Глава 9

От размышлений меня отвлекла Екатерина, она собиралась уезжать. Великая княжна подошла к нам уже укутанная в дорожный плащ с массивным меховым воротником. Боковой свет уличного фонаря скользнул по личнику на ее щеке.

— Григорий Пантелеевич, — произнесла Екатерина Павловна, — моя охрана остается здесь до рассвета. Доктору обеспечат всё необходимое.

— Ваше Императорское Высочество, я благодарен вам за заботу о своем человеке. Я у вас в неоплатном долгу.

— Замечательно. В таком случае усвойте еще одну вещь. Ваше спасение держится на слепом везении, за которое приходится платить непомерную цену.

От этого прохладного тона я чуть ощетинился. Я в принципе не перевариваю нотаций в духе «так нельзя», особенно когда сам давно пришел к аналогичным выводам. В подобные секунды тянет огрызнуться. Благо, я сдержался. Устал от всех этих перипетий.

Княжна перевела взгляд на Фигнера. Поручик держался чуть поодаль, всем своим видом показывая готовность служить.

— Поручик, вы успели окунуться в происходящее, — сказала Екатерина Павловна. — Посему прошу вас содействовать барону в вопросах его охраны вплоть до выздоровления Ивана. Заменить такого человека невозможно, но все же. Раз уж вы смогли поймать татей, думаю у вас хватит ума и сберечь нашего ювелира.

Вредная она все же. Фигнер поклонился ей.

— Почту за честь, Ваше Императорское Высочество.

Екатерина задержала на нем оценивающий взгляд.

— Я улажу вопрос о вашем переводе в Петербург. Ваше присутствие при бароне должно выглядеть официальным заданием. Пока же ссылайтесь на мой прямой приказ: вы помогаете навести порядок после покушения.

А у нее есть такие полномочия? Хотя, кто скажет слово поперек императорской сестре?

Я едва не влез со своими пятью копейками. Идея-то выглядела блестяще. Начни я сам подтягивать к себе поручика, это вызвало бы подозрения. А так Фигнер становился моим человеком на вполне легальных основаниях, как офицер, привлеченный к расследованию после ранения баронского слуги. Бумажная ширма, разумеется. Но как удачно все сложилось.

У самой двери в коридор великая княжна остановилась. Снаружи уже готовили сани, лакеи сменяли друг друга. Повернувшись ко мне, она сменила тон на более веселый.

— Искренне надеюсь, поручик окажется полезнее графа Толстого.

Ах ты ж… Узнаю Катишь. Толстой обладал талантом шуметь, давить авторитетом, опаздывать и лезть напролом, ошибаясь с тем же размахом, с каким жил. Однако Ивана привел именно он. В свое время граф резонно рассудил, что требуется человек, способный молча прикрыть спину. Без того давнего решения в темном переулке меня бы просто растерзали.

Я вскинул подбородок:

— Иван — человек графа Толстого. Учитывая события этой ночи, обвинять его сиятельство в плохой работе язык не поворачивается.

Все же не сдержался, Толя. Княжна мгновенно уловила подтекст и взгляд слегка потеплел.

— Заслуг графа никто не умаляет. Одна удачная находка есть. Иван выполнил свой долг. Но почему он отбивался практически в одиночку?

Крыть оказалось нечем. Она рассмеялась и даже фыркнула.

Возле самого выхода остановилась, будто прислушиваясь к еще не озвученным мыслям.

— Кстати, — заметила она будничным тоном, — Иван Петрович все-таки проиграл спор.

Не понял. О чем она?

— Кулибин?

Фигнер впервые за вечер растерялся, по его лицу читалось отчаянное непонимание.

На этом прощание завершилось. Екатерина смешливо хмыкнула. Лакей накинул плащ на плечи своей госпожи, пара охранников двинулась в авангарде, замыкающий прикрыл спину. Через минуту стихли шаги. Екатерина Павловна мчалась в свой московский дворец.

Послышался шум. На этот раз Беверлей покинул палату иначе, дверь распахнулась широко. Доктор вышел в коридор без дерганной торопливости, позволив собственному измотанному телу наконец-то проявить накопившуюся усталость, главная часть работы осталась позади.

Закатанные рукава потемнели. На лице взгляд победителя. У хирурга, упустившего пациента, глаза выглядят совершенно иначе. Час назад он говорил, что Иван жив, сейчас он выглядел хуже внешне, но лучше внутренне. Все же он лучший в своем деле. Я наконец-то расслабился в полной мере.

Весь вечер держался на голом ожидании, однако при виде врача слова застряли в горле.

— Да-да, жив ваш Иван, — произнес он. — Он выдержал, передумал умирать. Впереди угроза горячки, кровопотеря огромная. Тем не менее, я сделал все что было в моих силах.

— Доктор… — начал я и осекся.

Что в такой момент говорят? Дежурное «спасибо»? Благодарить за то, что несколько часов кряду он удерживал его жизнь, не дав ей утечь сквозь пальцы? Слишком мелко.

Беверлей всё прекрасно считал по моему лицу и поморщился.

— Оставьте благодарности. Терпеть их не могу. Скажете спасибо через неделю. Если, конечно, я не ошибся, тело Ивана не взбунтуется, а кто-нибудь из местных эскулапов не решит «помочь» мне чудодейственными мазями.

Голос у меня все-таки прорезался:

— Вы сделали гораздо больше, чем я смел надеяться.

— Я выполнил свой долг. И прекратите на меня так смотреть, Григорий Пантелеич.

Знакомые интонации. Значит, порох в пороховницах еще оставался.

Подойдя ближе, он привалился плечом к стене. Садиться врач явно опасался, рискуя больше не встать.

— Есть еще кое-что, — продолжил Беверлей. — Прескверная новость. Иван выжил благодаря своей чертовской выносливости. Я уже сталкивался с похожей бедой. На вас, Григорий Пантелеич. Тогда мне пришлось учиться на лету.

Прошлое накатило на меня. Да, было дело. Жар, насквозь мокрые простыни, чужие руки и голос Беверлея, плывущий где-то над лицом.

Долго же я тогда вбивал в Беверлея свои знания. И ведь удалось. Теперь он личный врач Екатерины.

Смерив меня раздраженным взглядом, он вздохнул.

— Вы были отвратительным. Нормальный больной хотя бы лежит смирно, избегая раздавать указания. Впрочем, будем откровенны: опыт работы с вами мне помог. Замешкайся я чуть дольше и Ивану бы этого не хватило.

Взгляд сам собой опустился на колени, где покоилась трость, надежная вещь. Раньше этот предмет казался временной подпоркой, эдаким символом пережитого да и просто полезным аксессуаром.

Беверлей заметил мой взгляд на трость и согласно махнул головой.

— Пережив эту ночь, ваш человек не вернется в прежнюю форму ни через неделю, ни через месяц. Выносливость будет восстанавливаться по крупицам, глубокое дыхание начнет отдаваться болью. А ходить станет совсем скверно. Вероятно, ему понадобится трость.

Иван с опорой в руке. Представить подобное было тяжело, ведь речь шла о человеке, привыкшем в санях закрывать меня плечом, а в незнакомом дворе незаметно заслонять собой самые уязвимые зоны. Он никогда не пускался в объяснения, предпочитая тихо делать работу.

Теперь этому монолиту придется искать опору.

До одури хотелось заявить что Иван вытянет, вскочит и зашагает как прежде, ведь таким людям ломаться не положено.

— Трость, — медленно повторил я. — Выходит, скоро у нас организуется тесный клуб джентльменов.

Шотландец посмотрел на меня вздыхая.

— Ивану требуется абсолютный покой. Запрещаю любые визиты и речи. Очнувшись и увидев вас в таком виде, он попытается вскочить. Рисковать результатами своей работы ради вашей взаимной преданности я не намерен.

— Без вашего дозволения я не зайду к нему, — заверил я.

Беверлей подозрительно прищурился.

— Звучит чересчур разумно. Меня это настораживает.

Вредный лекарь, однако. Плохо на него влияет Екатерина, становится таким же ершистым.

Оторвавшись от стены, доктор выпрямился. Хирург, вырывающий жертву из лап смерти, расплачивается собственными жизненными соками. Просто его раны остаются невидимыми.

— Вам необходим отдых, — заметил я.

Он махнул головой и направился на выход.

Уже шагнув за порог, он бросил через плечо:

— Григорий Пантелеич, ваша старая травма сегодня сослужила отличную службу. Люди склонны верить, будто пережитая боль забирает силы. Изредка она возвращает долги. С задержкой, но возвращает.

Этому он тоже у Екатерины научился? Озадачить на пороге перед уходом?

Фигнер задумчиво протянул:

— Постепенно начинаю понимать, почему ваше окружение держится за вас больше, чем предписывает долг службы.

Я иронично приподнял бровь. Это когда он успел такие выводы сделать? Целенаправленно наводил справки обо мне?

Снаружи раздался металлический скрежет. Следом двор взорвался многоголосым гвалтом. Кто-то орал держать ворота, кто-то выкрикивал команды, а притихший у стены больничный служка истово перекрестился.

Перехватив рванувшего к выходу Фигнера, я мотнул головой:

— Оставьте бойца у палаты.

Поручик отдал короткий приказ. Караульный встал на посту, хотя по его вытянутому лицу легко читалось жгучее желание высунуться во двор.

Меня подхватили под мышки двое якунчиковских. Вопросов о моем самочувствии эти ребята задавать не стали, пришлось бы врать. Раненая нога ныла. Перенеся часть веса на трость, я покорно повис на чужих руках. Ужасное состояние. Надоело.

На крыльце колючий мороз залез за шиворот.

Освещенный фонарями двор шумел. Люди Екатерины сохраняли выдержку, якунчиковские молодцы развернулись широким полукругом, опустив стволы ружей к земле. Больничная челядь вросла в стены.

А у самых ворот стоял автомобиль.

Низкая и вытянутая капсула, щедро усыпанная заклепками и стянутая листами. В тусклом свете фонарей ее металлические бока отливали блеском меди. Из-под переднего кожуха валил пар, воздух пропитался резким запахом спирта. Внутри агрегата продолжало что-то ритмично постукивать.

Силуэт этой штуки впечатлял. Я радостно пялился на это чудо: кожаные ремни, неровные стыки.

За местом водителя возвышался младший Черепанов. Его посадка выдавала опытного уже водителя. Парня вымотала дорога, однако держался он неплохо. Смертельно уставший и абсолютно счастливый мастер на своем законном месте.

Из железного нутра донесся до боли знакомый ворчливый баритон:

— Да не обращай ты внимания на этих пустобрехов у ворот! Останавливайся мы перед каждым олухом, пугающимся колеса без лошади, дальше Твери бы в жизни не уехали.

Черепанов повернулся к старику:

— Иван Петрович, у ворот охрана с ружьями, лошади беснуются. Я планировал зайти чисто.

Жив. Здоров. Недоволен качеством людской суетой и самим устройством мироздания. Настоящий Кулибин. При этом Черепанова он распекал исключительно по-свойски.

Распахнулась дверца. Следом за узловатой рукой и тростью на свет божий явился сам Иван Петрович. Осунувшееся лицо с нездоровой желтизной контрастировало с невероятно живым, цепким взглядом. В нем светилась лукавая мудрость старика.

Черепанов бережно перетащил изобретателя на самодельной инвалидной коляске, которая была на месте пассажирского сидения. Знакомая конструкция: в свое время мы до хрипоты спорили об оптимальном диаметре колес и системе привода. Эта юркая тележка стояла возле громоздкой машины, напоминая младшую сестру.

Старик яростно сопел, возмущаясь самим фактом чужой помощи.

— Поаккуратнее руками маши! Чай, не мешок с мукой грузишь. Впрочем, судя по вытянутым физиономиям дворовых, они решили, будто им привезли мой хладный труп.

— Иван Петрович, — подал голос я, когда меня подвели поближе, — вы неисправимы.

Он вскинул голову, оценивая картину: моя тяжелая опора на трость, два «костыля» в виде охранников, выглядывающая из-под шубы перевязка. Ворчливость испарилась. В его взгляде было видно искреннее тепло, спрятанное под толстым слоем стариковской вредности.

— Григорий Пантелеевич, — тон изобретателя дрогнул. — Живы, стало быть.

— Изо всех сил стараюсь.

— Потрудитесь стараться лучше.

Мы обнялись, насколько это позволяла нам хворь. Со стороны выглядело наверняка забавно.

Прятаться от этого тепла приходилось за привычной иронией:

— Екатирена Павловна перед уходом заявила, что вы проиграли.

Иван Петрович фыркнул:

— Вздор! Аппарат дошел своим ходом! Задержали нас зеваки да пугливые клячи, шарахающиеся от механики.

Черепанов позволил себе усмешку:

— Иван Петрович, вы же сами у заставы приказали остановиться и остужать кожух.

— Естественно приказал! Я предпочитаю прибывать на место в твердом теле. Это именуется словом «предусмотрительность», юноша. Запомните накрепко. В столице за подобный навык щедро одаривают чинами людей, вообще ничего в жизни не предусмотревших.

Выглянувший из кареты Беверлей страдальчески закатил глаза. Он еще не успел уехать. Видать, Кулибин его уже довел своим ворчанием. Охотно верю, он тот еще пациент.

Фигнер отделился от стены. Поручик обошел машину по кругу, внимательно изучая конструкцию. Он мысленно разбирал агрегат на части.

— Четверых потянет? — бросил он.

— Легко, — отозвался изобретатель.

— В обход конных застав прорвется.

Кулибин прищурился, сканируя собеседника:

— Служивый?

— Поручик Фигнер.

Иван Петрович перевел взгляд на меня, довольно хмыкнув.

Передо мной разворачивалась сюрреалистичная картина. Кулибин в своей коляске, фантастический для девятнадцатого века автомобиль и проверяющий узлы Черепанов,

Идеальное собрание калек, параноиков и гениев.

Фигнер приблизился ко мне вплотную.

— Это чудо необходимо спрятать. За забором уже собирается толпа.

Фигнер был прав. Несмотря на глубокую ночь, за воротами мелькали силуэты, нарастал шум голосов. Байка о дьявольской безлошадной карете в течение получаса обрастет инфернальными подробностями. В свете прошедшей ночи любая аномалия рядом со мной работала магнитом для проблем.

— Оставлять ее на виду нельзя, — согласился я. — Да и морозить Ивана Петровича на улице.

Услышавший нас Кулибин властно постучал пальцами по подлокотнику коляски:

— Нужен сарай.

— У Якунчикова двор охраняется как крепость, — предложил я. — Купец.

— Купец — это разумно.

Я снова перевел взгляд на агрегат. Кулибин сменил тон:

— Твой Иван живой?

— Дышит, да.

Старик медленно стянул шапку. Смял мех загрубевшими пальцами, помолчал пару секунд, глядя на темный снег, и нахлобучил ее обратно.

Карета Беверлея выехала со двора. Он направился во дворец Екатерины. Барствует, негодник.

— Гоним к Якунчикову, — заявил я.

Иван под надежным присмотром, караулы расставлены, Фигнер приступил к своим обязанностям, Романова поехала во дворец. Мое дальнейшее пребывание в больнице сводилось бы к бессмысленному просиживанию штанов.

У Якунчикова имелись вооруженные люди.

Погрузка в машину прошла максимально позорно. Черепанов дежурил у передка, контролируя давление и нервно косясь на улицу. Кулибин уже оккупировал переднее сиденье, недовольно ворча из-за моих черепашьих темпов. Пара якунчиковских бойцов буквально забросила меня на задний диван. Простреленная нога полыхнула такой болью, что на пару секунд окружающий мир схлопнулся в черное пятно.

Рядом без малейшего энтузиазма угнездился Фигнер. Он сверлил взглядом заклепки и кожаные панели.

— Ее Императорское Высочество еще не успела вменить мне в обязанность сохранность вашей жизни, — процедил он сквозь зубы, — а вы уже лезете в железное брюхо без конной тяги. Многообещающее начало службы.

— Зато никаких жалоб на рутину.

— Я рассчитывал пережить хотя бы первый час без риска свернуть шею.

С переднего сиденья раздалось презрительное фырканье Кулибина:

— Юноша, если ваша шея пасует перед механикой, ей необходима тряска. Да и плохо вы знаете Саламандру, если надеялись не свернуть себе шею.

Вот же вредный старикашка.

Фигнер уставился на клубящийся пар:

— Этот автоматон чадит и смердит спиртом.

— Оно работает, а не чадит! — оскорбился изобретатель. — Извольте чувствовать разницу. Чадит бракованная печь, а машина — трудится!

Черепанов спрятал улыбку. Преодолев трассу Тверь-Москва, он превратился в укротителя, понимающего повадки металлического зверя через металл.

Машина рванула с места.

Разумеется, никакой плавности. Короткий рывок, глухой выдох из-под кожуха, после чего аппарат покатился. Больничные ворота исчезли позади, оставив нас наедине с ночным городом.

Первопрестольная встретила явление чуда молчанием. А затем грянул хаос.

Поворачивающий навстречу извозчик на порожних санях, узрев надвигающуюся железную будку без лошадей, дернул вожжи с такой силой, что его кляча едва не прокляла весь род людской. Мужик истошно завопил о нечистой силе. Заметив сопровождающего нас якунчиковского охранника с фонарем, он сбавил громкость, перешел на матерщинку и суетливо сдал в сугроб, имитируя уступку дороги высокородным господам.

У ближайшей подворотни местный дворник вскинул метлу на манер ружья, затем судорожно перекрестился.

— Немцы железного дьявола с цепи спустили! — во всю глотку заорал он в темноту.

Кулибин сходу вскипел:

— Почему сразу немцы⁈ Русский пот, русские мучения, русские колдобины, в конце концов! А черт неизменно немецкий.

Откуда-то вынырнула стайка вездесущих мальчишек. Двое неслись параллельным курсом, третий поскользнулся, шлепнулся, вскочил и завопил о самоходной карете. Рявканье охранника заставило их шарахнуться в сторону, однако погоню они не прекратили. Просто увеличили дистанцию до безопасной, чтобы и чудо рассмотреть, и оплеуху не схлопотать.

Черепанов пилотировал виртуозно. Перед поворотами сбрасывал давление, ухабы форсировал с глубоким пониманием возможностей машины. Кулибин ворчал по инерции, без реального недовольства.

К особняку Якунчикова мы подкатили без катастроф. У купеческих ворот царило понятное оживление.

— Стой! Кто такие⁈ — гаркнули из-за забора.

Черепанов остановил машину. Один из дозорных, разглядев лишенную конской упряжи стальную коробку, выдал такую многоэтажную конструкцию, что Кулибин уважительно поцокал языком.

— Хорош, вот прям хорош, — оценил старик.

— Отставить пальбу! — рявкнул появившийся Якунчиков.

Купец заметил своих людей, которые нас сопровождали. Он выскочил на мороз в накинутой поверх домашней одежды шубе. Якунчиков переводил ошарашенный взгляд с пыхтящего чуда на меня, потом на Кулибина и Фигнера.

Он засуетился отдавая распоряжения. Тяжелые створки распахнулись.

Автомобиль плавно вполз на освещенную фонарями территорию, пробираясь сквозь строй вооруженных людей, безуспешно пытающихся скрыть суеверный трепет. Фигнер и Семен совместными усилиями вытащили меня наружу. Нога пульсирующей болью напомнила о том, что тряска в стальном коробе является паршивым методом лечения. Следом Черепанов ловко вытащил Кулибина с его персональной коляской.

Якунчиков игнорировал нашу суету.

Он пожирал глазами агрегат. Коммерсант оценивал социальный эффект. Загипнотизированная дворовая челядь, забывшие об оружии охранники, остолбеневшие служки. Купец инстинктивно знал где запах денег. Или это винный выхлоп его заинтересовал?

— Ну-с, Григорий Пантелеевич, — подал голос Кулибин, устраиваясь поудобнее и одергивая плед на коленях. — Жду ваших предложений по наименованию, давно обещали название дать. Нельзя же в бумагах вечно писать: «самодвижущаяся четырехместная коляска с винным двигателем». Пока мастеровой это выговорит…

Я скользнул взглядом по клепаной броне кузова, зависающему над машиной пару.

Впервые за эти последние сутки я улыбнулся по-настоящему.

— Название, Иван Петрович, я уже придумал.