правильный изгиб, меняешь угол посадки — и вот, проступает каркас будущей вещи, требующей шлифовки. Однако суть уже родилась. Дальше остается позволить изделию проявиться окончательно.

Слегка нахмурившись, Татьяна попыталась нащупать понятную ей аналогию.

— Сродни работе портнихи? В момент превращения отреза ткани в фасон?

— Можно и так сказать. Разве что ювелиры не могут позволить себе ошибаться. Платье легко распороть по швам и перекроить заново. Расколотый бриллиант обратно не склеишь при всем желании.

— А тот лицевой… — начала она и осеклась.

Направление ее мыслей мне понятно. Великая княжна Екатерина Павловна. Изуродованное лицо и предмет, заменивший статус побрякушки на роль вершителя судьбы.

— Личник. Да, — кивнул я, приходя на помощь. — Этот проект стартовал по той же схеме. Отправной точкой служили не драгоценности. Ведь требовалось понять главное предназначение изделия для конкретного человека.

— В чем же оно заключалось?

Существовала масса способов уйти от ответа. Однако ей двигало чисто женское понимание: кусок металла на изувеченном лице лишен ювелирной ценности.

— Вернуть хозяйке право шагнуть в бальный зал с гордо поднятой головой, — ответил я.

Татьяна опустила ресницы.

— Звучит как нечто большее, чем ювелирная работа.

Я промолчал. А что сказать? Возможно, так и есть.

Задумчиво гипнотизируя серебряную ложечку, Татьяна пододвинула ее к краю блюдца и тут же вернула на место.

— Прошка сегодня разговаривал с Мироном, — заявила она.

Легкий румянец выдал ее смущение.

— Вышло совершенно случайно, они тихо поругивались у сарая. Мирон божился, что коробка давно упакована. Прохор объяснял разницу между понятиями «засунул» и «перепроверил». Следом начался перебор инвентаря: инструменты, книги, детали.

Я молчал, ожидая вопроса. Ведь неспроста же она заговорила об этом.

Охватывая остывший фарфор обеими ладонями, она посмотрела на меня.

— Вы уезжаете?

О как. Кажется, это главный вопрос, который и «заставил» ее вести со мной беседу сегодня.

— Да. Планов сбегать под покровом ночи нет, завтрашний день тоже в запасе имеется. Тем не менее, отъезд близок, да.

Рука Татьяны дернулась к заварнику.

— Позвольте обновить.

Моя посудина была заполнена почти до краев. Это осознание настигло ее в последний момент, когда фарфоровый носик уже навис над столом. Быстро вернув чайник на место, она судорожно схватилась за салфетку, хотя ни единой капли мимо не упало.

— Завтрашнее утро я планировал начать с визита к вашему отцу, — произнес я. — Гостеприимство вашего дома превзошло все мыслимые границы. Мое пребывание здесь и так затянулось до неприличия. Вооруженный конвой, механики, самоход, лекари, бесконечные сплетни — любой другой купец давно бы выставил столь беспокойный табор за порог.

— Батюшка никогда бы так не поступил.

Ответ прозвучал без заминки, она продолжила уже тише:

— Титулы и регалии здесь абсолютно ни при чем. После… — она замялась. — В последнее время отец выполнял обязанности чуть ли не нехотя. Зато ваше появление встряхнуло его, заставило снова срывать голос в спорах. Приказчики опять заходят в кабинет на полусогнутых, хозяин вникает в каждую цифру. Любая буря лучше той могильной тишины.

Глаза ее по-прежнему изучали стол.

— Даже кухарка наша распекает дворню с каким-то задором, накрывая столы для вашей свиты. Хлопот прибавилось, Григорий Пантелеевич. Однако вместе с ними в дом вернулась жизнь.

Подходящие слова нашлись далеко не сразу.

— Следовало предупредить о сборах заранее. Виноват.

— Возможно.

Подняв голову, она посмотрела на меня.

— Всегда полезно иметь запас времени. Печь успеет насушить хлеба, карету проверят на совесть, матушка закажет молебен. Да и окружающие… успеют свыкнуться с мыслью.

Концовка фразы далась с заметным усилием.

— По заключению Беверлея, Иван способен обойтись без круглосуточного присмотра, — пояснил я. — Дорога предстоит тяжелая, тряска радости не прибавит. Тем не менее, оставлять его в Москве я не хочу. Этот парень заслонил меня от врагов. Моя прямая обязанность — забрать его к своим.

Истерзанная салфетка наконец обрела покой.

— Усадьба в Архангельском подходит больше?

Наблюдательная и многознающая девушка.

— Искренне на это рассчитываю. Территория князя Юсупова огромна. Там спокойнее.

— Я была рада, что поскользнулась там, у собора…

Она зарделась и суетливо вскочила.

— Покойной ночи, Григорий Пантелеевич.

— Доброй ночи, Татьяна Лукьяновна.

Я встал, недоуменно смотря ей вслед.

Натопленная печь и свечи продолжали согревать гостиную. Поверх всего этого улавливался едва различимый, сугубо личный запах Татьяны. Лишенный тяжелой парфюмерной удушливости, этот аромат ткался из удивительно уютных, чистых нот: дорогого мыла и яблочной сладости.

Разум подкинул спасительную мысль: абсолютно ничего из ряда вон выходящего не произошло.

Рядовое вечернее чаепитие. Дочь хозяина проявила заботу о госте. Уточнила детали отъезда. Любая деталь укладывалась в рамки традиционного гостеприимства и хорошего воспитания.

Картину портил только один упрямый факт: я стоял посреди пустой комнаты, намертво пригвожденный к месту, не желая покидать пространство, хранившее ее присутствие.

Собственная реакция вызвала раздражение.

Подниматься наверх пришлось тихо. Особняк постепенно погружался в сон. Где-то в глубине дома приглушенно переговаривались служанки, прошелестели шаги дворового с охапкой дров, после чего все окончательно стихло. Тишина в богатых домах никогда не наступает сама по себе. Ее кропотливо создают чужие руки: гасят свечи, задвигают засовы, убирают посуду из гостиных и проверяют сквозняки в сенях.

В спальне было тепло. Скинув сюртук и расстегнув ворот рубашки, я пристроил трость у изголовья. Рубашку следовало просто бросить на стул, однако на ней явно задержался тонкий аромат. Поймав себя на этом, я с досадой снял рубашку и швырнул ее в сторону.

Чай. Всего лишь чертов чай.

А я стою и втягиваю носом запах с рубашки, словно прыщавый гимназист.

Зрелое, изрядно потрепанное сознание внутри молодого тела сыграло злую шутку. Огромный жизненный опыт оказался бессилен.

Раздевшись и задув свечу, я откинулся на подушки, уставившись в потолок.

Разум требовал немедленно переключиться на планирование. Обдумать транспортировку Ивана, маршрут до Архангельского. Следовало расписать все по минутам: количество саней, инструктаж прислуги, разговор с Беверлеем и Лукьяном. Вместо всей этой архиважной логистики перед глазами упрямо всплывали ее тонкие пальцы и улыбка.

Забытье накатило с обманчивой легкостью. Граница между явью и сном стерлась. Температура в комнате поползла вверх, потолок раздвинулся, окно превратилось в огромный проем. Обычный столик стал банкетным столом, укрытым белоснежной скатертью. Поверх ткани рассыпались чашки, серебро, вазочки с десертами и горящие свечи. Рядом с посудой органично соседствовал мой рабочий инструмент: тонкий штихель и извлеченный из оправы крошечный камень. Спящее сознание воспринимало этот сюрреализм как должное. Инструменты, фарфор, сидящая напротив женщина — все слилось.

Татьяна сидела по ту сторону стола.

Здесь она предстала совершенно иной, она излучала особую, глубинную свободу, которая появляется у человека, сбросившего хотя бы на вечер колоссальный груз ответственности за весь особняк. Взгляд оставался прямым и открытым, без опущенных ресниц или попыток спрятаться за чашкой.

Пламя свечей дрогнуло. Стол растворился в пространстве. Ковер гостиной сменился гладким паркетом. Откуда-то полилась музыка. Ритм рождался из самого движения: поворота ее плеча, тепла ладони, легкого шороха ткани. Бедро совершенно не беспокоило.

Мы кружились в танце.

Или же она вела меня за собой — в логике сна подобные мелочи теряли смысл. Ее рука покоилась в моей ладони. Пальцы сплелись. Плечо прижималось вплотную. Воздух пропитался все тем же теплом: яблоко, терпкая заварка и ее запах, въевшийся в подкорку.

Физиология отступила на второй план. С желанием все предельно ясно: тело молодое, кровь кипит, накопленное за месяцы одиночество требует выхода. Пугало иное. Во сне Татьяна демонстрировала абсолютное доверие, не было кокетства, проверок на прочность или попыток нащупать грань дозволенного.

Танец плавно перетек в поцелуй, стирающий границы. Еще одно движение, поворот, мерцание свечного света на ее ресницах — и дистанция исчезла окончательно. Теплое дыхание коснулось кожи, губы ответили взаимностью, рука легла на мое плечо. Все происходило невероятно естественно причем без агрессивной страсти Элен. Рядом с Элен ласка всегда отдавала привкусом крови: сегодня поцелуй, завтра нож в спину, послезавтра идеальное алиби. Во сне с Татьяной была иная угроза. Возникало дикое, неконтролируемое желание остаться насовсем, наплевав на пути к отступлению.

Ткань сна начала рваться.

Белая скатерть обернулась смятой простыней. Источник света опустился ниже, выхватив из полумрака ее обнаженное плечо и выбившуюся из прически темную прядь. Тонкая сорочка скользила под пальцами, дыхание обжигало шею. Перед глазами были отдельные, реалистичные вспышки: тепло ее кожи, рука на моей груди и крошечное родимое пятно на левом плече, чуть ниже ключицы.

Эта крошечная отметина сработала как взрыв в мозгу.

Резкий рывок — и я сижу на постели, жадно глотая воздух пересохшим горлом. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Вокруг висела кромешная мгла. Исчезли свечи, растворился паркет и испарилась Татьяна. В реальности существовал только темный провал окна, брошенная одежда и трость у изголовья.

Секундное замешательство ушло на осознание факта: реальность иллюзии оказалась куда страшнее самого видения.

Родимое пятно.

Видеть его вживую я физически не мог. Никогда. Для этого не существовало ни малейшего повода, права или возможности. Знать о его существовании — тем более. Однако память зафиксировала деталь с такой фотографической точностью, что впору было зажигать лампу и переносить образ на бумагу. Ситуация переставала быть забавной.

Выбравшись из-под одеяла, я плеснул воды из кувшина и осушил стакан в несколько больших глотков. Вода тяжелым комом упала в желудок, однако остудить кипящий мозг не смогла.

Обычные игры подсознания.

Хроническая усталость. Вечерние посиделки. Запах. Изматывающий день. Светские беседы о браке. Скорый отъезд. Измученное стрессом либидо просто ухватилось за ближайшую привлекательную женщину, проявившую каплю мягкости.

Вернувшись в кровать, я лег на спину и зажмурился. Стоило опустить веки, как из темноты немедленно выплывали обнаженное плечо, блики пламени и эта чертова родинка. Пришлось перевернуться на бок, затем обратно. Особняк спал мертвым сном. Никаких скрипов, шагов прислуги или звона посуды. Лишь деревянные перекрытия тихо потрескивали в стенах, остывая после дневного тепла.

Во всем виновата Элен.

Спасительная мысль принесла заметное облегчение. Комфортнее переложить ответственность на коварную интриганку, чем препарировать собственную психику. Ее выходка, с вариантом женитьбы на Татьяне дала свои всходы. А дерзкий поцелуй у кареты заставил тело вспомнить ее. Отсутствуй фактор Элен, мое восприятие Татьяны не вышло бы за рамки приличий: воспитанная купеческая дочь, идеальная хозяйка, которая является объектом искренней благодарности.

Логично.

При желании взбунтовавшуюся физиологию легко усмирить визитом к Элен, вернув все на круги своя. Эта женщина умела выжигать подобные сентиментальные глупости тем же ядом, которым их отравляла.

В темноте раздался мой собственный невеселый смешок.

Жалкая попытка оправдаться, трусливая и донельзя нелепая.

Годящаяся разве что в качестве снотворного.

Да уж, Толя… Подобные вещи не лечатся ударными дозами работы у верстака.

Да и визиты к Элен здесь не помогут. Наверное.